Часть 38

Сонхва неловко, очень искусственно улыбнулся Юнхо: — Ты познакомишься с ним, как только придёшь в себя окончательно. — Да, но… — чуть замялся тот. И вдруг рассыпался целой серией вопросов: — Какой он? Кто он? Откуда он? Ещё кто-то со двора? Быстро взглянув в сторону Хонджуна, точно проверяя, не собирается ли тот отвечать сам, Сонхва медленно покачал головой: — Нет, наоборот. Он моряк, родился на островах, которые раньше принадлежали нашей стране, но потом семья увезла его в столицу Мироха, там он и завербовался во флот. Наш язык знает с рождения, но… — мгновение помолчав, Сонхва добавил: — Он другой. Почему-то Хонджуну показалось, будто Юнхо от слов Сонхвы испытал облегчение: по крайней мере, улыбаться тот стал куда шире прежнего, да и смотрел уже скорее с надеждой: — Хён, он тебе понравился? — Юнхо-я… — Нет?.. — заметно расстроился тот. — А Минги? — Что «Минги»? — явно не понял вопрос Сонхва. — Понравился ли он Минги? — Нет, понравился ли тебе Минги, — сдерживая смех, сжал губы в тонкую ниточку Юнхо: похоже, отлично уже знал о проведённой этими двумя вместе ночи и даже считал возможным шутить на этот счёт. — Конечно, понравился ли он Минги, хён! Зачем мне спрашивать то, что я и так знаю? Ты бы ещё про Сана спросил! Сонхва нервно сглотнул. На этот раз брошенный им сторону Хонджуна взгляд явственно отдавал паникой. Неужели и с Саном тот уже успел развлечься? Спрашивается, где только нашёл время? Впрочем, с точки зрения количества жизненного опыта Сан намного опережал остальных омег гарема, так что вряд ли стоило беспокоиться о нём так же, как, к примеру, о Минги: если бы что-то было не так, Сан бы уже пришёл к Хонджуну с жалобой. Обещал прийти. Даже если Сонхва втайне развлёкся и здесь, пока всё нравилось самому Сану, Хонджун считал возможным лишь расстраиваться в целом, что его лично вновь обошли стороной. Может быть, немного поревновать, как поначалу он ревновал Минги — но ни в коем случае не запрещать тем спать друг с другом, как запретил в случае с Чонхо. В конце концов, Сан подобного запрета, явственно для него больше ставшим бы похожим на наказание, не заслужил ничем. Сонхва же… Если бы Сонхва попытался что-то сделать с Юнхо, не дав тому окончательно восстановиться, Хонджун бы, пожалуй, разозлился. До тех же пор… Он уже начинал привыкать к тому, что в его отсутствие омеги неминуемо попытаются развлечь друг друга не только общением. — Да, он понравился Минги, — торопливо кивнул Сонхва, явно пытаясь замаскировать собственную предыдущую настороженность. — Очень понравился, пожалуй. — Тогда всё нормально, хён, — заверил того Юнхо. — У Минги чутьё на людей. — Которое и привело его на Арену? — холодно приподнял брови Сонхва. Разумеется, Юнхо даже не подумал с ним соглашаться. — А потом привело сюда! — возразил он, но дальше продолжать не стал: точно так же искоса глянул в сторону Хонджуна и замолк. Ох уж эти омежьи секреты… Качая головой, Хонджун отодвинул опустевшее блюдо и неторопливо поднялся. В конце концов, вряд ли бы ему удалось услышать ещё хоть что-то новое, а работа всё же ждала. Как, к сожалению, не ждал и портной. — Сонхва-я, — обернулся к тому Хонджун, уже сделав несколько шагов к выходу. — Как закончишь здесь, возвращайся в малую гостиную, портной должен прибыть туда. — Как прикажет господин, — слишком уж быстро поклонился Сонхва. — Мне прежде закончить с омежьей зоной и покоями для нового омеги?.. «Как и планировалось вообще-то ранее», явственно читалось в его интонациях, однако так и не прозвучало вслух. Тем не менее, обсуждения чётко выраженных словесно приказов Хонджун недолюбливал в принципе; вдобавок, разве нельзя было заняться покоями уже после портного?.. В чём вообще была срочность? Сонхва выглядел так, будто эта срочность действительно была, однако Хонджуну по какой-то причине следовало бы осознавать её и так; по крайней мере, Сонхва явно не собирался ничего объяснять. И здесь, похоже играли не последнюю роль какие-то омежьи секреты, но допытываться, какие именно, у Хонджуна не было сил. Честно говоря, вместо этого очень тянуло работать. — Потом с этим закончишь, — буркнул Хонджун. — Сначала портной. Юнхо-я, я зайду вечером… По крайней мере, постараюсь. — Обязательно заходи, — слабо улыбнулся тот в ответ: было похоже, что попросту устал и жевать, и даже в целом бодрствовать. По крайней мере, глаза Юнхо заметно закрывались словно сами собой, стоило тому не шевелиться едва ли с десяток секунд. Сонхва же, явственно отстраняясь, лишь молча обозначил поклон и более ни звуком не сопроводил уход Хонджуна, как будто бы тем самым подчёркивал степень своего несогласия с решением господина, но не противился тому в открытую. Тем не менее Хонджун мысленно продолжал ругаться с ним всю оставшуюся дорогу до малой гостиной: разве не мог Сонхва вслух сказать то, что подразумевал своим молчанием? Если считал по какой-то причине, что Хонджун неправ, почему не сообщил эту причину сразу? Чонхо прекрасно мог обойтись без личных покоев пару-тройку часов, как обходился без них ранее Сан. В омежьей зоне, в гнезде же, надобности никто из омег, казалось, и вовсе не испытывал. И тем не менее навстречу Хонджуну попадались слуги: Сонхва уже успел хорошо выдрессировать тех так, чтобы даже без присмотра работа не прекращалась ни на минуту. Несли мелкие, квадратные футоны со странными завязками; несли мягчайшие даже на вид шелковые подушки с рисунками джонго по ткани. Не менее дорогие матрасы; в чьих-то руках мелькнула игрушка сродни той собаке Минги, но куда новее и с иной, гораздо более острой мордой. Несли газовые завеси для балдахина, чтобы прятаться под ним от москитов; далее Хонджун всё же чаще отводил взгляд, прочь, к окну, очень навскидку подсчитав увиденному цену. Не ужаснулся, нет, — но оказался к тому близок: никогда ещё он не тратил на чьи-либо капризы столько вон, даже на свои собственные. Беден Хонджун не был, но меру в тратах знал, Сонхва же… оставалось надеяться, что, как и пообещал Хёнджин, тот действительно представлял себе, как управлять, а не только как потакать собственным и чужим омежьим капризам. Портной уже ждал его. Обложившись разрозненными кусками тканей, гоняя омежек-подмастерьев, вившихся вокруг с различными инструментами или даже почти ничем не отличающимися друг от друга по цвету мотками нитей, портной так укоризненно вздыхал, намекая на своё долгое ожидание, что ненадолго Хонджуну даже стало стыдно. Впрочем, стыд почти сразу переродился в злость, стоило ему увидеть уже практически готовый ханбок. Нет, на первый взгляд всё было в порядке… белоснежная ткань, правильный покрой, пошив. Однако верхняя накидка, всегда — всегда! — шившаяся в оттенках рода Кимов, в этот раз оказалась грязно-розовой, тёмной и полупрозрачной. В таком подобало бы красоваться омеге-Минги или, как старшему сыну, может быть, даже ещё в более тёмной, но никак не альфе иного рода, не господину его гарема! Реши взять с собой Хонджун не Сонхву, а Минги, пожалуй, мог бы случиться скандал. Боясь представить себе, что именно предложит портной сопровождающему его на самом деле омеге, Хонджун сдавленно поинтересовался: — Что это?.. — Церемониальный ханбок, господин… — грузно воздвигся на ноги тот и с усилием склонился в поклоне. — По последней придворной моде… — Какой шиксы он такого цвета? — с усилием воли переформулировал Хонджун, еле удержав себя в рамках приличий. — Почему не синий? — Белый символизирует чистоту помыслов, Ваша небесная светлость… — заюлил тот. Не выдержав, Хонджун рявкнул: — Накидка почему не белая, ну?! Не синяя хотя бы? В конце концов, не впервые он одевался именно у этого человека, и какими бы ни были их отношения, как бы они ни спорили, таких очевидных ошибок ранее ещё не случалось. Ни разу Хонджуну не предлагали откровенно омежий покрой; ни разу не предлагали цвет чужого рода. Вот здесь уже, чувствуя его ярость даже в воздухе малой гостиной, звенящем от горящего дерева, портной наконец побледнел и опустился на колени, болезненно скривившись, потянул лоб к полу. — Недосмотрели, Ваша небесная светлость, — жалко заныл он. — Перепутали! — Кого с кем? — мрачно осведомился Хонджун. — Думаю, я догадываюсь, — тихо, почти нежно прозвучало от двери; при первых звуках этого голоса только было приподнявший голову портной покрылся красными пятнами и рухнул обратно так, словно у него вдруг подломились руки. Очень по-доброму, очень… хищно скаливший зубы Сонхва медленно, шагом профессионального танцора, проплыл от двери по направлению к ним и остановился, совсем немного не доходя до портного. — Как обычно, ты пытался выяснить, с кем пойдёт господин, заранее, так? — мягко, сочувствующе спросил он. — Так, так!.. — пустив слезу, торопливо закивал портной. Мелкий, трусливый человек; воспользовавшись возможностью не марать о него руки самому, Хонджун наблюдал за его реакцией со стороны. Разумеется, так это и происходило обыкновенно; давно зная их размеры, при дворе лишь периодически обновляли мерки, и Хонджун, всегда посещавший любые мероприятия в одиночку, даже не задумался, распространяется ли это теперь знание и на его омег. Почему-то он считал, что портной предложит подогнать под размеры Сонхвы нечто готовое в цветах рода господина, однако… — Чьё имя тебе назвали слуги? — наклонился к портному Сонхва. — Минги! Минги-сси! — И этот ханбок?.. — Ошибка! Богами клянусь, ошибка! — Какой же тогда предназначался ему? — повёл бровью Сонхва. Не дожидаясь позволения, омеги вокруг засуетились и вскоре вытащили на свет явно не на Хонджуна пошитый ханбок в тёмно-синих цветах, уже куда больше подходивший альфе, чем предыдущий. Однако Хонджун бы в нём утонул. — Ошибка, — вновь затараторил портной. — Как есть ошибка, это всё он!.. Его советы!.. — Чьи? — ласково осведомился Сонхва. — Кто предложил тебе одеть господина перед послами словно последнюю суку? Хонджун ошеломлённо моргнул. Того ли человека он видел сейчас перед собой, что и всё время доныне? Всегда казавшийся вежливым, почти ювелирно балансирующим на грани просьбы и приказа Сонхва на миг приблазнился кем-то иным: тёмным, злым, с грязным, распутным языком… Мгновенно в памяти всплыл Сан, его сильные руки и сладкий шиксов шёпот на ухо в ночи. Вздрогнув, Хонджун в самое последнее мгновение лишь удержал свой запах, только представив себе вновь Сана — и Сонхву, послушного Сонхву, вдруг ставшего ядовитым и сильным, уверенным в том, чего хочет… Портной молчал, и всё с той же ласковой улыбкой Сонхва пнул его в бок загнутым вверх острым носком своей маленькой шёлковой туфли. — Если ты считаешь, что без принца за спиной можно меня не бояться… — начал он, но, всё же не договорив, с сомнением оглянулся в сторону Хонджуна. На миг прикрыл глаза и вернул на лицо знакомую болезненную улыбку: — Назови мне имя. — Путаница, господин! — мгновенно очнулся портной и принялся кланяться земельно, точно возносил Богам молитву. — Всего лишь небольшая путаница, нам было сказано, будто Его небесная светлость возьмёт с собой мальчишку из выморочного рода, но одежды!.. Я прикажу высечь кнутом всех виновных!.. Поморщившись, Сонхва капризно цокнул языком. — Я не буду надевать то, что ты сошьёшь для меня, — протянул он. — Остальные тоже не станут. Явно мгновенно сообразив, чем грозит пренебрежение буквально всеми наложниками дворца, являвшимися, по сути, его основными заказчиками, портной снова побледнел и попытался подползти поближе. Выглядя как… как Хёнджин лет десять назад, другого сравнения Хонджун подобрать не смог, Сонхва брезгливо сделал шаг назад. — Имя! — бросил он. Одними губами портной шепнул что-то, и даже если Хонджун не сумел разобрать, то Сонхве, похоже, хватило и этого. Помедлив, тот качнул головой: — Встань. Неси ткани. Успеешь исправить до приёма — ничего не будет. Готового уже начать задаваться вопросами вслух Хонджуна Сонхва остановил просительным взглядом, да и весь остаток торопливой, нервной подгонки наживую тот казался необыкновенно задумчивым, снова превратившись из капризного, истеричного подобия принца в самого себя. Или, вернее, в того себя, каковым его знал Хонджун. Получасом или даже более спустя после окончания их короткого диалога слуги наконец доставили драгоценности. Несколько небольших, тёмного, хорошо отполированного дерева, сундуков, поочерёдно, пыхтя, занесли внутрь и с усилием водрузили на расчищенные заранее столы. — Какие украшения Ваша небесная светлость изволит использовать для приёма?.. — Портной заискивал перед Хонджуном изо всех сил; без плохого не случалось хорошего: наконец тот перестал указывать Хонджуну, как вернее одеться или какие кольца подобрать к тому или иному образу. Под подобранную на этот раз уже им самим прозрачную синюю парчу Хонджун передал портному лежавшие сверху в одном из сундуков нити жемчуга, собранного лучшими ловцами на солнечным отмелях его летней резиденции и на какую-то долю даже — им самим. Он неплохо нырял и изредка, отдыхая, примыкал к собственным же слугам, желая развлечься и, быть может, даже выиграть в их ежедневном соревновании на самую красивую жемчужину. Эти нити собирали из самых белых, самых мелких и наиболее ровных жемчужинок, однако, открыв следующий сундук в поисках чего-либо ещё, Хонджун наткнулся на совсем маленький, почти детский браслет тоже из жемчуга, но на этот раз куда более редкого — чёрного. Один этот браслет, вздумай Хонджун продать его, стоил бы во много раз больше тех ниток, что он же пустил на украшение ханбока, но собирали его долгие годы. Да и то, пожалуй, даже на тонкое запястье Сонхвы браслет оказался бы мал. С сожалением повертев тот в руках, Хонджун аккуратно примерил его к собственному запястью и с сожалением отложил обратно: следовало бы, вероятно, ещё взглянуть на руки Юнхо, однако казалось, что тому не подойдёт чёрный жемчуг. Зацепившись за мысль, в третьем сундуке Хонджун закопался в серебро и вскоре обнаружил искомое: тонкую, длинную, витиевато сплетённую цепочку даже не халазийскими мастерами, а кем-то из земель, лежащих далеко за Мирохом: там, в городе, называемом странным именем Риека, один из купцов Хонджуна оставил много золота в одной из местных лавок. Пожалуй, именно эта цепочка очень подчеркнула бы умозрительную невинность Юнхо: никаких камней, ничего лишнего, строгость и чистота. Сану же подошло бы золото. Для него Хонджун выбрал пару колец, явно сделанных изначально для альфы: две простые печатки с редчайшими тёмно-синими топазами, одинаковые на первый взгляд, но сделанные каждая на свой манер, пожалуй, хорошо бы подчеркнули его сильные руки. Однако если Сан ассоциировался в голове Хонджуна с золотом и сдержанностью, то Минги — исключительно с роскошью. Ему Хонджун выгреб и большую часть инкрустированных цепочек, и несколько совершенно разных, но очень ярких, очень заметных колец: да, он отдавал очевидное преимущество лишь одному омеге из шести, однако и Минги он забрал себе куда раньше остальных. Сонхва выбрал украшения сам. Мрачный, молчаливый, он то и дело поглядывал в сторону портного, и под его взглядом тот сразу же начинал шевелиться быстрее. Почти не зная ни Ёсана, ни Чонхо, для этих двоих подарки Хонджун брал буквально наугад: одному — подвески для ошейника, мелкие, сверкающие камнями точно живыми звёздами, другому — серьги: у Чонхо, Хонджун видел, были проколоты уши. Вместо обычных золотых серёг-колец Хонджун, повинуясь интуиции, со дна сундука достал переливающиеся всеми цветами радуги мелкие чёрные обломки небесного камня, неведомыми мастерами прикреплённые к петлям-замкам. Когда-то в Мирохе Хонджун выкупил их лично за огромные деньги и с тех пор хранил с неизвестной даже себе самому целью: в конце концов, кусок Небесного камня — для Его небесной светлости, разве не так? Почему-то ему казалось, что эти грубые, откровенно каменные серьги Чонхо всё же понравятся. Однако сам ничего из подобранного Хонджун отдавать не рискнул и перед окончанием примерки озадачил вручением неожиданных подарков Сонхву, тут же кинувшегося инструктировать слуг. *** После же Сонхва очень вежливо и с множеством велеречивых выражений напросился с Хонджуном в его кабинет и очень аккуратно, но с силой прикрыл за ними дверь. — Господин, — устало вздохнул он. Оглянувшись и поняв, что Хонджун уже по привычке занял собственное место за рабочим столом, Сонхва поспешил следом и уже знакомо опустился сбоку, на колени, у ног. — Здесь нас не услышат? Хонджун пожал плечами: даже если их — в первую очередь Сонхву, — везде сопровождала охрана, сейчас та осталась за дверью. Разумеется, какие-то отдельные звуки всё равно проходили сквозь цельное деревянное полотно, однако, если говорить вполголоса и следить за громкостью речи, вероятно, даже слухачам Сынгёля не удалось бы понять, что захотел сказать ему Сонхва. Кусая губы, тот потянулся к подолу халата Хонджуна и принялся нервно играть кисточкой. — Я знаю этого человека, — медленно, негромко и просто сказал он. — Того, чьё имя назвал Ан-сси. Ан-сси, как, немного подумав, вспомнил Хонджун, звали портного, и конечно же Сонхва помнил и имя его рода, и, вероятно, даже имя личное. Стоило ли вообще тому удивляться? — Ты уверен, что Ан-сси не врал? — всё же уточнил он. — Так быстро сознаться… — Господин о том, что Ан-сси сразу дал понять, что это не ошибка его подмастерьев, а чужая воля? — переспросил Сонхва, задумчиво дёрнув за кисточку. — Два варианта: либо в его интересах было сделать виновным кого-то другого… — Либо?.. — Либо тот, кто оплатил эту ошибку, настолько неудобен ему, что проще было сделать это именно так топорно и грубо, как и получилось в результате, чтобы неминуемо появились вопросы. — Вопросы?.. — повторил за ним Хонджун, чувствуя себя дурацким гулким эхом в горах. — Разве у господина не появились бы вопросы, почему ему предлагают омежий наряд?.. — мягко попенял ему Сонхва. — Имя, которое назвал Ан-сси… Этот человек — один из слуг, обычный лакей, который часто выполняет чужие поручения и просьбы за деньги. Но… — Но?.. — поторопил его, замолчавшего вдруг, Хонджун. — Но это один из людей господина, — вскинул откровенно несчастный взгляд Сонхва. — Тот, кто точно должен был знать, с кем господин будет на этом приёме. — То есть он кем-то подкуплен, — помрачнел Хонджун и сделал попытку подняться, но не смог: вцепившись в полу его халата, Сонхва не дал даже выпрямиться. Под этим нервным взглядом, при виде этой болезненной улыбки Хонджун начинал подозревать, что всё куда серьёзнее, чем казалось ранее. И так уже происходящее более всего напоминало ему не то шутовской балаган на ярмарке, не то неумелые омежьи интриги, однако… Кто-то подкупил его собственного слугу и с его помощью напугал портного так, что тот прямым текстом предпочёл сообщить Хонджуну, что угроза исходит из его собственного дома: напомнить очевидное! О Сынри, зарезанном кем-то в камере, он почти забыл к этому дню; почти забыл бояться, когда отравили Юнхо. Невидимая паутина плелась вокруг Хонджуна в его собственном доме, а он даже не щурился в попытке ту разглядеть!.. Минук-сси, занимавшийся осмотром трупа Сынри, тоже говорил что-то об обиженном омеге, потому что только у омеги нашлись бы причины вырезать и железы, и узел; здесь и сейчас Хонджун тоже думал об омеге. Минги, пересказывая события перед отравлением Юнхо, сказал, что тот подслушал что-то про какого-то омегу, и почему-то вслух решил, что речь о Сонхве. Впрочем, уже после этого Минги с Сонхвой не испугался сблизиться, стать… ближе? Провести вместе ночь? Было ли это уже после того, как Юнхо пришёл в себя, успел ли к тому моменту поговорить с ним Минги и выяснить, можно ли доверять Сонхве, или на его решение повлияло нечто иное? Однако, даже приложив усилия, Хонджун не смог вспомнить, когда что случилось, в точности, и оттого лишь сильнее тревожился. Всё вело к одному. Или, может быть, к большему; Сынри навредил Минги и, возможно, не только ему, но Минги перерезал бы тому горло одним движением, если бы захотел, если бы мог… Если бы мог, перерезал бы сразу, ещё тогда, в своих покоях. Предполагать же, что тот не осмелился на подобное сразу, но набрался храбрости позже, Хонджун уже не мог: в конце концов, это же был Минги. Появился ли Юнхо в его гареме после смерти Сынри или до неё? Юнхо, милый Юнхо, казавшийся последние дни слабым, хрупким, нежным омегой, в первые дни с готовностью хамил Хонджуну так, как не осмелился ни один другой придворный омега, а затем с готовностью разделся, чтобы защитить Минги. Этот же милый, слабый Юнхо работал с шиксовыми гигантскими злыми тварями, по ошибке называемыми собаками, каким-то образом пробирался в подземелья Арены и приносил Юнхо сладости. Мог ли Юнхо отомстить за своего друга? Ему бы не составило труда, по-видимому, пробраться в камеру, однако как раз у Юнхо бы, вероятно, не получилось перерезать горло одним движением. Ни Ёсан, ни Сан, ни, разумеется, Чонхо подозрений Хонджуна не вызывали. Сонхва же… Следовало, вероятно, приказать подать мясо и заставить готовить то именно Сонхву, чтобы проверить, как тот обращается с ножом. В камеры бы Сонхва попал без труда, однако… зачем? Тем не менее ни Минги, ни Юнхо не могли отравить самого Юнхо, и это заставляло Хонджуна всё сильнее беспокоиться об единственном оставшемся в его грустном списке омеге, по-прежнему сидевшем у его ног и продолжавшем держать его за край халата. — Он точно кем-то подкуплен, — убито подтвердил Сонхва, опуская глаза. — Я лично инструктировал слуг не далее как предыдущим утром и отправлял одного из них к портному; не того, чьё имя назвал мне Ан-сси. Господин… Может ли ваш презренный раб молить о последнем снисхождении? Хонджун сощурился, быстро осмотрел его фигуру, проверяя, не заболел ли тот втайне, не скрывает ли помутившее разум наваждение? Внезапный, резкий переход Сонхвы с неформально-вежливого стиля на церемонный, придворный, нескрываемо его удивил. — О каком ещё снисхождении? — недовольно бросил он. Тёмная, гладкая чёлка скрывала выражение лица уставившегося в пол Сонхвы; не выдержав, Хонджун поймал его за подбородок и заставил посмотреть на себя. — Какой раб? Ты перепил вина? Пожалуй, даже несмотря все омежьи ухищрения с внешним видом, тот всё равно казался необычайно бледным. Казалось, разожми Хонджун пальцы — и тот рухнет на пол, вниз лицом. Впрочем, глаза Сонхва всё равно отводил, даже наконец разомкнув губы. — Об одном молю господина, — сдавленно начал он. — Не говорите Юнхо-сси. Не говорите другим омегам. Скажите, что отдали меня… обратно. Или в Храм. Если в первое мгновение Хонджун решил, что тот просит не рассказывать никому о истории со слугой, и даже удивился, поскольку не собирался никому рассказывать и без дополнительных мольб, то уже во второе он ошеломлённо убрал руку и от неожиданности попытался отодвинуться. — Ты с ума сошёл? — почти брезгливо уточнил он у Сонхвы. — Ты думаешь, что я тебя… что? Раз за разом омеги принимали его за одного из тех альф, которых Хонджун презирал всей душой. Можно было понять Минги, боявшегося в те дни чуть ли не собственной тени, можно было понять Юнхо, в первую очередь боявшегося за Минги; можно было даже понять Сана, привыкшего в борделе неведомо к чему, однако Сонхва, уже давным-давно бывший при дворе, сталкивавшийся с Хонджуном, сопровождая принца, проживший у Хонджуна уже какой-то срок Сонхва — именно этот человек всё еще боялся… чего? Что Хонджун его повесит? Высечет плетьми? Убьёт? Скажет своим омегам, что убил того, кому те уже успели начать доверять? В конце концов, скажет Юнхо, что убил красивого хёна, заботившегося о нём с момента прихода в себя? На груди Сонхвы болтался, поблескивал выбранный им небольшой кулон — подвешенный за один из углов небольшой топазовый куб. Неожиданная огранка: это развлекались подмастерья еще лет десять тому назад, оттачивая умения, но Хонджун, увидев конечный результат, не удержался и выкупил себе, тоже тогда ещё не понимая до конца, зачем. Сам он в те годы украшений не носил, но на красивые вещи уже был падок… впрочем, как и сейчас. Только сейчас он коллекционировал омег. — Господин… — Сонхва сгорбился, точно пытался согнуться пополам, спрятал лицо за вновь свесившейся чёлкой. В голосе его Хонджуну вдруг неожиданно послышалось горе: — Я не проследил, и… Он не договорил: голос вдруг страдальчески сорвался. С интересом продолжая изучать его, Хонджун пытался понять: было ли это тщательно сыгранным представлением для одного-единственного зрителя, или же Сонхва искренне оказался настолько недоволен собой и настолько испуган возможными последствиями? — И?.. — поторопил его Хонджун. — И если бы ему приказали не испортить одежду? — Сонхва вдруг резко вскинул голову. В глазах его пылала ярость: — Если бы ему приказали отравить кого-то ещё, как Юнхо-сси тогда? Этот жалкий наложник не заслуживает снисхождения Его небесной светлости… Стоило Сонхве вновь перейти на высокий слог, Хонджун немедленно заставил его замолчать вновь, потянувшись к его губам и накрыв их ладонью. Ещё пару мгновений тот пытался продолжать, но почти сразу замолк и лишь продолжал немо сверкать глазами. — Твоё слово против его, — тихо, сам не понимая, зачем, но пытаясь успокоить Сонхву, начал Хонджун объяснять очевидное ему самому: — Ан-сси назвал тебе имя и наверняка назвал бы его и мне, стоило бы мне разозлиться хоть немного. Знаешь, что это значит? Одними бровями Сонхва просигнализировал ему короткое, раздражённое: «Ну и что?..». Усмехнувшись, Хонджун убрал руку, и его надежда себя оправдала: тот молча ждал ответа и больше не пытался заставить господина себя наказать. — А это значит, — устало продолжил Хонджун, — что тот, кто нанял этого лакея, либо непроходимый дурак, либо очень умён, и тогда… — И тогда этого лакея уже нет в живых, — мрачно договорил за него Сонхва. Лицо его вновь потемнело. — Что будет делать господин?.. Мгновение поколебавшись, Хонджун разглядывал брошенные черновики расчётов, но в который раз их уже игнорировать не осмелился. — Разберись сам, — приказал он. — Найди Уджи, обыщите дворец в поисках этого лакея, выясните, куда он ходил, кто его видел, когда и с кем. Если потребуется, от моего имени разрешаю обратиться к Гу-ниму. — Но… это же… — Сонхва вновь замолк и договаривать всё-таки не стал, сколько Хонджун ни ждал в тишине. — Иди, — устало приказал он. — Мне нужно работать. Если будут новости, держи меня в курсе. И выпусти мой халат уже, в конце концов, если тебе так нравятся эти кисточки, я тебе его отдам! Принеси мне другой! И кофе! Испуганно отпрянув, Сонхва спрятал руки за спиной и, вновь глядя куда-то в пол, поднялся. Молча, без единого звука, пятясь, выскользнул за дверь, и только лишь после его ухода Хонджун смог вздохнуть полной грудью. Хотя, возможно, всё это это было связано с налетевшим со стороны моря порывом холодного, знакомо пахнущего Юнхо ветра. Надвигалась буря. Точнее, как сказал Чонхо, шторм. Всё же Сонхва успел узнать Хонджуна слишком уж хорошо: полный, горячий кофейник принесли уже через несколько минут. Ещё через пять — второй халат. Снимая и передавая слуге тот, что был на нём, с кисточками, с приказом передать строго в руки Сонхве, Хонджун всё никак не мог согнать с лица дурацкую, нежную улыбку. *** В остальном же Хонджуна не тревожили совсем, но он старался не гадать, что бы это могло значить: отсутствие ли у Сонхвы новостей или, не дай шикса, слишком осмелевшую охрану, не пустившую того обратно? Пожалуй, стоило отдельно уточнить Уджи этот момент, однако… не теперь. Самое простое Хонджун сделал первым: разрозненные строки с выдержками из тех или иных расчётов для принца уже лежали на краю стола и ждали своего времени. Дальше пришлось заниматься нудным, тяжёлым и раздражающим. Искать и вытаскивать деньги в казну из ниоткуда Хонджун откровенно не любил и в очередной раз напомнил себе уточнить перед приёмом состояние первого казначея и стадию передачи его должности себе. Неожиданно кое-какие, совершенно вроде бы сторонние цифры показались ему неожиданно знакомыми — три мирохских тонны горючего мазута в бочках, еще две пороха, и что-то там по мелочам и вовсе в унциях само по себе не смущало, однако именно эти цифры, именно в такой последовательности где-то Хонджун уже видел. В выдержке отправленных в Храм товаров более ничего странного или примечательного не наблюдалось, и он отложил пергамент в сторону, хотя всё равно мучился и поглядывал в его сторону до позднего вечера. Закончив с государственными делами, он уже взялся было за свои собственные, собираясь перепроверить некоторые расчёты, как завыл ветер снаружи, хлопнул ставней, наконец приводя Хонджуна в себя. Свечи он зажёг на закате. От стоявшей на краю стола Хонджуна к нынешнему моменту осталась примерно половина; следовало закрыть окно и уйти к себе, пользуясь последней возможностью поспать хотя бы немного. Пусть его совершенно не клонило в сон, Великий Ван не простил бы ему попытки выспаться прямо перед лицом делегации на приёме. Поднявшись, Хонджун уже почти подошёл к окну, как новый порыв окатил его дождевыми мелкими брызгами и чуть было не ударил створкой в лицо. Пришлось воевать, закрывать с силой, а после — и собирать сдутые со стола пергаменты с отчётами по его собственным кораблям. И уже только минутой спустя, случайно мельком взглянув на одну из строк улетевшего слишком далеко под стол пергамента, Хонджун изумлённо выпрямился и тут же зашипел, болезненно ударившись о столешницу макушкой. Именно эта же последовательность цифр — три мирохских тонны дорогого вина в бочках, еще две — специй джонго, масло и еще немного — мелочей на пробу, числилась как свежий груз той самой принадлежащей Хонджуну тартаны. Той самой, на которую в порту обращал его внимание Чонхо. Потирая затылок и вновь заболевшее колено, Хонджун кое-как вылез из-под стола и уставился на пергамент вновь. Поморгал; поморгал ещё. Нет, бред какой-то. Просто похожие цифры; в голову лезли уже совсем странные вещи. Вероятнее всего, ему следовало отдохнуть и свежим взглядом посмотреть на этот же пергамент завтра. Скорее всего, ему показалось. Да ну показалось. Быть не могло. Со злости сунув пергамент в кипу, лежавшую справа, Хонджун подхватил подсвечник и поднялся, похромал прочь из кабинета. Усилием воли он выбросил прочь все неприятные мысли из головы: было время для работы, а было — для сна. В любом случае, даже если его подозрения вдруг оказались бы верными, он вполне мог бы разобраться во всём и утром. Привычно кляня лестницу, Хонджун наконец добрался до своего этажа и, не глядя по сторонам, ввалился в собственные покои. Только тут — в первую очередь благодаря повисшему в воздухе разочарованному цитрусу, — он вспомнил о данном им недавно обещании Минги и раздражённо сник, обнаружив пустую постель. Конечно, Минги его не дождался. Кого стоило в этом винить? Хонджун предпочитать винить лишь себя. В конце концов, разве он приказывал Минги оставаться здесь до утра? Или, быть может, уточнял, где это — «здесь»? Вновь загудел ветер; пришлось закрывать ставни и здесь. Ненавидя себя и слишком торопясь, Хонджун два раза чуть было не прищемил пальцы замком, и последнюю створку закрывал оттого слишком долго — а потом и не закрыл совсем. Сначала ему показалось, что тёмная, широкоплечая фигура, устроившаяся в сэйдза… или в некоем её подобии, на пёнсане снаружи — это и есть Минги, до сих пор ждущий там, где получил приказ господина, в полумраке, под дождём и пронизывающим ветром. Однако, всмотревшись, Хонджун всё же осознал, что силуэт снаружи не дотянул до Минги как минимум ростом. Как максимум же… Всё-таки захлопнув створку, Хонджун похромал наружу. Ветер сразу выдернул дверь из рук, придавил к стене; устроившийся же на пёнсане в чёрной, насквозь промокшей одежде Чонхо казался невозмутимым, будто вокруг царил дневной летний штиль, и внимательно рассматривал бушевавшее в сумрачной дали море.