Часть 47

— Почему это должен быть ты? — устало встретил его ответным ударом Хонджун. — Почему не Минги? Не Юнхо или Сан? Мгновение ещё Сонхва стоял молча напротив, заледеневший и точно высеченный из камня, тяжело сжимая в нитку губы. Показалось, будто Хонджун победил и оказался наконец свободен, отпущен на свободу невидимых цепей его взгляда и волен возвращаться к Уёну, однако, стоило Сонхве моргнуть, всё резко изменилось. — Почему он? — уже куда решительнее потребовал ответа тот. — Почему не мы? Чем он заслужил укус? Чего не смог дать господину никто из нас?.. Мимо, кланяясь, проходили слуги; в наступившем молчании Хонджун всё пытался и не мог подобрать слов, помимо непроизвольно рвавшихся на язык извинений за то, за что извиняться изначально он не собирался вовсе. Одно тянуло за собой другое, другое — третье, и он сам не понимал, как простое одолжение Минги привело его в текущий момент времени, к ситуации, когда он, Небо Престола, вынужден оказался оправдываться перед собственным наложником. Что же, куда более худшим для Хонджуна стало бы не оправдываться вовсе, безэмоционально думал он, без усилий выдерживая взгляд Сонхвы. По крайней мере, в текущей ситуации он мог понять причины подобной смелости, пусть и не смог принять их до конца. С одной стороны, не наложнику было решать за господина и всем им стоило бы знать своё место, с другой же — не тем человеком себя считал Хонджун и не тем альфой, чтобы суметь проигнорировать очевидную в распространившемся вокруг запахе заплесневелого шоколада боль. Глядя Сонхве в лицо, он точно наяву видел сейчас не его требовательную обиду, но то смелое выражение, с которым тот ответил Уёну, ту вызывающе вскинутую бровь в немом «да, выслуживаюсь и горжусь этим». Сонхва явственно старался заставить себя заметить делом, будучи в первую очередь подарен того самого дела ради, и не был замечен ни в интригах, ни в каких-либо неприглядных поступках ни самим Хёнджином, ни, уже после, Хонджуном. Да, ему, как и Уёну, говорилось, что Минги — важнее, Минги уважаемей здесь, любимей… И лишь Уёна, но даже не Минги, Хонджун затем укусил. Без лишних слов Сонхва заботился о его гареме так, как должен был бы это делать сам Хонджун и не мог по нехватке времени, и так, как должен был заботиться о младших старший омега; гнездо — в конце концов Сонхва даже сделал для них настоящее гнездо, до сих пор в глубине души поражавшее Хонджуна самим своим существованием. Одновременно ему и было любопытно взглянуть, и он боялся: как и течка, как часть течки, гнездо считалось чем-то… интимным. Священным. Тем, о чём почти не говорили при альфах. Сонхва, впрочем, похоже, подразумевал, что течку Ёсан, а соответственно, и Хонджун вместе с ним проведёт в гнезде. Сонхва, впрочем, не меньше, чем о других, заботился и о самом Хонджуне: кофе, одежда, завтрак и иные приёмы пищи, охрана — всё это ждало его приготовленным заранее каждый шиксов день, без единой ошибки, без единого промаха. Пожалуй, чтобы ответить на заданный Сонхвой вопрос, ему стоило бы для начала ответить на него самому себе. Что было такого в Уёне, чего не нашлось в остальных? Почему Хонджун не укусил Сана? Минги? Почему он ни мгновения не думал о том, чтобы пометить Сонхву? В его внутреннем свежесоставленном списке кандидатов на укус тем не менее Сонхва был бы далеко не в числе первых. Однако как бы Хонджун ни воспринимал Сонхву — наложником или слугой, испытывал за то он вину или нет, не имело никакого значения; почему Хонджун не укусил Минги?.. «Потому что Минги ненавидит, когда что-то касается его шеи», — тут же ответил он сам себе. Ошейник, губы — всё; Минги ненавидел любой признак плена. С Юнхо Хонджун пока ещё не был близок настолько, чтобы захотеть его оставить себе навсегда, Сонхва… мог отравить Юнхо, устраняя конкурента. Укус никак не спас бы Сана в том борделе, а позже казалось неуместным думать о том, кто потерял свой запах, ещё позже — ещё позже они почти не виделись. Вопрос об укусе Ёсана мог быть поднят лишь после его течки, о Чонхо — никогда («Никогда!» — горячо повторил себе Хонджун). Оставался Уён, пробудивший в нём злость близкого к гону альфы; лишь время могло показать Сонхве, что то, что тому казалось привилегией, для Уёна стало в первую очередь наказанием. Тем не менее Хонджун действительно сожалел о сделанном выборе. Пожалуй, если бы он мог в тот момент мыслить разумнее, то выбрал бы Минги. Дождался бы согласия Минги; вспоминать об отсутствии его запаха Хонджун не собирался, но вспомнил опять против воли. — Можешь считать, что я наказал этим сам себя, — буркнул наконец в ответ он. В следующую секунду губы Сонхвы дрогнули в холодной, болезненной улыбке. — Господин прикажет избавиться от него?.. Не веря своим ушам, Хонджун вгляделся в его лицо. Холодные интонации подтверждали его самые неприятные подозрения по поводу угрозы Юнхо. Если бы Хонджун не видел стоявшего напротив омегу, ориентируясь лишь на слух, он бы, пожалуй засомневался в собственной беспричинной уверенности в его непричастности. Тем не менее во всем облике Сонхвы читалась такая же искренняя боль, такое же несогласие, как и тогда в Сане, увидевшем укус на шее Уёна. Предложение Сонхвы стоило понимать как «я знаю, что господин прикажет убить Уёна, и я против, но я настолько послушен и хорош, что выполню даже такой приказ». — Да иди ты к шиксе, — фыркнул Хонджун и, подчиняясь вновь проснувшемуся внутреннему зуду нетерпения, протянул Сонхве руку, приглашая последовать за собой.— Пойдём. Очень медленно, почти робко, с зарождающейся на губах улыбкой Сонхва вложил свою руку в его и сделал первый шаг. Уместятся ли трое омег в его кровати, до сего момента Хонджун не задумывался, однако и чтобы прогнать хотя бы одного из них, ему пришлось бы приложить слишком много усилий в первую очередь к самому себе. Да, к Уёну его тянуло, однако и Сонхва с его болезненной гримасой, и Ёсан с его раздражённой преданностью Уёну казались ему не менее важными; не менее — а может быть, даже более. По крайней мере, ни Ёсана, ни Сонхву он не мечтал выбросить из окна в пропасть. Хонджун бы, конечно, не стал, но это совершенно не значило, что ему не хотелось. Уже издали он почуял смешанный омежий запах и вздохнул с некоей толикой облегчения: смертоубийством, пожалуй, не пахло, а вот здоровой долей злости — вполне себе. Похоже, главное, чем без него занимались омеги — это ругались. Впрочем, на вид открывшаяся ему картина казалась почти идиллической; уткнувшись носом в грудь неподвижно лежавшему Ёсану, Уён едва слышно мурлыкал. Если бы не игравшие на скулах Ёсана желваки и не запах в коридоре, Хонджун бы, пожалуй, даже мог поверить, что и их разговор также прошёл хорошо. Впрочем, на одно изменение он всё же наконец обратил внимание: Ёсан пах ещё сильнее, ароматнее прежнего, точно рядом с Уёном его тело наконец смогло расслабиться и отпустить, почуяв привычного партнёра и осознав, что наконец находится в безопасности. Если ещё на рынке Хонджун решил бы, что остались те самые дня три, что он предполагал в разговоре с Каем, то теперь… не более одного. — Чувствуешь? — одними губами спросил он Сонхву. Понюхав воздух, тот обеспокоенно кивнул: по-видимому, их опасения на этот раз совпадали. — Я тоже чувствую. — Ёсан даже не старался понижать голос, равнодушно уставившись в потолок. — Слышу, кстати, тоже… господин. Звучал он заметно мрачно; тем не менее стало понятно, что Уён действительно спал, не реагируя на внешние раздражители. Хонджун покосился в сторону стола и облегчением увидел пустые блюда, да всего одно, наполовину заполненное остатками мяса: похоже, либо не смогли доесть, либо Уён неожиданно вспомнил, что Хонджун просил слуг принести что-нибудь и для себя. При виде еды предсказуемо свело живот: в последний раз Хонджун ел ещё до похода на рынок, а после того — успел подраться, укусить омегу и связать его. Не выпуская руки Сонхвы, он забрал блюдо и потащил их к кровати. Заставив Сонхву опуститься на край, он устроил блюдо посередине и принялся неторопливо есть. — А раз слышишь… — закинув в рот мягкий, сочный кусок хорошо прожаренного мяса, Хонджун с наслаждением прожевал его и выпрямился: — То сколько до течки? — Дня два, — буркнул Ёсан. — И у Санни три, — задумчиво добавил Сонхва. Казалось, он уже не помнил, о чем спрашивал несколько минут назад и что не получил полноценного ответа, с лёгкостью переключившись на другую тему, но именно эта покорная готовность следовать тому, чему указывал господин, самого Хонджуна лишь тяготила. До сих пор Сонхва прощал ему абсолютно всё, исключая, пожалуй, попытки усердно работать, забывая о еде, однако до каких границ простиралось его желание быть замеченным и оцененным по достоинству? Чем Хонджун заслужил его преданность?.. Чем преданность Сонхвы заслужили его омеги?.. Впрочем, всё тот же вопрос ещё обязан был прозвучать вслух, даже, возможно, далеко не единственный раз. От самого Сонхвы, наверняка от Минги — и, вероятно, от кого-то куда менее заинтересованного на первый взгляд, но куда более любопытного. Почему-то Хонджун ставил на Чонхо. В крайнем случае — на заскучавшего в своём лекарском плену Юнхо. Тряхнув головой, он заставил себя отвлечься от еды, и неминуемо следом вновь привлекли его внимание рассыпавшиеся по обтянутой тонкой шелковой тканью груди Ёсана тусклые, сухие волосы Уёна. Проглядывавшие светлые пряди с первого взгляда выдавали в нём южанина — только там волосы насильно белили кислотой и осветляли кожу, выбрав именно так беречься от злого солнца; Хонджун всё же предпочитал головные уборы. В столице считалось, будто измени хоть что в облике — и Боги не узнают на том свете и не пустят в Сады Отдохновения; южан и вовсе за отличия веры в столице часто считали безбожниками. Южан и племенное кочевье. Две течки. Как Хонджун должен был справляться с двумя течками разом, шикса?.. Ещё был Сонхва. Был Уён, пахнущий им самим и своим запахом сводивший Хонджуна с ума так, будто сам Хонджун являлся здесь омегой. Остальные омеги, в конце концов! Хонджун действительно скучал по Юнхо, отказывался вспоминать руки Чонхо, беспокоился о Минги. Как он должен был успевать ещё и работать?.. Морщась, он отставил поднос. Гарем менял его; как он хотя бы самому себе должен был объяснить тот факт, что омеги начинали волновать его куда сильнее бессмысленной, бесполезной работы?.. Что бы ни делал Хонджун, новыми указами Великий Ван сводил его старания к пустому месту. Или, возможно, что бы ни делал Хонджун и что бы ни делал Великий Ван, жизнь всё равно ставила всё на свои места; невнимание же к омегам могло обойтись Хонджуну куда дороже, чем очередная переданная подчинённому ведомость. Лишь усилием воли и разумным пониманием, что сойдёт с ума за ночь, проведённую в одиночку в кабинете без Уёна, он заставил себя остаться на месте. Выработанные за всю жизнь принципы гнали работать, гнали доказать самому себе, что ещё не всё бесполезно, что Хонджун нужен, что то, что он делает, в один прекрасный день не занесёт песком южный пустынный ветер. Завтра. Пожалуй, ему стоило подумать об этом завтра, выспавшись, рассудительно и трезво, не просыпаясь в ужасе из-за Чонхо. По крайней мере, присутствие троих омег разом в его постели гарантировало Хонджуну отсутствие отвлекающих от сна вязок и спаривания любого вида или рода. Будь здесь только двое — Хонджун, пожалуй, рисковал бы, но в том числе по этой причине он и позвал с собой Сонхву; или затем, может, что хотел побыть и с ним рядом подольше. Сонхву он почти не знал — но, пожалуй, узнать его уже хотел. Многое изменилось за прошедшие дни, и омегу, вошедшего в его род почти слугой, он всё чаще видел странно, непривычно и пугающе равным, даже несмотря на то, что Сонхва, казалось, делал всё, чтобы добиться обратного. — Останешься на ночь? — предложил ему Хонджун и с трудом скрыл улыбку при виде его реакции. И без того большие глаза Сонхвы изумлённо распахнулись, став ещё шире, брови взлетели на лоб, и из приторно-сладкого облака лежавшего вокруг тяжёлого запаха исчезла вдруг едва ощутимая гарь. — Я?.. — растерянно переспросил Сонхва, ничем не напоминая того уверенного человека, что защищал себя перед Уёном. На кровати рассмеялся Ёсан, полыхнул сладостью специй: — Уён сойдёт с ума, когда проснётся. — Поймав проверяющий взгляд Хонджуна, он непривычно нежно усмехнулся: — Он поел, его сейчас даже кузнечный молот не разбудит. Ложитесь спокойно, Хонджун-ним. В противовес себе недавнему, себе последних дней, теперь Ёсан вдруг вернулся к старой, послехрамовой вежливости, словно разговаривал с незнакомцем. Одно лишь присутствие Уёна смогло заставить того подчистую забыть про существование инса́, а теперь, стоило Уёну заснуть, как перед Хонджуном вновь очутился омега, старавшийся казаться сильнее, чем он есть. В прошлый раз, отвлечённый всей этой историей с Храмом и Богами, Хонджун не вслушивался и в целом не имел желания в принципе обращать на Ёсана внимания более минимально необходимого, но теперь же… Течка Ёсана недвусмысленно подразумевала присутствие Уёна: Хонджун был далеко не так наивен, чтобы подозревать, что его хватит на две омежьих течки подряд. Да и на одну-то — это Минги оказался не слишком требователен и активен, но нормальному омеге явно потребовалось бы куда больше. В глубине души Хонджун сомневался, что хватит и Уёна, зато точно знал, что не хватит его самого: пренебрежение его собственной работой могли простить лишь в гон, но точно не в течку каждого отдельного наложника. Следовало бы подумать и о помощи с Саном, но для этого следовало изначально поговорить с самим Саном; завтра Хонджуна ждало слишком много дел. Именно сегодня ему определённо стоило выспаться. *** Разумеется, он не смог, хотя и изо всех сил пытался заснуть. Слишком аккуратно устроившийся под боком Сонхва, заснув, уже через несколько минут расслабился, растёкся туманным облаком по своему краю кровати и незаметно накрыл собою правый бок Хонджуна. С левой стороны, продвинувшись ближе, мирно посапывал ему в шею обнимаемый Ёсаном со спины Уён. В окружении глубоко спящих омег по нелепой случайности Хонджун оказался единственным человеком, у кого сна не было ни в одном глазу. Мучили мысли. Всё началось с того, что он подумал что-то глупое, вроде «омеги слишком вкусно пахнут вместе». Смешавшись, омежий запах переплёлся в нечто новое, куда более притягательное, чем ранее, по отдельности. От Уёна до сих пор — навсегда — пахло самим Хонджуном, и от этого совсем немного кружилась голова. Продолжая дневные размышления, когда его наконец никто не торопил, не мог подсмотреть выражение лица, Хонджун принялся представлять себе, как стали бы пахнуть после укуса все остальные. Сонхва, которого он до сих пор приобнимал за слишком тонкие, но неожиданно широкие плечи, наверное — сродни деревянным ящикам со снегом, в которых держали в ледниках куски шоколада. Ёсан, в запахе которого и так ощущалось нечто отдалённо схожее, пожалуй, утратил бы часть кусающей остроты, приобретя взамен свежесть. Юнхо окончательно был стал пахнуть морем, Минги — Минги таким Хонджун чувствовал после течки, и сладкий свежий запас цитрусового сока и влажного дерева одним своим воспоминанием прогнал последние остатки сна. Пожалуй, только Сана он представить себе не мог. Даже с Чонхо получилось проще: ещё сказывалась недавняя близость. Но фруктовые ноты Сана, которые Хонджун чувствовал издали сразу, но не мог припомнить сейчас, казалось, не подходили ему совсем. В отличие от самого Сана; Хонджуну нравился Сан, как, впрочем, нравились и остальные омеги. Спорнее всего — он повернул голову влево — он относился к Уёну, но не мог отрицать, что хотел того ещё до укуса. Хотел каждого из них, и будь у него таковая возможность, он обязательно укусил бы каждого из них, чтобы сделать их своими. Иметь право оставить при себе. Всех семерых одновременно. Моргнув, Уён горячо выдохнул ему в шею и потянулся. С тихим, едва различимым мурлыканьем он прижался ближе и крепче сжал руку, обнимавшую живот Хонджуна. Сразу стало легче и одновременно тяжелее вдвойне. Вместо того, чтобы пахнуть хлопком и сандалом, Уён пах домом. Счастливым, томным совместным утром, когда не нужно было никуда торопиться вставать, а солнце безуспешно пыталось пробиться сквозь завешенные окна. Чем бы пахли остальные?.. Всех семерых, надо же. Хонджун ошеломлённо уставился в потолок: могла же прийти в голову такая чушь! Не иначе как шикса наслала!.. *** И, разумеется, утро оказалось куда страннее, чем Хонджуну предвиделось изначально. Неясная, трудноопределимая тоска заставила его резко распахнуть глаза; не вскочил он лишь потому, что не посмел встревожить темноволосую голову, лежавшую на его груди. За то время, пока Хонджун спал, кое-что успело измениться: исчез со своего места Уён — вот что его разбудило: отсутствие запаха, — и, то ли замёрзнув неожиданно прохладной ночью, то ли затосковав в одиночку, на его место сдвинулся Ёсан. Всегда ведущий себя отчуждённо, отрешённо по отношению к Хонджуну, во сне он казался странно милым и нежным, точно перепутал его с Уёном. Нельзя сказать, что это не льстило Хонджуну; в конце концов, ему ни к чему было обещание течки, если бы та сопровождалась знакомой ненавистью и отвращением. Хотя бы запах его действительно не пугал Ёсана. Исчез и Сонхва. Впрочем, здесь Хонджун удивлялся уже куда в меньшей степени: по комнате плыл аромат свежезаваренного кофе, лежала приготовленная стопка одежды, где-то в коридоре охранник болтал со слугой, явно ожидающим разрешения сделать утренний доклад — всё шло своим чередом и Сонхва занимался своими делами. К сожалению, дела ждали и Хонджуна. С минуту он мучился дилеммой: постараться ли встать незаметно или сначала разбудить Ёсана и пожелать тому доброго утра. Второй вариант пугал его своей непредсказуемостью: всё могло закончиться как и неожиданной вязкой, так и обвинениями в убийстве Уёна и в попытках насильственной вязки; первый — свой невыполнимостью. Бедром Хонджун отлично чувствовал напряжённый омежий член и даже сквозь одеяло ощущал призрачный отзвук сладости смазки. Тем не менее, пусть Ёсан и стал ближе к течке, но ещё не казался несдержанно-нуждающимся, как должен был бы, по мнению Хонджуна, и оттого следовало сбегать прямо сейчас, если он всё ещё хотел заняться сегодня хоть какими-либо делами. Ещё одно останавливало его от простого и недвусмысленного побега: по опыту с Минги, кривому и неправильному, но всё же многому его научившему, Хонджун не мог даже представить себе Ёсана, просыпающегося в одиночку накануне течки. И без того все дни напролёт здесь тот, скорее всего… Хонджун остановился на середине мысли, едва сумев подавить смешок. Скорее всего, он ошибался; скорее всего, компанию Ёсану наверняка успел составить Сонхва. Возможно, Минги. Какие-то ночи Ёсан провёл у Юнхо. Может быть, не упустил своё и Сан?.. А может быть, Ёсан всё-таки оставался один всё это время, и, несмотря на совсем незначительную вероятность именно этой линии случившихся событий, Хонджун всё равно не мог заставить себя уйти молча, пока тот спал. — Ёсан-а. — Он постарался быть мягче: голосом запахом, рукой, коснувшейся его рассыпавшихся по груди волос неправильным отражением их двоих же с Уёном предыдущим вечером. — Пора просыпаться, Ёсан-а. — Не хочу, — пробормотал тот, но всё же шевельнулся и, судя по звуку, втянул носом воздух. Непривычный запах заставил его напрячься, и медленно, слишком медленно, Ёсан отодвинулся в сторону и вскинул на Хонджуна глаза. Во взгляде его действительно читалось подозрение. — Вопросы не ко мне, я сам только проснулся. — Хонджун попытался обезоруживающе улыбнуться, но, судя по настороженно-искусственному кивку Ёсана, не возымел успеха. — Я не знаю, где Уён, но, наверное, проснулся и встал с Сонхвой, нет, я тоже спал, нет, это ты сам придвинулся, я лежу на том же месте, и нет, мне нужно вставать и работать, пока ещё есть возможность. Хочешь есть? Пару мгновений Ёсан разглядывал его так, что Хонджун засомневался, слышал ли тот вообще хоть слово или просто моргал, ещё не конца проснувшись. — Хочу кофе, — мрачно отозвался тот в конце концов и всё-таки отодвинулся полностью, включая член, потеря контакта даже сквозь ткань с которым почти подтолкнула Хонджун двинуться следом, и сдержался он в результате с неимоверным трудом. Ещё пару мгновений помедлив, вдруг осенённый подозрениями Хонджун смерил быстрым взглядом уровень жидкости в кофейнике и рванулся с постели, путаясь в одеяле и спотыкаясь о каким-то образом попавшую под ноги подушку. Кофе следовало срочно спасать. Стоявший у стола Ёсан мгновенно утратил для него часть своей омежьей привлекательности. Конкурентов за кофе Хонджун не любил.