Часть 44

Храм провозглашал, что укус — это навечно. Считалось, что брошенный альфой меченый омега умрёт от нехватки феромонов если не в первую же течку, то в одну из следующих. Боги заповедали альфам кусать только одного омегу за всю их жизнь. Хонджун, разумеется, знал, что в в этих россказнях нет ни слова правды. Любой бы при дворе знал, кто потрудился бы открыть пошире глаза: у кого-то в гаремах обнаруживались только меченые омеги, а затем тех передаривали, отправляли в Храм, в слуги, в рабы… Омеги выживали, пусть и не все из них — но мало ли опасностей имелось для бывших наложников, вдруг оказавшихся безнадзорно свободными? Поэтому Хонджун так заставлял того же Минги надевать ненавистный тому ошейник каждый раз при выходе за пределы крыла: посчитав ничьим, того забрали бы с полным правом. Да, Хонджун перевернул бы весь дворец и всю столицу, но нашёл бы его — но не слишком ли бы поздно?.. За время, потребовавшееся бы на поиски, Минги могли бы укусить, связать, ощенить, — в конце концов, вернуть на Арену или убить. Тем, у кого были деньги и власть, позволялось многое; чернь же в большей своей части верила навязанным глупостям и придавала слишком много значения тому, что на деле не стоило ни муна. Тем не менее Уён в число глупцов либо не входил изначально, либо… либо, раз начав, шёл до конца. Поначалу полыхнув страхом, в следующее мгновение его запах вдруг разом стал слаще и нежнее, почему-то напомнив Хонджуну о проведённых с Минги днях в постели. — Кусай, альфа, — горячо выдохнул Уён; в голосе его чётко различима была недвусмысленно издевательская улыбка. — Укуси, и я отрежу тебе узел после первой же вязки. Внутри вновь полыхнула злость — и сразу же погасла, словно потушенная водой, под приливом неожиданно сильной волны возбуждения. Чувствуя, как кружится голова, Хонджун прижался губами к его железе, ощущая под нежной, шёлковой кожей призывно пульсирующую кровь. Слова омеги противоречили его же запаху: заткни Хонджун уши — и он бы ни за что не поверил в прозвучавшую в тот миг угрозу. Сладость омеги манила. В тех «Путешествиях…», что по утрам иногда читал Хонджун, если хватало времени, рассказывалось о растущих в дальних краях за тысячей морей цветках-ловушках. На первый взгляд прекрасные, сводящие с ума, те приманивали беспечных жертв, заставляли насекомых, бабочек или даже птиц подлетать слишком близко. Затем лепестки-створки захлопывались, а когда через день распускались снова — внутри не оставалось даже косточки. Говорили, что некоторые из тех цветков достигали в диаметре двух метров и с лёгкостью могли бы съесть неосторожного человека. Уён казался ему одним из тех цветков: ярким, манящим и очень опасным для всего своего окружения. — Кусай, — издевательски поторопил его тот, и, больше не думая ни секунды, Хонджун послушно сжал зубы. На язык тут же хлынула острая, явственно отдающая на вкус железом омежья кровь. Коротко вскрикнул Уён; всё его вмиг ослабшее тело сотрясла резкая, сильная дрожь. Не задумываясь, Хонджун подставил руки и поймал его, прижал к себе, в очередной раз где-то в глубине души непроизвольно удивляясь худобе и тому незначительному количеству усилий, что ему пришлось приложить, чтобы удержать Уёна на ногах. В следующее мгновение, слизав вдруг ставшую сладкой кровь, Хонджун поднял голову. Вдруг столкнувшись с недвусмысленной ненавистью во взгляде Сана, отступившего к стене и стиснувшего кулаки от злости, он чуть было сам не разжал от неожиданности руки. По-видимому, как раз Сан во все слухи, связанные с укусом, более чем верил, хотя уж в борделе-то как нигде ещё, на опыте должны были бы, по мнению Хонджуна знать, что всё это ложь. Однако не ложью оказалось нечто иное: будучи близок к гону, Хонджун вдруг начинал ощущать себя так, словно тот уже наступил — и одновременно точно знал, что этого ещё не произошло. Подступившее возбуждение подчинило его тело себе: явственно изменился запах, закололо тонкими иголками губы, само горло и от горла вниз разошлось обжигающим, неожиданно ласковым теплом — как запах его омеги, но не как сам его омега. На мгновение стало больно оттого, как свело желанием всё внутри, как вспыхнул огнём узел и напрягся, ткнувшись куда-то в бедро омеге, член. На секунду Сан подался ближе, явственно привлечённый запахом — и резко отшатнулся вновь. Спотыкаясь, он сорвался к выходу и чуть было не упал у самого порога. Бросив злой взгляд напоследок, Сан скрылся в коридоре и мгновением спустя лишь звуки нетвёрдых удаляющихся шагов напоминали о его недавнем присутствии. — Альфа… — нетвёрдо выдавил по-прежнему навалившийся на Хонджуна всем своим телом Уён. И вдруг затрясся в неожиданном приступе смеха, заполоняя чужие покои сладким запахом дома, постели, безопасности: — Шикса, т-ты д-действительно укусил!.. — Ты сам просил, — остывая, огрызнулся Хонджун. На губам остался привкус крови: он вновь облизался и спохватившись, наконец отвёл от выхода растерянный взгляд. С Саном он мог разобраться и позже, как бы ни тянуло бросить всё и устремиться следом; другая часть Хонджуна, однако, якорем была привязана к чему-то здесь, незыблемо и основательно. Словно бы действительно навечно. Боги… Шикса, что он сделал? Что натворил? Как он мог? Теперь ноги подгибались и у него. Уён продолжал смеяться в голос в его объятиях: запрокинув голову, от души, громко, демонстрируя свежий, наверняка обжигающий укус и явственно меняющийся запах, он, похоже, в первую очередь насмехался над самим собой. Хотел бы Хонджун уметь так же!.. Покрасневшая железа с размазанной и стекающей вниз, прямиком на ошейник, тонкой струйкой крови привлекла его внимание, и на этот раз он уже не смог отвести глаз. Повинуясь чему-то древнему в душе, что существовало годы, нет, тысячелетия и передавалось от предка к предку, тому неосознанному, природному приказу, которому он отказывался подчиняться в любое другое время, Хонджун наклонился вновь и провёл языком, своей слюной залечивая рану. Считалось, будто лишь тогда укус заживёт без проблем, когда альфа сам позаботится о нём — о нём и об омеге. Под ухом у Уёна, почти под волосами на затылке, было красное пятно, спускавшееся вниз, под одежду. Не парша, проще — будто расчёсанный напрочь укус москита: до тёмных точек под кожей. Поначалу заметить его мешали волосы, но теперь, стоило Уёну откинуть и повернуть голову, подставляясь вновь под его неконтролируемо жадный рот, пятно тут же оказалось в поле зрения. Шикса, работая языком, вновь укорил себя Хонджун. Что же ты натворил?.. Омегу стоило показать Каю и, наверное, не отходить от этих двоих дальше, чем на шаг: если в предыдущие разы дело кончалось неодобрением, то теперь, вероятно, могло бы и дракой. Хуже всего было, что сил хоть на мгновение отстраниться в себе Хонджун не ощущал совсем; он никогда не думал, что укус влияет на альфу так. Этот шиксов мальчишка, этот щенок с безнадёжным взглядом принадлежал ему. За это Хонджун готов был драться сейчас с кем угодно, включая самого Уёна; ему отчаянно требовалось получить доказательства собственного права, в чём бы те ни выражались. Одних сцеплённых вокруг пояса Уёна рук Хонджуну не хватало совершенно; не хватало и языка на его железе. — Айщ, — вновь рассмеялся Уён и, пользуясь тем, что руки его вновь оказались на свободе, раскрытой ладонью попытался отодвинуть голову Хонджуна в сторону. — Щекотно, альфа! Хватит! — Кровь течёт, — раздражённо возразил ему Хонджун и попытался вновь приникнуть к железе. — Да и пусть, — явственно развеселился Уён. — Ты же потом всё равно меня на виселицу? Вместо объяснений Хонджун зарычал на него, но, в отличие от остальных знакомый ему омег, Уён не испугался ни на мгновение. Только широко, словно вновь издеваясь, растянул губы в усмешке: — Ну а что, альфа? Зачем тебе вор? Как будто Хонджуна могла бы напугать перспектива двоих наложников-воров вместо одного. Впрочем, дело было даже не в этом; признаться честно, дело было совсем не в этом. Два последовательных знака — три, если считать прикосновение, — сделали Уёна своим. Кем-то сродни Сану, кого с определённого момента Хонджун уже считал частью своего гарема и не видел ни единой возможной причины, что могла бы заставить его сейчас передумать. Мысль о новой драке с омегой лишь возбуждала его, как и воспоминание о недавней угрозе и последовавшем за ней приказе укусить. — Поздно, — мотнул он головой. — Ты мой. В усмешке Уёна, как и в глазах его, вдруг появился холод: — Тебе так нужен Санни, альфа? Стараешься оставить его при себе любой ценой? «Санни», по-видимому, всё-таки был Рёсан, то есть Ёсан. Не беспорядочно сбежавший от них ранее Сан; и тем не менее Хонджун всё ещё считал, что Сан, настоящий Сан, шлюха из борделя, был ему нужен и важен куда больше неудачливого храмового вора. — У меня еще пятеро… шестеро, — поправился он, — кроме Ёсана. Ты думаешь, я из-за него тебя укусил, что ли?! Восклицание вышло неожиданно даже для него самого слишком обиженным, что, разумеется, не осталось незамеченным для Уёна. Вскинув брови, тот уставился Хонджуну в лицо: — А какие у меня есть ещё варианты, альфа? Скажи, что ты просто захотел меня, и я отрежу тебе узел на самом деле! Объективные доказательства возбуждения Хонджуна, по-прежнему прижимавшиеся к его телу, Уён отчего-то либо игнорировал, либо всё же считал целиком и полностью последствиями укуса. Исключительно в теории нечто подобное тот должен был испытывать и сам, однако пока Хонджун лишь ощущал уже исчезающий след возбуждения в его запахе — и ничего кроме. Тем не менее, несмотря на угрозу, в целом не то чтобы Уён был неправ: да, разумеется Хонджун хотел его в тот момент, но вовсе не желание сделать этого омегу своим заставило его в конце концов оставить метку. Наоборот, скорее принципиальное, злое желание проследить самому, чтобы этот шиксов мальчишка поплатился за всё, что сделал, чтобы изнутри увидел то, на что посягнул так, будто пытался действительно забрать своё. В конце концов, за угрозу Сонхве — вот ради чего укусил его Хонджун. Виселицы ему казалось недостаточно. В своём умении справиться с этой шиксовой тварью он уверен не был, но в глубине души поддался вызову — «кусай, и я отрежу тебе узел» — как поддавался, ведя когда-то корабль носом навстречу волне. Море невозможно было подчинить и сломать, но с морем можно было найти общий язык и стать его частью, сломать же омегу мог бы любой. Хонджуна же брал азарт приручить Уёна, заставить того полюбить ненавистное и тем самым отомстить с лихвой. О Ёсане в тот момент Хонджун не думал вообще. Ни мгновения. В ответ он просто пожал плечами: — Виселица для тебя звучит как снисхождение. — О, — ядовито сощурился Уён. — Альфа думает, что наказал меня участью хуже смерти? Привязав меня к тому же гарему, к которому принадлежит Санни? Дав видеть его каждый день? Провести с ним течку? — Течку Ёсан пообещал мне, — со вздохом напомнил тому Хонджун. — За твою жизнь, к слову. Мгновение Уён, казалось, колебался. Затем решительно мотнул головой: — Если не я, то… Если он сам решил, пусть. Лишь бы не один. Ты знаешь, что он любит, альфа? — Откуда?.. — удивился Хонджун, явственно начиная терять нить беседы. В ответ Уён лишь поморщился: — У тебя есть какая-то ещё комната, где бы так не воняло другими омегами? — Зачем?.. Уён уставился на него так, словно сомневался в его умственных способностях. В общем и целом, опять же он был прав: несмотря на запах самого Хонджуна, смешанный с явными хлопковыми оттенками, в покоях ощутимо пахло Минги. В конце концов, ему те и принадлежали. Увлекая к выходу Уёна, в этот раз Хонджун успел лишь убрать руки с его поясницы, как пришлось подставлять их вновь. Коротко переступив с ноги на ногу, Уён запнулся и, покачнувшись, начал завалиться куда-то вбок. — Щибаль, — тяжело выдохнул он, вновь оказываясь в объятиях Хонджуна и не совершая даже призрачной попытки отстраниться. — Альфа, неси меня. Что-то подсказывало Хонджуну, что идти сам Уён всё же мог, но всё та же злая мстительность заставила его наклониться ниже и — не взять на руки, нет, но перекинуть того головой вниз через плечо. Мгновенно ожив, Уён заколотил по его спине и заду раскрытыми ладонями; на миг приостановившись, Хонджун отогнал прочь мысли о Чонхо и понадеялся, что того не окажется сейчас в его кровати. Двух… таких омег он бы сейчас не потянул. — Альфа! — возмущённо выдохнул Уён. Вынося его в коридор, Хонджун столкнулся со смеющимся взглядом охранника и поначалу даже растянул уголки губ в ответ, но потом вспомнил про извлечённый Уёном из ниоткуда кинжал и рассердился вновь. А если бы Минги не оказалось рядом? Сана? Самого Хонджуна? Если бы Уён решил бы напасть в тот момент, когда рядом никого не было? — Доложи Уджи-сси, что ты уволен, — бросил охраннику Хонджун и с удовлетворением увидел его мгновенно бледнеющее лицо. — С ним я поговорю позже сам. Увижу тебя в своём крыле ещё раз — повешу. — К-как прикажет господин, — торопливо поклонился тот и попятился задом в сторону лестницы. — Быстрее! — рявкнул Хонджун. — И передай, чтобы вместо тебя прислали другого! Охранник полыхнул ненавидящим запахом, но сразу же опомнился и, кланяясь снова, забормотал извинения. Цокнув, Хонджун отпустил его жестом и двинулся по коридору дальше. Уён за его спиной ожидаемо притих. Минутой спустя, свалив того на собственную кровать, хвала всем Богам, пустую, Хонджун уставился ему в лицо. Здесь куда больше пахло им самим. Другими омегами тоже, но живущим в помещении пахло тем неизбежнее, чем больше тот проводил в нём времени; Уёну же, по-видимому, пахло Чонхо. Принюхиваясь к подушке, тот вдруг забыл о своём возмущении и мечтательно сощурился: — Вкусно пахнет. Почему они у тебя все такие вкусные?.. — Потому что, — буркнул Хонджун. Если бы от него зависело хоть что-то, хотя бы запахи омег, было бы, пожалуй, куда проще. — Доволен? — Абсолютно, — протянул Уён, распластываясь на кровати во весь рост, раскидывая руки в сторону так, точно примерялся, сколько человек сможет уместиться рядом с ним. — Раздевайся, альфа. — Что?.. — растерялся Хонджун. О реакции собственного тела он не забыл, но в большей степени умудрялся то игнорировать: возбуждение больше всего походило на обычное, испытываемое между гонами, чем на вызванное чьим-либо циклом. Может быть, лишь ощущалось несколько настойчивее: в обычное время, разозлившись, он наверняка бы уже отвлёкся и переключился на другое. Теперь же его тело вело себя так, точно рядом всё время был омега… На миг, осознав, что забыл про укус, Хонджун почувствовал себя идиотом. Совершенно немыслимым образом Уён умудрялся его отвлекать и сбивать с мысли, а потом отвлекать и сбивать снова. Лукаво усмехнувшись, Уён сел и странно, почти нечеловечески выгнувшись, завёл руки за спину. Секундой спустя рядом с ним оказался ещё один кинжал, а потом — ильсонская, блестящая острой гранью, метательная звезда. Ещё одна — из рукава. Третья — из второго. Выглядя безоружным, Уён тем не менее из ниоткуда умудрился вытащить ещё и кожаный кнут с ручкой, едва умещавшейся в ладони. Следом свет увидела маленькая, плохо завёрнутая в тряпицу коробочка; осторожно откинув верхнюю часть ткани, Уён поправил крышку и куда более бережно опустил ту рядом с кучей собственного оружия. — Порох, — деловито пояснил он в ответ на изумлённый взгляд Хонджуна. — А в другом отделении — яд. По вполне предсказуемой ассоциации Хонджун проследил мысль до Юнхо и стиснул зубы. Искоса глянув в его сторону, Уён на мгновение задумался и, соскочив с кровати, понёс всю стопку в сторону, к рукописям. Замер у полки. — Не беспокойся, — не поворачиваясь, хмыкнул он. — На нас не подействует. — Почему?.. — Всё просто, — Уён тихо, неожиданно расстроенно рассмеялся. — Эффект тот же, что и от укуса. Рассчитано на альф, но. Сейчас-то мне оно зачем? Само собой всё вышло. — Для чего он тебе?.. — имея в виду яд, удивился Хонджун и зачем-то шагнул ближе. Уён обернулся. Улыбнулся коротко, пронзительно, почти зло: — Чтобы иметь союзника там, где его нет и быть не может. В Храме. В борделе. На рынке рабов. — Ты и там был?.. — О Храме и борделе Хонджун мельком что-то слышал от Ёсана, но на этом рассказы того об Уёне и закончились. Но рабы? — Я много кем был, альфа, — бросил тот. — Но всегда возвращался к Санни. Что бы ни случилось. — А что случилось в этот раз?.. — Хонджун шагнул снова, не в силах сопротивляться внутреннему зову. — Мать, — ровно отозвался Уён. — Заболела? — Нет. Такой же ублюдок-альфа, как и ты, решил, что она платит недостаточно в казну и должна платить втрое больше. На солдат. На войну. У неё один сын, а берут за троих!.. Сорвавшись, Уён вновь отвернулся. Помолчал пару мгновений: — Когда повесили Гонпиля, мы только обрадовались. Я ушёл, чтобы не вешать на неё ещё больше налогов. Кёнмину шесть! Он у неё один, и больше никаких мужчин в доме! Она не должна платить за троих! Хонджун сглотнул. Несмотря на всю эмоциональность, помимо общего сочувствия или, возможно, недовольства, природу которого он отказывался сейчас обдумывать, услышанное отдалось в его памяти некоторым эхом, точно повторением чьих-то ещё слов. Не теми же самыми словами, даже не той же самой историей, но цифры, цифры… Цифры Хонджун помнил даже во сне. — Какая провинция?.. — медленно уточнил он. — Самак-до, — резко бросил Уён. — Пустыня. Самак-до тянулся широкой, длинной полосой вдоль всего южного приграничья с Джонго. Левее между ней и морем вклинилась северная часть Ильсона, с севера же от Карата и Мироха отделяла та самая Великая Халазийская пустыня, одновременно являвшаяся и горем страны, и её благом. Пустынные шахты кормили их всех — и съедали большую часть их ресурсов. Нравы в Самак-до же были… провинциально-грубые, и, как любая провинция, от текущей моды в обществе тот отставал на много лет. От законов — тем более. — Я посмотрю, — пообещал Хонджун, пропуская всё же после недолгих колебаний мимо ушей «ублюдка». — Куда?.. — протянул Уён. — В окно? Не слушая ответа — которого, впрочем, и не последовало: Хонджун, осенённый озарением, что ещё один омега совершенно не представлял, с кем именно имеет дело, ошеломлённо молчал, — Уён принялся раздеваться. Казавшийся состоящим из одного огромного намотанного на тело полотна, его наряд оказался вдруг неожиданно… элементным. Хонджун заинтересованно вгляделся: грубо, без умений, но с фантазией сшитое одеяние делилось на штаны сродни облегающим шароварам и тесной, складчатой короткой, подпоясанной камисы с длинными рукавами. В складках, по-видимому, и пряталось оружие. — На меня смотри, альфа! А не туда! — в голосе Уёна слышалась растерянная злость. Подняв голову, Хонджун вдруг обнаружил его совершенно голым и уставился, разглядывая его тело и удивляясь двойственности испытываемых ощущений. С одной стороны, в это мгновение его не тянуло так ни к одному из собственных омег, как к одному Уёну, с другой же… Хонджун готов был на крови поклясться, что не считает того привлекательным. Впалые глазницы, тощие узкие плечи, загоревшая худая грудь и выступающие рёбра. В отличие от Минги в первые дни — никакого рельефа, хоть как-то скрывающего недоедание. В отличие от Сонхвы, явно старавшегося блюсти фигуру — никакого изящества. В отличие же от Юнхо… худоба. Юнхо просто был худ от природы и явно не гнался за иным впечатлением, не пытаясь уравновесить рост силой. Тощие ноги, выступающие тазовые кости, кажущиеся свежими синяки на бёдрах, плечах и локтях точно от злых пальцев, красные пятна там и тут — Уён вовсе не казался ему привлекательным. И одновременно Хонджун не мог дышать, глядя на него. Не мог смотреть, чувствуя его запах: до дрожи тянуло или уничтожить, разорвать, поглотить — или обнять, связать, успокоить, и он всё никак не мог определиться, чего бы хотел сейчас больше. — Я смотрю, — коротко отозвался он. Он действительно смотрел. Уён поднял ладонь к груди. Под его удивлённым взглядом коснулся светло-коричневого соска, покатал между пальцами: — У Санни чувствительная грудь. У меня нет, но поначалу он способен кончить только от этого, вот так, если оттянуть и сжать совсем немного сильнее, без боли. Несмотря на собственную браваду, Уён дышал уже глубже, быстрее, и запах его изменился тоже, став заметно слаще. До того висевший небольшой аккуратный член принялся заметно твердеть; либо Уён врал и ему нравились или прикосновения к соскам, или, возможно, нравилось заниматься этим под взглядом Хонджуна, или… Или укус влиял и на него. Всё вместе, решил Хонджун, глядя, как рука Уёна спускается ниже, к члену и играючи проводит кончиками пальцев по стриженной тёмной поросли. — Санни любит, когда я держу его член вот так. — Уён обхватил ствол полураскрытой ладонью. — Грею его. Я… ненавижу. Хонджун понятия не имел, зачем — из-за чего — тот рассказывает ещё и о себе, но всё же был за это благодарен. В глубинах его разума вырисовывалась идея, пока медленно, лишь неловкими штрихами, но с каждым словом, с каждым движением Уёна, образ становился всё чётче и притягательнее. — Санни нравится рот. Сначала на кончике, потом глубже и глубже, и ему нравится лежать, когда всё делают другие. Он быстро устаёт в течку. Проследив погладившие головку, а затем спустившиеся до основания пальцы Уёна, Хонджун сглотнул неизвестно откуда взявшуюся слюну, стараясь не представлять себе описанную картину. Шагнув ближе, он моргнул и на обратной стороне век всё же увидел растянувшегося поперёк старого футона вспотевшего полуголого Ёсана и Уёна с головой меж его ног. Шикса. — Что ты делаешь? — резко бросил Уён. Распахнув глаза, Хонджун неожиданно обнаружил, что стоит в считанных сантиметрах и уже, сам того не замечая, тянется к телу Уёна. — Альфа! — вскрикнул тот, и Хонджун, развернувшись, потащил его за собой в кровать, по пути получив пару лёгких, слабых ударов. — Щибаль, выпусти меня, ублюдок! Вместо того, чтобы ронять того обратно на кровать и, словно насильник, наваливаться, обездвиживая, сверху, Хонджун извернулся и улёгся на спину сам. Не выпуская рук Уёна, опираясь на пятки, сдвинулся выше к подушкам, и потянул того к себе на колени. — …и твой шиксов дворец, и твою охрану, и тебя самого имел!.. — тяжело дыша, закончил монолог Уён и удивлённо воззрился на него сверху вниз. Похоже, всё-таки ожидал чего-то другого. — Рассказывай дальше, — предложил ему Хонджун, жалея, что для полноты совпадения с представленным себе образом не успел всё же раздеться. — О чём?.. — Про Ёсана? — намекающе вскинул брови Хонджун. Хмурясь, Уён поёрзал и вдруг под внимательным взглядом почти вмиг раскраснелся и, крепко сжав зубы, уставился куда-то в сторону. Парой секунд молчания спустя, ощутив промокающие тонкие штаны под распахнувшимся халатом, Хонджун осознал причину его неожиданного смущения. Не то чтобы он до этой секунды в принципе предполагал, что Уён способен смущаться хоть перед кем-то, помимо Ёсана. — Ёсан любит быть сверху, — коротко сообщил тот и замолк вновь. — А ты? — Хонджун на пробу опустил ладони на его бёдра, и Уён не возразил ни словом, ни жестом. Наоборот: член его дёрнулся и затвердел окончательно. Прервал молчание тот лишь спустя несколько секунд неловкой паузы, в течение которой Хонджун ощущал лишь, как вновь напоминает о себе его собственное возбуждение и, прикрыв глаза, пытался обуздать себя. — И я, — буркнул Уён. — Какой шиксы ты всё ещё одет? — Сними?.. — предложил Хонджун, без проблем вместе с его весом сверху вскидывая собственные бёдра. К завязкам халата он потянулся, но снимать и его пока не стал: садиться пока было… невыгодно. — Я?.. — повернулся Уён и задрал брови. В ответ же на попытку Хонджуна всем своим телом намекнуть, что нужно делать, вслух фыркнул и потянулся к поясу его штанов. Напоказ медленно, издевательски, в течение минуты или двух развязывал совсем слабо затянутый узел, пока, наконец не сжалился и не потянул ткань вниз по бёдрам. Только тогда Хонджун разрешил себе улечься обратно. Оказавшись снаружи, член Хонджуна мокро и громко шлёпнулся о живот и тут же потёк. В основании уже краснел узел, к которому Уён немедленно потянулся рукой. Той же, которой только что трогал себя. Прикрыв глаза, Хонджун столкнулся в мыслях с совершенно мимолётной ассоциацией и сдавленно, прикрывая глаза, чтобы не видеть соблазна, уточнил: — Ты… принимаешь что-нибудь? — Зачем?.. — всерьёз удивился Уён. Сжал пальцы на его члене и, оценивающе цокнув, повёл вверх ладонью. — Щенки, — выдавил Хонджун и вновь стиснул зубы. Закрыл глаза. — Мне не нужны щенки. У него травили даже пустых омег; даже с учётом собственной неготовности к… экспериментам подобного рода, Хонджун подозревал, что попросту сойдёт с ума от беспокойства, реши кто из его омег вдруг ощениться. Понести щенков? И то, и другое звучало странно и неправильно. — А, это, — хмыкнул Уён. Приподнявшись выше, он одним движением скользнул на член не ожидавшего подвоха и оттого начавшего как раз внутренне расслабляться Хонджуна. Сюрприз оказался неожиданно сильным; не менее сильным оказался тот факт, что Уён себя переоценил и свою способность держаться на ногах, по-видимому, переоценил тоже. Внутри он оказался неожиданно тесным, узким, но проглотил его головку жадно и вдруг жалко, давясь стоном, рухнул вниз до конца, то и дело сжимаясь изнутри от боли. В ответ ему непроизвольно рыкнул и сам Хонджун: вроде бы Богами созданный специально под омежью сцепку узел стиснуло и свело так, что пальцами в ноги Уёна он впился со всех сил, явно оставляя тому очередные непрошенные синяки. Дёрнувшись, Уён попытался было подняться — и не смог. — Альфа… — растерянно позвал он. Бесполезно: Хонджун переживал свои собственные чувства и не отпускал его ни на мгновение. Да, с каждой секундой Уён расслаблялся изнутри, пока ощущения не показались Хонджуну более-менее переносимыми, но и после этого ничего не изменилось. — Выпусти меня, альфа! — выплюнул Уён. Большим пальцем Хонджун погладил его бедро и мстительно ухмыльнулся. Теперь картина в реальности полностью совпала с той, что он представлял себе минутой назад. — Не двигайся, — нарочито спокойно попросил он. — Рассказывай дальше. Раздражённый Уён, явно до сих пор считавший, что преимущество на его стороне, осознав наконец, что происходит, уже нарочно сжался изнутри.