Часть 45

— То есть вот так?.. — сощурился тот и, не сводя с лица Хонджуна пристального взгляда, провокационно провёл языком по внутренней стороне щеки. На что он намекал? Что готов принять его член ещё и таким образом?.. Или — только таким, взамен вязки? Однако Хонджун вовсе не собирался его отпускать. Ничего не говорило ему о том, что Уён собирается сбежать: наоборот, дрожа от явного нетерпения, тот определённо намеревался получить от Хонджуна максимум возможного удовольствия. Насколько искренним было желание Уёна объяснить ему, как вести себя с Ёсаном, Хонджун угадывать не брался, но даже теперь, фактически лишенный возможности двигаться, Уён всё равно держался за эти объяснения, пусть и злился на него очень заметно. Пальцы Хонджуна по-прежнему впивались в его бёдра, не давая подняться, сняться с ещё не раздувшегося узла, и всё, что Уёну оставалось — сжиматься изнутри то ли в попытке вывести его из себя, спровоцировать срыв и вязку, то ли в желании добиться собственного удовольствия. — Вот так, — укусив себя за внутреннюю сторону щеки, чтобы сохранить невозмутимый вид, согласился Хонджун. Такого он ещё не пробовал, и поначалу казавшаяся очень привлекательной идея лёгкого издевательства и проверки выдержки Уёна медленно начинала оборачиваться против него самого. Хотелось перехватить Уёна за пояс для устойчивости, перевернуть, выйти и вонзиться в его жаркое нутро снова, но ещё сильнее хотелось услышать, как тот попросит об этом сам — не «выпусти меня, альфа», не «убери руки», а «завяжи меня». «Возьми меня». «Пожалуйста». — Хорошо, — вдруг с ухмылкой согласился Уён, и на миг пригрезилось, будто глаза его блеснули шиксовым огнём. Сжавшись вокруг узла ещё, Уён коротко качнул бёдрами навстречу и слабо, приоткрыв рот, возбуждённо выдохнул. Какой бы незначительной ни казалась подобная стимуляция Хонджуну, похоже, Уёну хватало её чуть ли не с лихвой. — Ёсан, — напомнил ему Хонджун, сдвигая ладони выше. Непривычно маленький, тощий зад Уёна хорошо лёг в его ладони; под нажимом тот непроизвольно придвинулся ближе. Невозможность продолжать задуманное то ли разозлила того, то ли оборвала уже подкравшееся было удовольствие и оттого разозлила тоже. Уён пульсировал изнутри. Горячий, тесный и узкий, жадно вобравший Хонджуна в себя, он явно задался целью отомстить чем мог. Мог, к лёгкому сожалению Хонджуна, Уён немногое. — Ёсанни лучше в первый раз кончить быстро, — понизил голос тот. — Сначала он стесняется и прячется, но потом наконец расслабляется, раскрывается и сам раздвигает ноги. Ты бы видел его в гнезде, альфа. Мокрого, текущего, открытого и готового принять в себя мой член. Нет, этот шиксов мальчишка определённо знал, что делает: казалось, поддавшись просьбе — приказу — Хонджуна, он едва заметно ухмылялся и говорил таким сладким, таким восхищённым тоном, точно прямо сейчас представлял то, о чём говорил. Хотел того, о чём говорил, и отлично понимал, какой эффект его слова оказывают на Хонджуна. Да, Уён не мог двигаться на его члене, пусть и явственно того желал, но всё ещё мог заставить Хонджуна передумать. Стремление увидеть того корчащимся от невыносимого, неудовлетворённого возбуждения медленно разбавлялось и уравновешивалось жаждой удовольствия собственного. Однако Хонджун ещё держался за память об испуге Сонхвы, за память о ненависти в глазах Сана и об отчаянно-сдавленном шёпоте: «Кусай!». Как бы ни старался показать Уён, что происходящее не затрагивает его самого, а только одного лишь Ёсана, лишь его старание показать, каково быть с Ёсаном и как доставить тому удовольствие, где-то внутри того явственно пряталась от чужих взглядов тщательно скрываемая безнадёжность. Её природу Хонджун понять пока не мог, да и совсем не старался: в попытке защитить себя Уён выстроил вокруг кучу заборов и атаковал из-за них первым, в том числе предлагая себя, делая свою слабость своим же собственным оружием. В одно и то же время это и раздражало Хонджуна, и, пожалуй, даже восхищало. — Ёсан любит мягкие гнёзда. — На мгновение взгляд Уёна стал мечтательным, но, моргнув, тот почти сразу же вернулся к уже привычной и знакомой провокационной ухмылке. — Тебе стоит обратить на это особое внимание, альфа, чтобы он чувствовал себя в безопасности в пик течки. Щурясь, Хонджун изучил его глаза и не нашёл в них искренности: выражение лица Уёна, тон его голоса — всё противоречило его тёмному, внимательному взгляду человека, который всегда вынужден оставаться настороже. Человека, который ждёт удара даже во сне; с мстительной улыбкой Хонджун нанёс этот удар без сомнений: — У Ёсана уже есть хорошее гнездо. — Сам он не видел, но в этом тем не менее не сомневался ни минуты. — За это тебе стоит поблагодарить того омегу, которого ты только что попытался убить. Если, конечно, Сонхва вообще захочет с тобой разговаривать. — Не захочет?.. — растянувшиеся в улыбке уголки губ Уёна дрогнули. Ревнует, решил про себя Хонджун. Или, возможно, наконец засомневался в правильности своих действий. — И если тебя допустят к Сонхве остальные, — бросил он, точно добивая раненого. — Сонхва заботится об остальных наложниках и его любят. Минги теперь вообще от него не отойдёт, а Минги — боец Арены. — Да что мне эта Арена… — воинственно фыркнул Уён, но замолк, стоило Хонджуну крепче сжать пальцы на его заду. — А Минги — мой первый наложник, — выразительно намекнул, вскидывая брови, он. — Мне не понравится, если с ним что-то случится. — Да, но укушен-то я? — Уён казался нарочито невинным, однако ладонь его напоказ, отчётливо-фальшиво нежная, скользнула вдоль груди вверх, к шее. Не удержавшись, Хонджун проследил за ней голодным взглядом: Уён коснулся кончиками пальцев набухшей, покрасневшей железы с запекшимися уже следами зубов. — Здесь — я? Последнюю фразу Хонджун сначала не понял. Осознал уже спустя несколько секунд, уже непроизвольно потянувшись следом к его шее, ощутив под ладонью воспалённую шероховатую кожу. Уён не казался заразным; Ёсан не вёл себя с тем так, точно тот был заразен или в принципе как-либо бы отличался от себя обычного; пятна на теле Уёна в большей своей степени располагались там же, где кожа его золотилась загаром. Всё это заставляло Хонджуна не беспокоиться так, как, пожалуй, стоило — но всё ещё, всё ещё сразу после вязки он собирался отволочь того к лекарю и не выпускать, пока тот не скажет, что всё в порядке. Мнение же самого Уёна на этот счёт Хонджуна не беспокоило совсем. По пути, вероятно, следовало бы зайти в кабинет и забрать основную финансовую сводку по южной провинции и хотя бы бегло оценить ситуацию. В обычное время Хонджун не позволял себе заходить дальше, чем следовало бы всего лишь второму казначею: не позволял себе оценивать полученные результаты, обсуждать или даже осуждать их — не позволял себе думать. В последнее же время на себя приходилось брать лишнего всё чаще, и это… тревожило. Вдобавок Хонджун не мог не думать о том, сколько же он сможет свалить с себя на новых подчинённых, как и о том, сколько же новых обязанностей получит. Однако хотя бы это он мог отложить до следующего дня, хотя и терзало его нечто неописуемое внутри: то ли нетерпение голодного зверя, привыкшего проводить гон за работой, то ли разум и интуиция, подсказывавшие ему, что он попросту теряет драгоценное в текущих обстоятельствах время. «Здесь», в его постели, был Уён, но, даже несмотря на укус, приковать всё внимание Хонджуна к себе Уён не смог. Хонджун волновался за Сонхву, стремился погнаться за Саном, проверить Юнхо и, как бы он ни желал от себя это скрыть, встретиться вновь с Чонхо. О Минги же не шло и речи: его реакцию на укус Хонджун попросту не мог представить и оттого гадать откровенно боялся. Укушен был Уён, а не Минги или Сонхва; наравне с тем, как Храм представлял укус чем-то вечным, неизменимым и неотменимым, предполагалось, что укуса достоин только один. Единственный. Как родители Хонджуна: отец укусил мать и выбрал себе её одну, единственную омегу в своей жизни, а остальных отпустил. Звучало, когда об этом думал уже Хонджун-взрослый, а не Хонджун-щенок, несколько сказочно, волшебно и приукрашенно, однако гарема у его отца действительно не было. Дед же, хотя и имел пару десятков омег, казалось, вообще не помнил об их существовании, по надобности скорее посещая бордели в портах во время плаваний, чем возвращаясь домой. Укушенных омег у него, вероятно, не имелось вовсе — по крайней мере, Хонджун о подобном не слышал. Природа никак не мешала альфам кусать хоть сотню: против был в первую очередь Храм. Раньше Хонджун сказал был это как «против были Боги», но теперь он представлял себе всё совершенно иначе. Ещё совсем недавно Гочжон, предшественник нынешнего Великого Вана, вёл совершенно иную политику и почти не поддерживал Храм в его стремлении указывать людям, что делать в постели. Детей у Гочжона, несмотря на десяток укушенных омег в гареме, не было — по крайней мере выживших официально; Хонджун крайне сомневался, что тот, кого в Ильсоне выдавали за Вочжона, его сына, им являлся в действительности: будь это так, Вочжон не стремился бы пойти поперёк всему, что оставалось ему от отца. Те, кто управляли Вочжоном, те, кто вкладывал слова в рот бунтовщикам Халазии, требовали свободы рабам, свободы омегам — и это же по умолчанию значило разрыв всех существующих связей, как гаремных, так и брачных, отсутствие укусов в том числе: укусив омегу, альфа брал того под свою защиту, отвечал за того своей головой и становился его господином в том самом очевидном смысле, в каком муж становился господином своей жены. Уён для Хонджуна таковым не был, как бы ни пытался тот представить вслух обратное; чем дольше Хонджун разглядывал его лицо, пытаясь понять, всерьёз ли тот, тем заметнее тот начинал подрагивать. Маска самоуверенности плохо держалась на Уёне в те моменты, когда Хонджун гладил его шею и вёл пальцами по железе; да, Уён имел гарантию защиты, но, даже несмотря на её наличие, не являлся исключительным, первым среди всех — и, похоже, только сейчас начинал это осознавать. — И что ты сделаешь?.. — Хонджуну даже не потребовалось отвечать тому вслух, Уён засомневался и заговорил вновь сам. — Ты отдашь меня им? На растерзание? Изумлённо хмыкнув, Хонджун вдруг осознал, что тот сменил тактику: огромные, широко распахнутые глаза вдруг налились слезами, Уён поджал губы и резко отвернулся, запах его покислел и свернулся, точно забытое на солнце кобылье молоко. Бёдра его дёрнулись, и зад сжался вокруг узла. Не будь Хонджун уже непреднамеренно недоверчив, он бы купился. Теперь же он лишь продолжал касаться железы и словно бы размышлял вслух: — Минги прекрасно знает, что даже укус не сделает тебя выше него. Если уж его не сместил подаренный принцем омега, то почему бы это вдруг должно получиться у уличного оборванца?.. — Принцем?.. — медленно протянул Уён. Ядовито фыркнул: — То есть ты — не принц. Шикса, Хонджуна не должно было так задеть его показное разочарование — однако задело. Уён бил в ответ наверняка, внимательно следя за его реакцией на собственные слова и без остановки продолжив давить следом, как только почувствовал слабину. — Что, альфа, — усмехнулся тот, — хочется тоже власти? Денег? Красивых омег побольше? Принц выделил тебя, одарив омегой, но сколько продлится его милость? У тебя неустойчивые позиции… Не выдержав, Хонджун рассмеялся, и Уён мгновенно смолк. Лишь его встревоженный, испуганный взгляд беспорядочно метался туда-сюда, с лица Хонджуна на его рот, волосы, куда-то в сторону — и обратно. Всё же Уён бил наугад: от милости Хёнджина, пожалуй, единственным, кто среди всех придворных не зависел, был именно Хонджун: не с их общими детскими и взрослыми воспоминаниями и не с их сложными, но слишком доверительными взаимоотношениями. Нервничая, Уён бледнел так, что выступали синие жилки на лице, становились ярче, чётче тёмные запавшие от тревог и недосыпа глаза. Может, и от болезни?.. Тощий, слабый Уён казался жалким, но сопротивлялся до последнего, рискуя в любой момент пересечь незримую границу и всё же оказаться на плахе. Или не оказаться, с мысленным вздохом признался себе Хонджун, скользя ладонями вдоль его худого тела, ощущая его изнутри: он не смог бы сейчас отпустить Уёна никуда от себя, а лишиться его совсем казалось сродни тому, чтобы по собственной воле беспричинно отрубить себе руку или ногу — словно лишиться бы части самого себя. — В следующий раз думай, прежде чем говорить, — не глядя ему в лицо, посоветовал Хонджун. Под ладонями чувствовались выпирающие из-под сухой пятнистой кожи кости; весил тот едва ли не вдвое меньше тоже не слишком хорошо питавшегося на Арене Минги, а выглядел… — Когда ты последний раз ел? — Какого ху. — начал Уён и осёкся, когда Хонджун надавил всей ладонью на впалый, сухой живот. — Шикса, альфа, больно! Не трогай меня! Своими собственными руками Хонджун повесил на себя огромное количество забот и проблем. В другое время он бы уверил себя, что готов на что угодно, лишь бы развеять скуку — но он не скучал. Хонджуну нравилась спокойная, размеренная жизнь, но с каждым омегой, точно катясь с огромного склона, он лишал этого покоя себя всё с большей гарантией и надёжностью. Уён был худ настолько, что, чуть дофантазировав, под своей рукой сквозь его тело Хонджун почти чувствовал себя же; на пробу толкнувшись, он с изумлением ощутил под пальцами слабое, но всё же заметное движение где-то внутри. Уён зашипел. Несмотря на сопротивление вслух, он всё же не пытался оттолкнуть его руку и встать, хотя теперь его ничто не держало здесь. Ненависть в его глазах была той же природы, что и всё остальное, что тот демонстрировал Хонджуну с самого начала; казалось, что искренней в Уёне являлась лишь усталость. Шиксов мальчишка; несмотря ни на что, Хонджун его ужасно хотел. В том числе хотел себе, в глубине души с любопытством пытаясь представить, как выглядело бы это всё в другой раз, не разделяй их ненависть и недоверие; как весело они бы могли провести время друг с другом, как хорошо и приятно друг другу помочь. — На тебя вообще ничего не действует? — в голосе Уёна вдруг зазвучало отчаяние. — Как и на тебя, — фыркнул Хонджун. Ему почему-то стало смешно. — Патовая ситуация. — Ты играешь в шахматы?.. — вдруг вскинул брови Уён. — Не в го́? — И в то, и в другое. Хочешь сыграть? — Прямо сейчас?.. — тот намекающе поёрзал и вновь, сжавшись, зацепил в Хонджуне слишком чувствительное место, обхватил его собой и снова тем самым заставил переметнуться все его мысли исключительно к вязке. — Попозже, — «успокоил» его Хонджун и потянул ближе. — Расскажи мне ещё о Ёсане. Что ещё он любит? Мгновение Уён, словно не успев осознать вопрос, ещё с сомнением разглядывал его лицо, а потом вдруг хищно усмехнулся. — Он любит поцелуи, — шепнул Уён Хонджуну прямо в губы и хрипло, опалив горячим дыханием лицо, рассмеялся: — Скажешь, что «этот господин выше таких вульгарных вещей»? Запахло сладостью. Была ли это очередная провокация и чего пытался добиться Уён, Хонджун не понимал, однако после первого же вдоха любые риски вдруг перестали его волновать. Уён был слишком близко и одновременно слишком далеко, пах слишком вкусно и одновременно слишком слабо, обхватывал его член одновременно слишком плотно — и недостаточно, точно совсем не стремился получить большее. Хонджун сорвался так же, как сорвался с укусом, вся разница только и состояла лишь в том, что команду на укус он получил вслух. Здесь и сейчас же Уён подталкивал его взглядом, запахом, выжидающим выражением лица и всем своим льнущим ближе телом. Не выдержав баланса, Хонджун опустил одну из двух незримых чаш весов наугад, вплетя свои пальцы в волосы Уёна и заставив только склониться ниже и ещё ниже. Сухие, тонкие его губы оказались вдруг неожиданно жадными: если Чонхо действовал так, точно был уверен в себе куда больше самого Хонджуна, то Уён — точно нуждался в этом куда сильнее него. Точно всё это время чудовище, сродни тому, что давно и прилежно сидело на цепях в душе Хонджуна, требуя взять и сделать желаемое своим, Уён до последнего держал за одним из своих шиксовых дурацких заборов и вдруг выпустил его теперь. Поначалу лёгкий, едва заметный запах также потяжелел и усилился, заполнил собой комнату и вытеснил всё следы Чонхо: здесь Уён тоже был жаден, словно вода, пробираясь сквозь любую щель и занимая весь возможный объём. Первым же поцелуем Уён вымел из головы Хонджуна все посторонние мысли и заставил думать лишь об одном себе. От Уёна уже начинало пахнуть им самим, и этот запах не просто мешался в воздухе, становясь общим лишь в отдалении, но так пахла его кожа, так пах тот сам: чистой свежестью, но слабо, едва уловимо — знакомым до боли деревом. На вкус Уён отдавал деревом и собой, и это ещё сильнее сводило Хонджуна с ума, заставляло его цепляться за Уёна всё сильнее и не только принимать его жадные прикосновения, но и бороться за то, чтобы заставить Уёна принять свои. — Щ-щибаль, — простонал тот ему в рот, стоило Хонджуну качнуться навстречу бёдрами, сладко скользнуть внутри и снаружи, а потом снова внутри. — А-а-а, альфа! На попытку отстраниться Хонджун среагировать не успел, и только, хрипло дыша и облизывая губы, уставился на торопливо отстранившегося Уёна. Раскрасневшись, тот ещё мгновение разглядывал его в ответ странно затуманенным взглядом, точно колеблясь, а затем вдруг наклонился обратно вновь. Надавив меж лопаток, Хонджун заставил его улечься на себя всем телом, обнял обеими руками и, почти касаясь губами губ, вошёл в него до упора, до растянувшейся за краем узла горячей кожи, до длинной дрожи, прошедшей по всему телу Уёна до самых ног, до жадного, грубого всхлипа, он даже не понял, чьего именно — до тумана и бури в собственной голове. Поддаваясь ему, Уён лишь шире развёл ноги и прогнулся, настолько откровенно безмолвно подставляясь, что невозможно было выразить его действия ещё откровеннее никаким иным способом. В каком-то из смыслов они оказались так близко друг к другу, как не были близки еще ни мгновения предыдущей части вязки; Уён брал его в себя так же жадно и грубо, как и целовал: точно жаждущий в оазисе в пустыне, точно вечность голодающий — на пиру. В каждом движении Уёна проглядывало нечто отчаянное, безнадёжное, знакомое уже Хонджуну; то, как Уён гладил его тело, как касался бицепсов, груди, живота, шеи — всего подряд, точно не мог насытиться, как дышал им и как жалко жался губами к губам, точно боясь хоть на миг потерять контакт, — всё это заставляло Хонджуна хотеть его всё сильнее тоже. Спустя десяток-другой секунд, всё так же беспорядочно, грубо, они уже двигались друг другу навстречу, не заботясь ни о чем: забыв, что может навредить, Хонджун сжимал руки вокруг его слабого тела, не давая отстраниться, и входил в него, чуть ли не со всей силы вскидывая вверх бёдра. С явным нетерпением Уён двигался навстречу, не стесняясь быть громким, стонал и ныл, точно обиженный щенок, прося о большем, но единственное внятное, что срывалось с его губ, было «Альфа!». Альфа, то есть Хонджун, совершенно не пытался ему сопротивляться. Наоборот, когда стало совсем невмоготу, Хонджун перевернул их, перекатил на спину и, подцепив под коленями ноги, ускорился как мог, из остатков сил; под нажимами толчков Уён только и мог, что слабо, коротко стонать и захлёбываться каждым новым звуком, рвущимся из его собственного горла. Шикса, как же Хонджун его хотел — настолько, что каждое движение становилось всё сложнее и сложнее, всё тяжелее и больнее: ныл узел, без которого можно было бы обойтись в другой раз, но сейчас его тело считало, что вяжет своего омегу и пытается осеменить того, влить в его лоно своих щенков — и разумом Хонджун понимал, что это не так, но разумом действовать уже не мог. С каждым толчком он был всё ближе и ближе к краю, всё сильнее ощущая становящееся всё более и более настойчивой необходимость сделать всё как надо, всё правильно — и, когда всё стало уже совсем невыносимо тяжело, Хонджун вбился в него до конца, не обращая внимания на крик, и навалился сверху всем своим весом. Так он смог наконец дотянуться до шеи Уёна — и так, вновь сомкнув зубы на железе уже с куда большей силой, он наконец перестал сопротивляться неизбежному. Узел был… хорош. Давно Хонджун не ощущал себя настолько по-собственнически удовлетворенно, кончая: помечая своё во всех смыслах, он чувствовал, как вздрагивает и сотрясается в неожиданном оргазме под ним горячее тело, он слизывал вновь запятнавшую кожу тёмную, невыносимо сладкую кровь и не ощущал себя — собой. Всё частицы его тела, растворившись в небытие, на мгновение смешавшись с телом Уёна, перепутались с ними, и Хонджун вдруг перестал понимать, где кончается он, а где — Уён. Одно он знал точно: ему было хорошо. С каждым выплеском семени внутрь омежьего тела удовлетворение накрывало его снова и снова, и ответное ошеломлённо-нежное удовольствие заставляло крепче сжимать руки: это принадлежало ему и только ему, только его след имелся на этом теле и больше ничьим зубам не позволено было даже на миг оказаться рядом. Ничьей руке — притронуться; зло рыча, Хонджун поймал его обессиленно раскрытые губы и вновь излился внутрь его тела горячей струёй семени и замер, жмурясь и пережидая пик очередного удовольствия. *** Уён казался слабым. Его, неожиданно молчаливого, спокойного и не сопротивляющегося, Хонджун отвёл-отволок чуть ли не на руках к крылу лекаря, закутав в одеяло, поскольку смотреть на ту дурацкую одежду с лежащей подле нее кучкой оружия попросту не мог. По дороге наткнувшись на Уджи, он выслушал краткий доклад о замене двух охранников, отдельно не слишком вежливо прокомментировал причину этой замены и, отослав того сажать рис на горе Чогори, быстрым шагом двинулся дальше. Ожидаемо Кай ещё не спал и не менее ожидаемо оказался совершенно недоволен неожиданным визитом. — Это ж кого твоя неугомонная… — хромая навстречу, начал тот и изумлённо остановился, явно наконец-таки разглядев открывшуюся ему картину. — Никаких вопросов, — устало отрезал Хонджун и, аккуратно усадив омежий куль на единственное имевшееся здесь плетёное из виноградной лозы кресло, сам остался с ним же рядом. Ему буквально требовалось касаться Уёна, не выпускать его, и этот зов оказался сильнее инстинкта гона, сильнее разума, гнавшего работать и чуть ли не сильнее вообще всего, что Хонджун знал ранее. — Дядя Кай, не до того сейчас, веришь?.. Щурясь так, точно собирался уже что-то съязвить или выговорить, Кай уставился на них обоих. Не желая слушать очередные нравоучения, Хонджун безмолвно потянул вниз одеяло, обнажая и пятно на шее, и укус — и мгновенно оказался забыт. — Ну-ка, — Кай заинтересованно потёр руки, — ну-ка… Подойдя вплотную, он ухватил Уёна за подбородок и, заставив того задрать голову, с любопытством уставился на железу. — Свежая, — задумчиво пробормотал он. А потом вдруг резко вскрикнул: — Ты что же это, мальчишка, удумал?! Чувствуя, как брови от изумления сами собой стремятся слиться с линией роста волос, Хонджун уже собрался уточнить, не забыл ли Кай, кто здесь кто и какой шиксы ему запрещено кусать кого он хочет, как вдруг обнаружил, что претензии оказались адресованы совершенно другому человеку. Омеге. Уёну. Заметив пятна, Кай разжал пальцы и, зло отшатнувшись, затряс рукой — а Уён, впервые за последние минуты ожив, испуганно схватился за шею. — Это не… это не то, что вы думаете, — торопливо выплюнул он. — Это от солнца! Я бы не стал… заразным! Не к Санни! — К той… — начал Кай, заметно успокаиваясь, но закончить фразу не успел. Уже зная, что услышит, Хонджун перебил его почти сразу. — К Рёсану. Тот, который из Храма, — пояснил он и впился в Кая раздражённым взглядом: — Во-первых, да, это. Во-вторых, укус, и хотел бы я знать, когда меня отпустит и я смогу отойти от него хотя бы в другую комнату. В-третьих… дядя Кай, шикса тебя раздери, что ты смеёшься?! И в самом деле: поначалу явно сдерживавшийся, после объяснения Хонджуна Кай вдруг разразился громким смехом и согнулся пополам, в приступе восторга то и дело хлопая себя по колену. — Повешу, — зло посулил ему Хонджун. Фыркнув в последний раз, Кай разогнулся и принялся вытирать выступившие на глазах слёзы. — Кто выиграл? — поинтересовался он и в наступившей тишине вновь повернулся к Уёну. — Раздевайся, щенок. Тебе, конечно, не повезло, но из всех возможных вариантов считай, что этот был лучшим. Мог бы попасть в бордель, в Храм, провороваться… Издав непонятный звук, Уён едва заметно взглянул в сторону Хонджуна, точно проверяя его реакцию, но, как ни удивительно это было, смолчал. Хонджун мог поклясться, что тот сразу же начнёт хвастаться, что попадал уже во все перечисленные и вообще возможные в принципе передряги — но ошибся. Уён тревожно тёр шею и вновь тревожно и озадаченно пах ими обоими. Ни единого движения, чтобы встать и раздеться, он, разумеется, так и не сделал. В качестве безальтернативного намёка Хонджун потянул с него одеяло сам — и, послушно приподнявшись, Уён освободился и уселся обратно в кресло, подтянув ноги к груди, точно по какой-то причине старался казаться как можно меньше. — Укус, значит, — цокнул языком Кай. — Значит, не заразный?.. — Меня не любит солнце, — равнодушно, не поднимая головы, бросил в пустоту Уён. — Если не прикрыться и побыть под прямым светом, то потом вот так. Помогает алоэ и выходить наружу по ночам, но выбора обычно нет. — Подари зонтик, как у девок из джонго, — невозмутимо посоветовал Хонджуну Кай и, не прикасаясь, уставился на шею. — Хм-м… — Ты тоже спорил?.. — будто бы между делом, спокойно поинтересовался в ответ Хонджун. Кай рассмеялся в голос и горделиво погладил бороду. Подмигнул: — Если бы меня приняли, мог бы. Но староват уже для таких приключений. Хонджун нервно сглотнул. Пока он, забыв об изначальной цели вопроса, пытался уговорить себя, что ему показалось и Кай вовсе не имел в виду того, что Хонджун услышал меж строк, а вообще даже нечто иное, Кай уже вновь отвлёкся на Уёна. — Ты специально каждый раз всё хуже и хуже таскаешь? — хмыкнул он, разглядывая тощие ноги. Уён не шевелился, никак не показывая, что услышал заданный совсем не ему вопрос. Хонджуну же этот вопрос не понравился вдвойне, и зарычал он в первую очередь не из-за злости, а повинуясь всё тому же жадному стремлению, что заставляло его держаться как можно ближе к Уёну, удостоверяясь, что всё в порядке и что тот в безопасности. Вопрос Кая являлся недвусмысленным покушением на этот порядок — и своим раздражённым запахом Хонджун мгновенно смёл из помещения и все лекарские устоявшиеся запахи, и оба омежьих напрочь. Спина Уёна задеревенела под его ладонью, и в наступившей ледяной тишине Кай недовольно вздохнул.