III

      Убаюканная ночной метелью стая спала, почёсывая сытые животы ― брат принёс так много гостинцев, что хватило и нам со Стервятником, и всем остальным. Мне не спалось.       В завываниях ветра мне чудилось хлопанье крыльев. Тень Большой Птицы миновала пустырь, накрыла собой Дом, окутала его, словно раздумывая, не вцепиться ли когтями прямо в сердце. Чернее снеговой тучи были её крылья, а когти уже вовсю царапали шифер на крыше. Сколько бы я ни зажимал уши, но этот цокот слышался внутри моей черепной коробки, отдавая болью в висках.       Рядом со мной спал Стервятник, тихо посапывая, не слыша этих кошмарных звуков, пока его тень уже хозяйничала на чердаке, распугивая местных крыс. Я отсчитывал последние мгновения покоя и, быть может, последние с ним. Он дышал — значит, я всё ещё здесь, значит, не исчез, не растворился во тьме, и могу пока просто лежать рядом. Я считал его вдохи, задерживая собственное дыхание на каждом выдохе, пока он мирно спал, не ведая, что с Изнанки вернулся Тень. Его волосы щекотали губы. Пахло мятой и полынью. Пахло Домом.       Пальцами я едва заметно коснулся его запястья, ощущая тепло кожи и биение пульса. Мне важно было запомнить, какой он сейчас тёплый, как спокойно спит. Может, это наша последняя ночь вместе. До тошноты страшно было осознавать, сколько я ещё не успел сказать ему, и вряд ли уже успею.       Из последних сил я сопротивлялся сну. Я обещал себе, что не дам Тени захватить мой разум. Не теперь. В этот раз мне есть за что бороться.       Хромая Птица спустилась с чердака, сложила крылья и, подпрыгивая, направилась тёмными коридорами в Гнездовище. Она была всего лишь сгустком тьмы, живой пустотой. Мысленно я запер перед ней дверь в стаю, потом вторую — ту, что вела в спальню. Мысленно зажёг нарисованные на простыни Шакальи знаки — мне верилось, что какой-то из них точно обозначает защиту. Они пылали белым пламенем и обжигали жуткую птицу, сдерживая её на пороге. Надолго ли?       Я воззвал к Максу, к его человечной стороне. Она должна была сдержать мрак на одну ночь, всего на одну. Сегодня мне так отчаянно хотелось верить, что наступит очередное серое утро, что стены не сложатся, крыша не рухнет, а тень Большой Птицы не прорвётся внутрь. И я верил из последних сил.       Мне снился сон, дивный сон, правда, я тут же его забыл. Сквозь сон я слышал, что меня кто-то зовёт. Невежливо будет не откликнуться. Я проснулся, потянул носом, улавливая родные тепличные запахи. Рядом спал Рекс, показавшийся в полумраке мне слишком взрослым. Три ноги на двоих, всё так же. На всякий случай я тут же ощупал себя ― вот тело не моё…       Горло сдавило. Я всё такой же бесплотный дух. И теперь, волей каких-то дурных сил, сильное тело, за которое я держался, изломано. Я не стал будить Рекса. Может, Жид что-то знает? Я осторожно выскользнул из кровати, стараясь не потревожить брата, постель скрипнула, но он только глубже зарылся в одеяло. И когда мы последний раз вместе с ним засыпали? Но нужно спешить. До подъёмного звонка слишком мало времени, а я снова на одной ноге.       Странно, но я легко вспомнил, как управляться с телом на костылях. Но что же всё-таки случилось с Лицом? Последнее, что я помнил — яркая вспышка боли и темнота. Я взлетел на знакомый этаж, ткнулся в знакомую дверь ― заперто не было. Внутри сидел измотанный Жид, склонившись над своими записями. На миг мне почудилось, что я перенёсся в те дни после своей смерти, когда прятался здесь, как призрак из старой книжки — невидимый, неслышимый, мучительно цепляющийся за реальность.       Жид поднял на меня воспалённые глаза. Осунувшийся, заросший.       ― А ты всё так же не спишь. Я вернулся.       ― Ты мне не кажешься? ― Жид медленно поднялся, словно боясь спугнуть видение, его стул отъехал назад с протяжным скрипом. ― Не снишься?       ― Приснишься тут, если ты ночами не спишь, ― заворчал я.       Он преодолел разделявшее нас расстояние в три шага, схватил меня в охапку и приподнял, и я тут же растерял свои костыли и ворчливость.       ― Я скучал, ― шептал я, уткнувшись в его плечо. ― Но у нас мало времени, нужно вернуть Лицо обратно до подъёмного звонка.       ― Макс, что мы наделали? ― голос Жида дрогнул. ― Мы виноваты перед Лицом, ты понимаешь?       Я отстранился, заглядывая в его покрасневшие глаза.       ― Я ничего не помню. Что мы сделали?       Жид тяжело вздохнул, потёр лицо ладонями.       ― Встретимся на нашем месте. Не сейчас. Отправляйся пока обратно.       Он привычным жестом заправил прядь волос за моё ухо.       ― Я ничего не принимаю, ― добавил он, поймав мой непонимающий взгляд. ― Знаешь, ― он притянул меня к себе и с жаром зашептал на ухо, ― мне уже это не надо, чтобы увидеть тебя. Я вижу тебя и так. Я скучаю. Сижу иной раз, разговариваю с тобой, а ты рядом, ― Жид расплылся в странной улыбке. Я решил, что это из-за того, что он опять мало спит. ― Я снова потерял тебя, и снова ты вернулся. Но какую цену мы заплатили? Что же мы наделали…       ― Так, ― я приложил палец к его губам, ― тихо. Давай встретимся на нашем месте. Но обещай поспать. Ты себя в зеркало видел?       ― Как же я надеюсь, что ты мне не кажешься, ― глаза Жида увлажнились. ― Я лягу, но ты не исчезай никогда больше. Мы не можем уйти вот так просто, всех бросив.       ― Стоп, — мне пришлось прервать его, ― я ещё слишком слаб. Мне нужно увести Лицо.       ― Да, ― Жид встрепенулся, будто очнувшись от транса, ― уводи его. Не нужно ему быть здесь.       Я разлепил тяжёлые веки. Стервятник сидел рядом, тревожно глядя на меня.       ― Ты ворочался во сне. Кошмары?       Его прохладная ладонь легла на мой разгорячённый лоб, даря мимолётное облегчение.       — Ни одного не вспомню, — прошептал я. — Прости, я тебя разбудил?       Обрывками я всё же помнил, как Тень водил меня по коридорам.       ― Нет, ― Стервятник покачал головой. ― Я сам только что проснулся.       «Доброе утро, Лицо. Рад снова меня слышать?»       Холодный голос Тени без предупреждения ворвался в сознание. Едва я потянулся к Стервятнику, меня тут же оглушил приступ мигрени, резкий, как удар ножа. Я заскулил и ткнулся в острое плечо.       ― Голова, ― просипел я сквозь стиснутые зубы.       ― Нужно растереть тебе виски.       Поверх его голоса наложился невыносимо похожий, звучащий в моей голове.       «Вижу, что рад. Можешь не отвечать — полагаю, ты занят. Надеюсь на встречу тет-а-тет. У меня появились к тебе вопросы».       Стервятник поднялся и мягко отвёл мои пальцы, вдруг цепко вцепившиеся в полу его халата.       ― Я за мазью, хвостик, ― прошептал он, наклонившись и легко коснувшись губами моего лба. — Я быстро.       «Ну очень уж интересно, что это вдруг мой брат забыл в твоей постели».       ― Больно, бля, ― зашипел я, сжимая голову и сдерживаясь от желания раскрошить её на части.       Стервятник вернулся со скляночкой, пахнущей хвоей и ментолом. Запах был таким сильным, что на миг перебил даже боль.       ― Тише, опусти голову, ― он снова отвёл мои руки.       Я покорно нырнул головой ему на колени. Стервятник окунул пальцы в баночку и начал осторожно растирать мои виски. Прохладное покалывание медленно расползалось по коже, затуманивая сознание. Тень заткнулся, я смог ненадолго расслабиться. Я решил, что скажу ему правду о нас со Стервятником, и будь что будет.       — Спасибо, — прошептал я, когда боль начала отступать. — Не знаю, что бы я без тебя делал.       Я хотел сказать ему так много — о том, как боюсь потерять его, о том, что Тень вернулся, о том, что чувствую надвигающуюся беду. Но слова застряли в горле, а момент был так хрупок, что я побоялся разрушить его.       По прихоти Тени я отстал по дороге из столовой, пропуская вперёд гомонящую стаю на занятия.       «Давай прервёмся на сигаретку».       Тень звучал вкрадчиво, обволакивая щупальцами мой разум и проникая в самые потаённые уголки мозга.       ― Надеялся тебя больше не услышать. И не говори, что вдруг обижен.       «Обижен? Что ты. Просто беспокоюсь о своём непутёвом братце. Расскажи-ка мне о нём».       ― Мог бы для приличия поинтересоваться, как там остаток моей ноги, ― грубо отшил его я, прислонившись к стенке. ― Стервятник теперь со мной.       «С тобой?»       Голос Тени на мгновение замолчал, а потом впился иголками в мой мозг с новой силой. Боль была такой сильной, словно череп раздробили изнутри.       «Это мой брат! Да как ты смеешь?! Ты что, вообразил себя достойным его?..»       Ярость Тени затопила выплеснутым на голову кипятком. Я зажмурился, пытаясь не разораться.       ― Пошёл к чёрту! ― выкрикнул я, наплевав, что кто-то может меня услышать. ― Я ему нужен!       «Это я ему нужен! А ты шалав своих трахай дальше, а Стервятника не трогай!»       ― Как ты смеешь говорить такое? Ты с кем его равняешь? ― взорвался я. ― За такие слова я тебя убить готов, понял?       «Как жаль, что ты этого не можешь, верно?»       ― Сука, ― прошипел я, трясясь в бессильной злобе.       Тень замолчал так же внезапно, как и появился. Мне пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы загасить злобу, пока я плёлся в класс. Перед глазами плыли чёрные пятна.       ― А я только привык к моему милому хвостику, ― Стервятник печально улыбнулся мне, скрываясь от остальных под завесой волос.       ― Прости, ― я опустился на стул рядом и взял его под партой за напряжённую ладонь. И без устали её гладил, пока его пальцы не сплелись с моими.       Я снова топтался всюду за ним, и он понемногу успокоился. Лишь временами бросал на меня обеспокоенный взгляд, словно чувствовал что-то неладное. Но после занятий, когда мы возвращались в спальни, вновь очнулся Тень.       «Нужно спуститься в бассейн. Придумай что-то. Иначе я сам тебя потащу».       Я выругался себе под нос.       ― И не стыдно тебе? ― я сделал вид, что разговариваю с растением на подоконнике. ― Заставляешь меня врать своему же брату.       «Сделай это, или я сам сделаю».       Как можно медленнее я побрёл к Стервятнику. Тот сидел в окружении Птичек, притащивших своё рукоделие папе на показ. Его лицо смягчилось, когда он разглядывал их работы, и от этого зрелища что-то у меня сжалось внутри.       ― Нужно встретиться с Лордом, ― сердце невыносимо ныло от того, что я вот так стою и нагло вру. ― Скоро вернусь.       Стервятник склонил голову над чьей-то вышивкой, внимательно её изучая. Уголки его губ слегка приподнялись.       ― Хорошо, Лицо. Передавай привет.       Я ждал, что он посмотрит на меня, заподозрит ложь, но он был увлечён работой, и, возможно, это было к лучшему. Я бы не выдержал его взгляда.       ― Ну и чего ты добился? ― в пустом коридоре я мог как следует выругаться.       «Ещё раз тебе повторяю, Лицо. Мути шашни с кем-нибудь другим».       ― И почему это? — я рывком остановился. — Стервятник, по-твоему, не достоин любви? Простого человеческого тепла? Он теперь должен коротать годы в одиночестве, оплакивая тебя, пока ты «мутишь шашни» с Жидом? Так? Лицемер сраный.       «Всё, Лицо, ты меня достал. Я тебя вырубаю. И не смей больше говорить о том, чего не понимаешь».       ― Пошёл на хуй, ― обругал я его напоследок.       Я шёл, полыхая гневом. Что себе позволяет Лицо? Вот сожрать бы его с потрохами, а нельзя! Обязательно уберу его, как только он станет не нужен. Сожру лицо Лицу. Я посмеялся собственной шутке. На секунду мне показалось, что где-то в глубинах сознания Лицо бьётся в панике, но я подавил этот слабый импульс.       ― Макс, ― Жид буквально втащил меня в бассейн, его голос задрожал от облегчения. — Ты пришёл.       Мы заключили друг друга в объятия, цепляясь пальцами за одежду, словно боясь, что кто-то сейчас нас разлучит. Его тело было таким знакомым и родным, что сердце заходилось от близости. Я вдыхал его запах, и внутри разливалось тепло. Да пусть весь мир провалится, лишь бы мы были вместе.       ― Нам нужно поговорить о том, что случилось, — сказал он тихо, отстраняясь.       ― О чём именно?       Я скрестил руки на груди, уже понимая, о чём пойдёт речь.       ― О Лице.       — А что, тебе его жалко? Жалеешь своего любимчика? — процедил я сквозь зубы.       — Не неси чушь, — огрызнулся в ответ Жид. — Мы договаривались действовать иначе.       — А что я такого сделал? — взвился я. — Кто его просил мешать, а? Ушли бы на Изнанку, оставили его здесь. Нет же, понадобилось ему убегать. Да как он посмел мешать нашему воссоединению? Нашей с тобой любви!       Глаза Жида лихорадочно заблестели. Он приблизился вплотную, понизив голос до шёпота.       ― Ты же сможешь сделать так ещё раз? Я много думал об этом. Не страшит меня Изнанка. Надо только искупить вину…       ― Какую это такую вину? Виноват он сам! Мне, думаешь, понравилось вернуться к костылям? Пха, я что, идиот?..       ― Что тогда произошло? — Жид схватил меня за запястье. — Ты сказал, что всё будет по плану!       ― Я потерял контроль, ― нехотя ответил я, силой вырывая руку. На коже остались красные следы. ― И ещё Стервятник… Он что-то принял, я обязан был ему помочь. Блядь, да не знаю я, как так вышло, что он попёрся туда! ― я мотнул головой в сторону бассейна. ― Если бы Лицо не повёл себя тогда, как идиот, мы с тобой уже давно были бы вместе. Скажешь, я не прав?       ― Его можно понять, ― возразил мне Жид, но без особой уверенности. ― Он не понимал, что происходит.       Я зло засопел. Жид всегда был слишком мягким.       ― Перестань его защищать, — прошипел я, вплотную приблизившись к его лицу. — Все словно сговорились против нас. Только наши чувства имеют значение. Только мы понимаем друг друга!       Жид внезапно зажал мне рот рукой, прижимая к стене. Я больно шлёпнулся затылком о кафель.       ― Тихо, нас могут услышать.       Я как следует укусил его за ладонь, и он с тихим ругательством отдёрнул руку.       ― Ну и как ты хотел вину искупить? ― сбавил я тон. ― Можно как-то обойти этот момент?       ― Нет, ― покачал головой Жид. Я закатил глаза. ― Нужно… ― он осёкся. ― Там кто-то бродит.       Я прислушался вместе с ним.       ― Кажется, да. Давай, иди первый ты, ― я подставил лицо для поцелуя. — И помни, я всегда найду способ к тебе вернуться.       Жид на мгновение прижался губами к моим и исчез в темноте коридора.       Я выждал некоторое время после его ухода и тоже выбрался из бассейна. В коридоре меня ждал кривившийся от ярости Лорд.       ― О, привет. Чего такой злой?       ― С возвращением, сука, ― процедил Лорд, скрипя зубами. Я видел, что его аж трясло от злости. Он смерил меня быстрым, опаляющим взглядом, а потом вдруг выпрямился как пружина и выскочил из коляски, сбивая с ног. От ударов в лицо меня вышибло.       ― Какого хрена, ― простонал я, хватаясь за челюсть. Быстро прошёлся языком по зубам ― вроде бы все на месте, но во рту разливался солоноватый привкус крови.       ― Прости, Лицо, ― Лорд подал мне руку. ― Эта тварь меня вывела из себя.       ― Как ты меня нашёл?       ― Увидел Стервятника, — он поправил коляску, возвращаясь в привычное положение. — Он ещё так удивлённо на меня посмотрел — оказывается, ты шёл ко мне на встречу. Поганый Тень... — он покачал головой. — Прости, забыл, что призраку так просто морду набить нельзя.       Я поднялся, с омерзением отметив, что валялся недалеко от чьего-то смачного плевка. Прошли времена, когда я обрыгивал здесь каждый угол, везде оставляя следы своего присутствия. Если манерам у Стервятника я только начинал учиться, то элементарную привычку к чистоплотности уже перенял, и теперь брезгливо отряхивался.       — Где Стервятник? — внезапный страх окатил меня холодной волной. — Ты видел, куда он пошёл?       Лорд перехватил мой панический взгляд и успокаивающе поднял руку.       ― Не так уж и надолго увёл тебя это сучёныш. Думаю, ждёт тебя в Третьей. Но сначала тебе бы умыться, ― он придержал меня, когда я дёрнулся вперёд.       Я провёл ладонью по лицу, размазывая подсыхающую кровь и грязь.       ― Нужно возобновить тренировки, — пробормотал я, досадуя на свою слабость.       ― К слову, ― Лорд потёр костяшки, ― нужно ему рассказать об этом. Надо же объяснить твой внешний вид.       Я представил себе реакцию Стервятника на моё разбитое лицо и поморщился.       ― А с Тенью что делать? — я наконец озвучил вопрос, который терзал меня больше всего.       ― Могу вышибать его, пока что-то дельное не придумаем, ― хохотнул Лорд, но глаза его оставались серьёзными.       ― Тогда ты меня дурачком сделаешь.       ― То есть, окончательно?       ― Сука, ― от смешка разбитой губе стало больнее, я скривился.       В Гнездовище Стервятник только покачал головой, глядя на нас, а затем спешно удалился за мазями, отправив меня умываться под присмотром Лорда.       Холодная вода приносила облегчение, смывая кровь и остатки адреналина.       ― Ну и что произошло? ― Стервятник озабоченно хмурился, ожидая наших объяснений.       ― Мы придумали тренировки, ― выдохнул я.       ― Вы придумали тренировки? ― брови Стервятника взлетели наверх, и он едва не уронил свои скляночки.       ― Придумали, ― подтвердил Лорд с убедительностью, которой я мог только позавидовать.       Я втянул голову в плечи, готовясь к справедливому гневу от папы.       ― Вам лишь бы подраться, ― хмыкнул Стервятник. ― Вот какие тебе тренировки, Лицо? Тебе окрепнуть надо, ― он сунул мне в руки клочок ваты.       — Я уже окреп, — возразил я, пытаясь выпрямиться и выглядеть внушительно, что было непросто с разбитым лицом.       ― Нужно было тебе сразу сказать, ― Лорд быстро глянул на меня, ― но сегодня произошла внеплановая тренировка.       Стервятник только кивнул в ответ. Он обмакнул ватку в какую-то прозрачную жидкость и поднёс к моей губе. Я инстинктивно отпрянул, но заставил себя не двигаться, держась, на мой взгляд, стойко.       ― Дай подую, ― забеспокоился он.       — Оставлю вас, — кашлянул Лорд, неловко поправляя колёса коляски. — Увидимся.       ― Да, спасибо, ― ответил ему Стервятник, а затем снова повернулся ко мне, сосредоточенно нахмурившись. ― Болит?       ― Уже нет, ― улыбнулся я, но тут же ойкнул.       ― Сейчас всё пройдёт, ― Стервятник невесомо коснулся ранки губами. ― Нужно собираться на ужин. Ты со мной, хвостик?       «Не смей так больше делать».       — Конечно, — ответил я вслух, стараясь, чтобы моё лицо не выдало внезапного вторжения.       Стервятник отозвался мне улыбкой, но глаз она не коснулась.       Тень не тревожил меня до следующего дня, только утром я снова проснулся с тупой болью в голове. Я хотел уговорить Стервятника остаться в Третьей, где, казалось, было безопаснее, но не имел права требовать этого от вожака. В глубине души я понимал, что глупо скрываться в Третьей, ведь Тень вездесущ. И он ведёт себя как подлец.       На завтраке мы сидели как обычно рядом друг с другом, всё было спокойно, Тень бездействовал. Но как только Стервятник потянулся ко мне поправить слюнявчик на шее, у меня резко кольнуло в боку, словно кто-то всадил туда раскалённую спицу. Я вздрогнул, расплескав часть супа на стол. Стервятник озабоченно посмотрел на меня, а я начал лепетать какие-то неуклюжие оправдания о взбунтовавшемся желудке, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение.       И так происходило всякий раз, когда мы пытались коснуться друг друга. Всякий раз Тень то колол меня иголками изнутри, то на мгновение отбирал контроль над телом, заставляя дёргаться или отстраняться. Я психовал, начинал злиться, что не могло укрыться от жёлтых внимательных глаз. Я видел, как с каждым моим отстранением в его взгляде что-то угасает.       Но, несмотря на предупреждающее шипение Тени, на выходе я всё-таки потянулся за поцелуем.       «Я сказал, не смей!»       Меня как током ударило и резко отдёрнуло от Стервятника, не позволив даже приблизиться к его губам. Он посмотрел на меня с невыносимой печалью во взгляде, затем молча развернулся и вышел в коридоры. Я рванул за ним, но будто прирос к полу — не мог сдвинуться с места, как бы ни старался.       «Ты идиот?»       ― Идиот здесь ты, ― огрызнулся я вслух, высовываясь в коридор насколько позволяла невидимая привязь. Мне оставалось только провожать взглядом спину удаляющегося Стервятника. ― Вот какого хрена ты наделал? Так нравится делать больно своему брату?       «Не смей его касаться своим поганым ртом. Это ты должен усвоить. Остальное не твоего ума дело».       ― Сраный эгоист, вот ты кто!       ― Как минимум трое обернулись на твой зов, Лицо, ― раздался сзади голос. Я обернулся — ко мне подъехал Лорд. ― Кто именно тебе нужен?       ― Да ёбаный призрак! ― вскричал я. ― Сил моих больше нет!       ― Что у вас там? ― Лорд покатил вперёд, уводя меня подальше от зевак, что могли услышать наш разговор. ― Что за хрень я наблюдал в столовой?       ― Я даже прикоснуться к нему не могу! ― схватился я за голову.       ― Не понял, ― нахмурился Лорд.       ― Он не даёт! Меня парализует, а потом как током бьёт. Я как сраная лабораторная крыса для опытов! Которую током можно колоть, вскрывать, отрывать лапы и хвост!       Мои вопли разносились по коридору, распугивая проходящих мимо Крыс. Вжавшись в стену и испуганно тараща глаза, они проскочили мимо нас, шурша одеждой. Лорд помрачнел ещё больше, его брови сошлись к переносице, а пальцы сильнее сжали подлокотники коляски.       ― Я больше так не вынесу! ― верещал я. ― Что мне делать?!       ― Не знаю, Лицо. Пока не знаю.       Не понимая, что делать дальше, я ушёл обратно в Гнездовище. Стервятник сидел на своей стремянке и оставался там до вечера, нахохленный и поникший. Несколько раз я пытался заговорить с ним, аккуратно подбирая слова, но он лишь качал головой, погружённый в свои мысли.       По дороге в столовую он всё же отозвался на мой зов и отстранённо попросил меня о встрече в пустующем классе. За ужином у меня кусок в горло не лез. Стервятник только вздыхал под боком, не пытаясь заговорить. Проклятый Тень не давал даже взять его за руку — каждый раз, когда я пытался это сделать, по пальцам проходил спазм.       Я пришёл в класс первым, чтобы собраться с мыслями.       ― Хотя бы поговорить с ним дашь?       Тень молчал, а время тянулось издевательски долго. Тишину нарушало только гудение ламп на потолке да далёкие звуки голосов, доносящиеся из коридора.       Скрип двери заставил меня вздрогнуть. Стервятник вошёл в класс, тихо притворив за собой дверь. Гулко проследовали его шаги до той парты, где я ждал. Он остановился, оставив между нами пару шагов, скрестив руки на груди — защитный жест, который я уже научился распознавать. Я видел, как в его глазах и осанке вновь проступала та скорбная печаль, которую я с таким трудом изгонял из его жизни последние месяцы. И вот она возвращается снова.       ― Лицо, ― жёлтые глаза смотрели прямо в душу. — Я прошу только об одном ― не лгать мне. Неужели, ― он тяжело опёрся о парту напротив и снова поднял взгляд, ― я тебе больше не нужен?       Внутри всё сжалось от несправедливости этого предположения.       — Ты с ума сошёл? Что за глупости?       — Ты избегаешь меня, — Стервятник отвёл взгляд, его пальцы нервно забарабанили по парте. — Не рассказываешь, что с тобой происходит. Что изменилось? Я сделал что-то не так?       Я осторожно сел рядом с ним на парту. Наши плечи почти соприкасались, и я знал, что Тень в любой момент может вмешаться, но я должен был рискнуть.       — Я боюсь, — признался я.       — Меня?       — Себя.       В глазах Стервятника вспыхнули беспокойные огоньки.       ― Что происходит?       Я собрал все свои силы и накрыл его ладонь своей. Под кожей тонкой дрожью проходил ток, покалывая кончики пальцев. Или это я дрожал? В руку уже впивались невидимые иголки — предупреждение Тени, но я не отдёрнулся, даже когда боль начала разливаться от ладони к запястью.       — Я расскажу тебе всё, — пообещал я, стиснув зубы и чувствуя, как вдруг, словно по волшебству, слабеет хватка Тени. Казалось, он и сам хотел услышать то, что я скажу. — С самого начала. Но это будет очень тяжёлый разговор.       ― Я слушаю.       И тогда я начал. Слова сначала выходили с трудом, спотыкаясь о страх и неуверенность, но постепенно потекли ровнее. Я говорил и говорил, наблюдая, как меняется выражение лица Стервятника: недоверие сменялось шоком, шок — горечью, горечь — гневом. Словно вскрывая старую рану, я рассказал обо всём с той самой осени. Я рассказал всё, что уже слышал Стервятник, и то, чего он ещё не знал. Как появился Тень, как он отравлял мои сны, отравлял реальность, как из-за него меня заносило в Лес, и с каждым разом возвращаться становилось всё труднее. Рассказал про Жида и их мерзкие планы. Больше не было смысла ничего скрывать.       Стервятник слушал меня не перебивая, только мелкая дрожь в теле и нездоровая бледность выдавали его волнение. Я видел, как он порывался что-то сказать, но каждый раз сдерживался, прикусывая губу.       — И он хочет поговорить со мной? — спросил он, когда я замолчал, выдохшийся от своей исповеди.       — Да. Давно хочет, — ответил я, чувствуя странное облегчение от того, что всё наконец высказано.       Стервятник выпрямился.       — Я готов, — произнёс он твёрдо, глядя не на меня, а сквозь меня. — Макс, ты меня слышишь?       Я хотел что-то сказать, но тело опять потеряло контроль. Что-то неуловимо изменилось в моей осанке, в выражении лица. Я почувствовал, как мои губы растягиваются в улыбке, которую не я контролировал, как в груди разливается горячая волна чужого восторга, а в голове звучат мысли, что не принадлежат мне и для меня недоступны.       ― Стервятник, ― я потянулся к нему, дрожащими пальцами касаясь плеча, и ощутил, как сердце заходится от радости, ― как же я счастлив коснуться тебя!       Он не отстранился от прикосновения, но мышцы под моей рукой напряглись.       ― Тогда почему не дал Лицу сделать то же самое?       ― Он тебе не нужен, ― отмахнулся я. — Я здесь. Разве этого недостаточно?       ― Ты не даёшь мне жить в полную силу, ― Стервятник вдруг задрожал сильнее. Он медленно высвободился из моей хватки, создавая между нами небольшое, но болезненно ощутимое расстояние.       ― Что ты такое говоришь?..       ― Мне не даёшь, Лицу не даёшь. Никому.       Стервятник встал и прошёлся по комнате, остановившись у окна. Затем провёл пальцами по запотевшему стеклу, оставляя смазанный след.       — Ты обижен на меня? — недоверчиво переспросил я. — За что?       ― А ты как думаешь? ― Стервятник обернулся. ― Я звал тебя. Каждую ночь. Не было дня, чтобы я не думал о тебе.       Глаза его теперь полыхали огнём.       — Почему я слышал каждого чёртова призрака в этом Доме, но не тебя? Ни разу. Ни разу за годы, Макс!       Я сжал пальцы, медленно провёл ладонью по затылку. Он не понимает и не сможет понять, каково это — быть по ту сторону.       — Может, ты просто не хотел меня слышать?       По комнате прокатился смех. Он был похож на звук разбивающегося стекла.       ― Ты бросил меня! ― его голос взвился, как сорвавшаяся пружина. Он ударил кулаком по подоконнику, я услышал глухой треск. ― Задолго до своей идиотской гибели! Жид отнял тебя у меня, а когда ты умирал — его не было. А я был, Макс! — сорвался он на крик. — Я сидел рядом с тобой! Держал твою руку, пока ты умирал! А потом? Ни единого слова за два года!       Я скрипнул зубами. Внутри разгоралась обида. Если бы он знал, через что мне пришлось пройти, он бы не говорил так.       — Я пытался! — выдохнул я, с трудом сдерживая гнев. ― Но Жид услышал меня, а ты — нет! Что я должен был делать? Кричать громче?       — Великолепно, — Стервятник горько усмехнулся, качая головой. Он отвернулся, снова глядя в окно, словно не мог выносить мой взгляд. — Я снова виноват. Как удобно для тебя.       — Рекс…       Но он перебил меня, не дав договорить.       — Чего ты хочешь от Лица?       Я замер, осознавая, что разговор зашёл туда, куда я не хотел его направлять.       — Мне нужно тело, — честно ответил я после паузы.       — Его тело, — уточнил Стервятник, выделяя слово «его».       — Какая разница?       ― Лицо не кусок мяса, Макс! Он живой человек, а не оболочка для твоих прихотей! А ты отнял у него нормальную жизнь. Из-за тебя он лишился ноги! Да что с тобой стало?!       — Не злись на меня, — я приблизился и обхватил его лицо ладонями, заглядывая в глаза. — Ну не злись. Разве ты не скучал? Не хочешь, чтобы всё снова было как прежде?       На мгновение мне показалось, что я вижу в его глазах тень прежней нежности. Но затем она исчезла, сменившись чем-то холодным и отстранённым.       — Понимаю, — Стервятник решительно высвободился из моих рук и отошёл к столу, будто нарочно держась от меня подальше. — Тебе для этого нужно тело Лица? Чтобы быть с Жидом?       — Дело не только в этом, — поспешно возразил я.        Я подошёл ближе, но остановился на расстоянии вытянутой руки, боясь спугнуть его новым прикосновением.       — Я хочу быть с тобой. Как раньше. Ты и я — неразлучные, помнишь?       — Как раньше не будет, Макс, — он поднял голову, его глаза покраснели. — Ты мёртв уже два года. А я живу дальше. Мне пришлось.       — И прекрасно справляешься без меня, да? Нашёл замену?       Стервятник резко выпрямился.       — Никто не заменит тебя, и ты это знаешь. Лицо другой. Он не твоя копия и уж точно не замена. Он… — он замялся, подбирая слова. — Он важен для меня.       В воздухе зависло невысказанное «не так, как ты». Я снова начал закипать.       — И ты выбираешь его?       — Я не выбираю между вами. Вы оба важны для меня, каждый по-своему. Но ты просишь невозможного, Макс. Пожертвовать живым человеком ради… чего? Твоего эгоизма?       — Нам выпал шанс снова быть вместе! Мы можем уйти отсюда. Оставь Лицо, он нам не нужен.       Стервятник покачал головой.       — Он нужен мне.       — Зачем? — я отступил на шаг, чувствуя, как внутри нарастает отчаяние, грозя захлестнуть меня с головой. — У тебя есть я.       — А ты у меня был, когда я тебя звал? — тихо спросил Стервятник. Он сел на край стола, обхватив себя руками. — Почему ты можешь быть с Жидом, а я не могу выбирать сам? Почему не могу любить кого-то ещё и тоже быть счастливым? Почему тебе можно, а мне всегда нельзя?       — Потому что ты только мой! — выкрикнул я. — Всегда был моим!       Стервятник долго смотрел на меня тяжёлым взглядом.       — Знаешь, что, Макс? Пошёл ты.       ― Что? ― от удивления я даже не нашёлся с ответом. Он никогда так со мной не говорил.       — Вон из Гнездовища. Вон из моей жизни. Дела Третьей тебя больше не касаются.       — Ты не можешь... — начал я, но он перебил меня движением руки.       — Могу. И сделаю.       — Ты понимаешь, что тело Лица по-прежнему под моей властью?       Стервятник медленно поднялся, выпрямился во весь свой немалый рост. Жёлтые глаза сверкнули в полумраке комнаты.       — Угрожаешь мне?       — Напоминаю о реальности.       — Реальность такова, — Стервятник шагнул ближе, — что я не оставлю Лицо. И если ты причинишь ему вред, клянусь, я найду способ изгнать тебя навсегда.       — Ты выбрал его, а не меня.       — Нет, — покачал головой Стервятник. — Это ты выбрал Жида, а не меня. Давно выбрал, — он отвернулся, показывая, что разговор окончен. — А теперь уходи.       Я же был уверен, что это ещё далеко не конец.       — Ты пожалеешь об этом.       — Мне нечего тебе больше сказать, Макс. Я не оставлю Лицо ради твоих эгоистичных прихотей. Я в тебе разочарован.       Ярость затопила меня и выжгла всё внутри, не оставив ничего больше. С отвращением я отбросил от себя тело Лица, оставляя его безвольной куклой. Пусть знает, каково это — быть брошенным. Пусть все знают.       В голове звенело, горло жгло огнём. Я лежал на полу, чувствуя каждую шероховатость досок под щекой, каждую пылинку, забившуюся в трещины между половицами, и никак не мог собрать себя по кусочкам.       ― Лицо, вставай, ― слышал я слабый голос, но никак не мог сообразить, как же мне это сделать. ― Я прошу тебя, птенчик, ― что-то капнуло на мою щёку, ― поговори со мной.       Чуть ли не силой я заставил себя открыть глаза. Рядом со мной сидел Стервятник, и мне передавалась его дрожь. Он держал меня за руку ледяными пальцами.       ― Куда этот чёрт делся? ― прохрипел я, едва узнав собственный голос. Он звучал так, словно я не говорил очень долго, а потом кричал несколько часов подряд.       ― Уполз прочь, ― Стервятник махнул рукой куда-то в сторону. ― Как ты, хвостик?       Я слабо улыбнулся.       ― Терпимо, ― без всяких препятствий я обхватил Стервятника руками, притягивая ближе. ― Лучше скажи, как ты?       ― Сносно.       Когда валяться на твёрдом деревянном полу стало невмоготу, мы поднялись, разминая затёкшие конечности.       ― Он вернётся через пару дней.       ― Да? ― Стервятник угрюмо посмотрел на меня. ― Хотелось бы немного отдохнуть. Это уже не тот человек, которого я когда-то называл братом.       ― Отдохнём, ― я сжал его плечо. — Обязательно отдохнём.       К моему удивлению, после пережитого скандала уснули мы быстро.       Утро было таким же, как те прекрасные утра без Тени. Никакой похмельной тяжести в теле, никакого звона в голове. Рядом спал Стервятник, рассыпав волосы по подушке. Я убрал упавшую мне на лицо прядь. До меня вдруг дошло ― я могу прикасаться к нему сколько влезет! Не бояться, не отдёргивать руку, не ждать истерики в голове.       Будто прочитав мои мысли, Стервятник зашевелился, потянулся, как кот, и открыл глаза.       ― Доброе утро. Что-то ты рано проснулся.       ― Доброе, ― ответил я, гладя его по волосам. ― Знаешь, что я понял?       ― И что же?       ― Я могу прикасаться к тебе, ― он приподнял голову, и я тут же поцеловал его в лоб. ― И целовать тоже. Как я рад!       Стервятник зажмурил глаза от удовольствия.       ― Тогда целуй. Касаться тоже разрешается.       Я не стал медлить и скользнул ладонью по его голым плечам, по спине, проверяя, действительно ли могу это делать без последствий. Я и подумать не мог, что прикосновения к дорогому человеку когда-то могут оказаться под запретом. С появлением Тени я это в полной мере ощутил. И теперь мне хотелось восполнить всё, что было отнято.       Стервятник молчал, только глубоко дышал, будто сам всё ещё не верил, что это наяву. Его ладони тоже нашли дорогу ко мне — сначала осторожно, потом увереннее. Внезапно он торопливо прижал меня к себе, и мы чуть не свалились с кровати в неуклюжем объятии. Я почувствовал, как его дыхание сбивается у моей шеи, и сам не мог вдохнуть глубоко — в груди всё дрожало.       Я целовал его лоб, нос, скулы — везде, куда мог дотянуться. Я готов был отрицать эти безнадёжно-сентиментальные слова из девчоночьих книжек, если бы благодаря ему не поверил во что-то невыразимо прекрасное и хрупкое, и в существование этого что-то, или кого-то… Меня распирало от разнообразия чувств, дать названия которым мог только изящный словарный запас Стервятника, но никак не мой матерный. Вместо этого я решил ещё целоваться — пусть вместо меня говорит тело. Но мир, как назло, был против — за окном уже серел рассвет, и тёплое гнездо под одеялом начало неумолимо уступать месту утреннему холоду и реальности.       — Пойдём, — шепнул я ему в макушку. — А то останемся без каши и куска хлеба.       — Каша, — вздохнул Стервятник, перекатываясь на бок. — Само слово — наказание.       Он первым выбрался из-под одеяла, зевнул и пошёл в сторону уборной, кутаясь в свой халат, а я увязался за ним, прежде тактично выждав несколько минут, давая ему личное утреннее пространство.       Когда он вернулся, встряхивая мокрыми руками, в его глазах уже не было сонной поволоки, только тёплый свет.       — Хвостик мой, — улыбнулся он мне.       Идти рядом с ним в утренней тишине коридоров было почти неприлично приятно, и я почти забыл, куда иду, если бы не гул в животе.       — А вот и отсечённая раковая опухоль, — вдруг тихо проговорил Стервятник за моей спиной.       Я даже не заметил Жида, вставшего у нас на пути.       — На хуй это туда, — ощетинился я, махая ему куда-то в сторону, — Стервятнику нужно вести стаю в столовую.       — Так пускай себе ведёт, — Жид глянул на Стервятника поверх моей головы, намеренно игнорируя меня. — У меня к тебе вопросы.       — Сказано тебе, не мешай, — Стервятник невозмутимо продолжил шествие, не удостоив его даже взглядом. За ним последовали замешкавшиеся птички, бросая на нас любопытные взгляды.       Жид выругался сквозь зубы и, потоптавшись на месте, всё же поплёлся за нами.       — Ты ведёшь себя, как идиот, — усмехнулся я.       Жид отстал, но лишь затем, чтобы через некоторое время подсторожить нас у дверей класса.       — Сейчас же расходитесь по местам! — прикрикнул Стервятник на особо любопытствующих. Птицы с неохотой разбрелись по классу. Стервятник закрыл дверь, отсекая нас троих от глаз стаи.       — Что за хуйня происходит? — Жид подозрительно сощурился, тщательно осматривая нас с ног до головы, словно выискивая улики преступления. — Между вами двумя.       — Так ничего и не понял? Я думал, Лицо тебе доходчиво объяснил, — Стервятник взглянул на Жида с нескрываемым презрением, каким смотрят на грязь под ногами.       — Что вы задумали? Вы двое?       От его тупости мне захотелось рассмеяться. Стервятник же смотрел на него, как на больную раком собаку, которую следует пристрелить.       — Нам не о чем с тобой разговаривать, — твёрдо повторил он, удаляясь в класс.       Я пихнул Жида костылём, отодвигая его с дороги. Он молниеносно сцапал меня за плечо.       — Если это какая-то месть мне… — начал он.       Я скривился и сплюнул ему под ноги.       — Да кому ты, блядь, нужен.       

      ***

             Я посмотрел вдаль на огни города за пустырём. Неприятные, чужие.       «Я не хочу туда», ― сказал я в пустоту.       ― Однажды ты захочешь, ― ответила мне тишина голосом Стервятника.       Я вздрогнул всем телом. Стервятник подошёл так тихо, что я даже не услышал серебряного перезвона его ключей. А он между тем продолжал.       ― Однажды ты захочешь, и я отпущу тебя. Так птенцы покидают родное гнездо.       Теперь я слышал тонкое звяканье ключей, и оно обжигало душу.       ― Нет! ― отчаянно выкрикнул я и замотал головой, разрывая тишину своим протестом.       ― Мне там не место, птенчик, ― прошелестел Стервятник, смотря вдаль через пустырь. Улыбка блуждала на его губах. Стервятник погрузился в мир своих мыслей. Через мгновение, почувствовав мой взгляд, он встрепенулся, возвращаясь в настоящее.       ― Идём внутрь, ― позвал он. — Скоро станет совсем холодно.       ― Хочу ещё немного побыть здесь, ― ответил я, поймав себя на том, что снова невольно тянусь взглядом к огням за пустырём.       Стервятник промолчал, и мне не было видно, ушёл он, возможно, обиженный моим отчуждением, или же ещё нет. Совсем рядом послышался шорох, похожий на хлопанье крыльев, а затем на мои заледеневшие плечи опустилось его тяжёлое пальто, хранящее тепло его тела. Я обернулся, но увидел лишь удаляющуюся фигуру, исчезающую в дверях Дома. Я нахохлился под пальто, как замёрзшая птица, согреваясь и размышляя, а не выкурить ли мне сигарету.       Вечернее небо дышало тревогой. Если всмотреться, можно было заметить, как на нём медленно перекатывались тяжёлые бурые тучи. Или же это моё растрёпанное состояние отражалось на небе? Границы между внутренним и внешним постепенно стирались.       Медленно, сотрясаясь всем телом, будто немощный старик, я сошёл с крыльца в неосвещённый двор. Свет падал только из окон второго этажа, создавая на снегу призрачные жёлтые островки. Неуверенно переставляя костыли, я двигался от светлого пятна к другому, спиной ощущая многочисленные глаза Дома.       Из-за угла подло набросился ледяной ветер, едва не опрокинув меня на землю. Он яростно трепал полы пальто Стервятника, норовя сорвать его с плеч. Знает ведь, что не смогу поднять. Холод обжёг голые руки, но я только крепче вцепился в костыли, ниже опустил голову и упрямо заковылял вперёд. Разум сопротивлялся, приводил логичные доводы, как было бы здорово вернуться на крыльцо и выкурить ту несчастную сигарету в тепле, а не мёрзнуть на пронизывающем февральском ветру.       Костыли всё глубже увязали в снегу, дальше начинались непролазные для меня сугробы. Я добрался почти до самого края двора. Где-то тоскливо залаяла собака, и ей с голодной надеждой отозвались несколько голосов со стороны пустыря.       Наружность вдруг оказалась в неприятной близости, и я уже решил поворачивать обратно к Дому, как вдруг краем глаза заметил за проволочной сеткой забора какое-то движение. Сначала подумал, что это одна из тех собак с пустыря ищет свой заметённый снегом лаз. Но по мере приближения к тусклому свету фонаря силуэт обретал человеческие очертания.       Я замер в нерешительности, рассматривая тень за забором, двигающуюся абсолютно бесшумно. А может, шаги её обладателя просто заглушал скрип проржавевшей сетки, защищающей непонятно от чего едва теплившуюся уличную лампочку.       Я прислушался — кто-то звал меня по имени. Быстро огляделся по сторонам, но никого поблизости не обнаружил. Неужели зовущий находится за забором? Зов повторился, и теперь сомнений не осталось — ночной гость пришёл именно ко мне. И мне был знаком этот голос.       Я не мог поверить своим ушам.       ― Бледный? ― осторожно позвал я.       Со стороны забора послышался радостный, сдобренный матом возглас, подтверждающий мою догадку. Я усиленно заработал костылями, тараня сугробы и мысленно проклиная судьбу за то, что оказался в таком положении. Бегун из меня теперь никудышный.       Бледный скакал как обезьяна по ту сторону забора. В тусклом сумеречном свете его силуэт казался призрачным и нереальным.       — Сюда давай! — безуспешно звал я его, задыхаясь от усилий. — Перелезай!       Кажется, Бледный не понимал, как ему перебраться. Сопя от натуги, я продолжал прорываться через снежное болото, костыли увязали как в трясине, длинное пальто Стервятника, едва держащееся на моих плечах, ещё больше сковывало движения, но я и мысли не допускал о том, чтобы сбросить его в снег. Лицо и руки горели, летевшая во все стороны снежная пыль обжигала кожу, забиваясь за воротник и в рукава.       ― Да перелезай же ты! ― выкрикнул я, хватая ртом воздух.       Я привалился плечом к ближайшему дереву. Ногу сковала судорога, и я стиснул зубы, подавляя стон. От дерева до забора оставались жалкие пара метров, но они казались непреодолимыми.       Бледный был совсем рядом — висел промокшей тряпкой на ржавой сетке. Его худое тело судорожно вздрагивало от холода, а может, от страха. Собрав остатки сил, я с трудом отлепился от дерева, готовясь к решающему рывку. Выдохнув как перед нырком, я отбросил костыли и швырнул своё тело на сетку.       Я рухнул в снег, одной рукой цепляясь за забор, пачкаясь в ржавчине, второй же придерживал на плечах пальто Стервятника, умоляя его не замараться. Перед лицом возникла мордочка Бледного с лихорадочно блестящими выпученными глазами, готовыми в любой момент разразиться потоком слёз. Нос его бесконечно сопливил, заставляя несчастно шмыгать.       ― Привет, ― выдавил я, борясь со своим телом, не желавшим становиться вертикально. Лорд бы с меня шкуру спустил, увидь он меня сейчас, и наверняка утроил бы частоту тренировок. ― Что с лицом?       При тщательном осмотре я заметил, что под глазом у Бледного красовался здоровенный лиловый фингал.       Неожиданно Бледный зарыдал в голос — пронзительно и надрывно. Этот звук насторожил и напугал меня. Не похоже это было на слёзы радости после долгой разлуки.       ― Сейчас же перелезай сюда, ― твёрдо сказал я, стараясь звучать уверенно. Это совершенно не помогло остановить истерику. Бледный рыдал и никак не мог остановиться. Мне пришлось переждать, пока поток слёз иссякнет до бесконечных сипов.       ― Что случилось? ― задал я вопрос, не самый уместный, но лучшего мне в голову не пришло.       ― Та шо… ― наконец выдавил Бледный, глотая слова вместе со слезами. ― Продали, значит, ну я купил! Ну, и сожрали мы не то. Вот. А шо я буду платить им… ― тут его голос сорвался, а глаза снова наполнились слезами, ― за то… шо… ― Бледный издал нечеловеческий крысиный вопль, полный горя и тоски утраты, ― Молли умерла!       Мир вокруг в одно мгновение застыл, будто кто-то нажал на паузу, а затем начал крошиться осколками. Я рухнул в снег, пока всё, что меня окружало, превращалось в серую пустоту. Нет, это какая-то жестокая шутка. Не может быть этого. Я судорожно искал в глазах Бледного хоть малейший признак того, что это просто розыгрыш. Хотел верить, что вот-вот он усмехнётся, скажет, что это всё неправда, а Молли выйдет из-за дерева со своей озорной улыбкой. Ну… Вот сейчас, ну же…       Но Бледный молчал.       ― Я говорил! ― я с усилием сдержал рвущийся внутренний рёв. Сердце трепетало, силясь вырваться и упасть в снег. ― Я говорил беречь! Сука! Сука! Блядь!       Мир сжался до размеров булавочной головки, я был словно в вакууме. Теперь существовал только я, снег и эта адская, оглушительная боль. Настолько сильная, что казалось, человеческое тело не создано для того, чтобы вмещать такое. Я и не подозревал, что людям бывает настолько больно.       Дышать было трудно, каждый вдох был похож на удар ножом в грудь, проворачивающимся между рёбер. Это моё наказание за все грехи, что я совершил, за каждый свой проступок.       Я согнулся пополам, выкашливая, казалось, все внутренности.       Святая Молли. Виноват ли я в том, что называл тебя так, сестрёнка?..       Чтобы не дать гневу обрушиться на и без того раздавленного Бледного, я набрал в руки снега и окунул туда лицо. Ледяная вода обожгла кожу в попытке выжечь боль, но это отрезвило лишь ненадолго.       ― Перелезай, ― немного придя в себя, я решительно повернулся к крысёнку, который так и стоял растерянно по ту сторону.       Он жалобно глянул на меня покрасневшими глазами.       ― Помочь не смогу, ― понял я его взгляд по-своему, ― ты уж прости.       Бледный же меня не понял совсем. Он стоял и мялся, не понимая, за что ему ухватиться.       ― Ты давай с разгону, ― подсказал я, вспоминая прошедшие дни, ― и за верх хватайся, а потом ногу перекинь, ― я почему-то запнулся, ― и вторую подтягивай.       В снег мне окунаться больше не хотелось, но боль не уходила, пульсируя где-то в глубине груди. Я решил оставить расспросы о Молли на момент, когда Бледный будет хотя бы по мою сторону забора.       Сетку позади меня ощутимо тряхнуло. Я смахнул с себя груз мыслей и взглянул на Бледного. Тот, распластавшись, лежал у забора.       ― Правее от тебя сетка ниже, ― подсказал я снова, ― там пробуй, а я пока переползу, помогу как смогу.       Бледный кивнул и снова кинулся на проволочную преграду. В этот раз ему удалось повиснуть на заборе, беспорядочно суча ногами.       ― У тебя ж две ноги, мать твою! ― не выдержал я. ― Да упрись ты в ёбаный забор!       Мне тут же стало стыдно за свой срыв. Бледному мои слова так вообще казались бессмыслицей — он продолжал извиваться на заборе, сосредоточив всё своё внимание на этом. Спустя несколько попыток ему удалось забросить ногу, как я ему объяснил. А до меня наконец дошло, что пальто Стервятника можно не только тащить на плечах, но и надеть нормально.       Замёрзшие руки болели и дрожали, не попадая в рукава, и я их совершенно не чувствовал. Когда мне всё же удалось одеться, рядом со мной мешком повалился Бледный, визгливо матерясь от того, что угодил лицом в снег. Он сел, яростно растирая обожжённую холодом кожу.       ― Надо переползти в место посуше. А тебе пожрать бы, ― я с беспокойством глянул на Бледного, глаза которого вытаращились ещё больше. ― Долго тут трёшься? А вот если бы я не вышел сегодня? Знаешь, не так-то это просто.       ― Что с твоей ногой? Где она делась?! ― в голосе Бледного проскочили истерические нотки. Он устроил крысиную возню в снегу, будто моя нога могла чудесным образом спрятаться там.       ― Тихо! Сюда кто-то идёт, ― прошипел я, дёргая его за рукав куртки.       Бледный испуганно прижался ко мне, мелко дрожа всем телом. Я напряжённо всматривался в темноту двора, гадая, кто там может таиться ― друг или враг.       ― Лицо? ― меня позвали из темноты. ― Птенчик, дорогой, ты где?       ― Здесь! ― подал я голос, с облегчением выдыхая. Стервятник точно не привёл бы с собой врагов. Значит, рядом с ним Лорд, или же кто-то из стаи.       ― Дорогой? ― пискнул Бледный. ― А может, коха… ― я быстро заткнул ему рот, случайно накормив пригоршней снега. Фыркая и отплёвываясь, Бледный отполз от меня подальше, награждая меня оскорблённым взглядом.       — Умолкни, придурок, — прошипел я сквозь зубы.       Я ухватил его за куртку и поволок за собой по снегу, как раненого.       ― Я могу и сам идти, ― принялся ныть он, вырываясь из моей хватки.       ― А я нет, ― меня снова тянуло огрызаться, видимо, от усталости. — Поэтому, блядь, помоги мне. Хоть раз в жизни сделай что-то полезное.       Стервятник уже был в снегу, искал мои костыли. Когда мы выкатились ему под ноги, он только потёр переносицу.       ― Ну твою мать! ― возмущённо выругался Лорд.        Он с нескрываемым интересом наблюдал, как мы возимся в снегу, и даже и не думал помочь мне подняться. Я ухватился за поданный Стервятником костыль, как утопающий за соломину, и едва не утянул его за собой в снег.       ― Извини за пальто, ― уши горели то ли от стыда, то ли от холода, ― я почищу.       Стервятник только вздохнул в ответ, качнув головой.       ― Ты его пороть не пробовал? ― ядовито процедил Лорд.       Бледный оглушительно высморкался в снег и все, спохватившись, перевели взгляды на него.       ― Пардон… ― смущённо выдал он.       Я наскоро объяснил за Бледного, почему и как он здесь оказался. Много времени это не заняло, история была проста и печальна.       ― Мы раздобудем тебе тёплых вещей и еды, ― подумав, объявил Стервятник. ― Но место ночлега будет отнюдь не из приятных.       Он выудил одну из связок ключей и жестом указал в сторону сараев.       ― За мной.       Вымокшие и дрожащие, мы с Бледным заковыляли за Стервятником и Лордом. Бледный трусливо жался ко мне, то и дело косясь на громаду Дома, нависающую над нами, не соображая, что может уронить меня с костылей.       Стервятник привёл нас к ряду сараюшек, погружённых во тьму. В этом закутке двора я, кажется, и не был никогда. Стервятник же деловито шёл вперёд, его интересовал один определённый сарай. И на этом сарае, одном из немногих, висел замок.       Внутри было пыльно и затхло, но сухо. Бледный тут же выбрал себе угол и забился в него.       ― Ты мне поможешь? — обратился Стервятник к Лорду.       Тот кивнул в ответ, продолжая недовольно коситься на нас с Бледным.       ― Лицо, останься с ним, ― продолжил Стервятник. ― И ничего здесь не трогайте, ― глянул он нас строго.       С этими словами он удалился вслед за Лордом, оставив нас с Бледным в полной темноте сарая. Дверь закрылась с глухим стуком, отрезая нас от внешнего мира.       Мы замолчали каждый наедине со своими мыслями. В темноте мне было не разглядеть, где находится Бледный, о его расположении я мог судить только по сопению и шороху одежды.       ― Бледный, ― начал я, обращаясь наугад в ту сторону, откуда доносилось его дыхание, ― я ещё зол из-за Молли. Но знай, мы не оставим тебя в беде и поможем чем сможем. Я… мы все… мы понимаем, что ты тоже потерял её.       Я потёр замёрзшие руки друг о друга и тут же поморщился ― их будто пронзали тысячи иголок. Бледный закопошился в противоположной стороне сарая, послышался звук чиркающей зажигалки.       ― Ты, ― подал он голос оттуда, ― ты не такой чёт. Совсем не так что-то.       Я понимал, как тяжело ему даётся описать свои ощущения, подобрать нужные слова для сложных чувств, и решил промолчать и подождать, пока он соберётся с мыслями и выскажет наконец то, что хотел сказать. Но вместе с тем мне хотелось ответить что-то язвительное. Действительно, сука, не такой, у меня же ноги не хватает. А какой я ещё должен быть после того, как ты, блядь, угрохал мою названную сестру?!       ― А ты всё такой же, ― буркнул я вместо этого, не уточняя при этом, какой.       Снова повисла тишина. Я покачивался на своих костылях, чувствуя, как иголки всё острее впиваются в пальцы, возвращая им чувствительность. Нет, Бледный не сможет провести тут целую ночь.       ― Может, костерок сделаем, а? ― жалобно протянул Бледный. ― Ну, незаметно, за сарайкой этой, ― он чиркнул зажигалкой и посветил в мою сторону. ― Страшно так сидеть в темноте-то. Вот я и бумажечку тут подыскал.       ― Какой на хрен костерок? ― вскипел я. ― Ты соображаешь, что говоришь? А это у тебя что? ― я выхватил из его рук бумагу, пока ему не пришла в голову мысль сжечь её прямо здесь. ― Стервятник же ясно сказал ничего здесь не трогать!       Бледный обиженно засопел, сгорбившись в своём углу. Мне показалось, что он готов расплакаться.       ― Бледный? ― сжалился я над глупым крысёнком, сбавляя тон. ― Мы что-нибудь придумаем, слышишь? Здесь не останемся, это точно. И обязательно поговорим. О Молли тоже.       Неожиданно мне стало совестно. Ведь Бледный и без того растерян и напуган. И как я мог забыть, что он до ужаса боится темноты?       ― Здесь он оставаться не может, ― уверенно заявил я, когда Стервятник и Лорд вернулись, впустив с собой струю холодного воздуха. ― Он замёрзнет насмерть. Посмотри на него — у него уже губы синие.       ― Не так уж и холодно, ― фыркнул Лорд из-за спины Стервятника. На его коленях лежал плед, видимо приготовленный для Бледного, но передавать он его не спешил.       ― Соглашусь с тобой, Лицо. Нужно вести его в Дом.       ― Ты хорошо подумал? ― возмутился Лорд. ― Куда мы его потащим? На чердак? Сам пусть туда лезет.       Стервятник задумчиво потёр подбородок.       ― А ведь это неплохая идея.       ― Чердак? ― пискнул рядом со мной Бледный, до этого молча слушавший, как мы решаем его судьбу. ― А там темно?       ― Очень, ― пообещал ему Лорд. ― Спешу сообщить, что в Доме тоже погасили свет.       ― Может, спрятать его у нас? ― предложил я, на что Бледный отреагировал тихим писком ужаса, вжимаясь в стену. Я рассудил, что наша тепличная обстановка действительно не для всех.       ― Нужно спешить, ― спохватился Стервятник.       Его ладонь мягко опустилась мне на спину. Собравшись с силами, я поволок замёрзшие конечности к выходу, цепляясь за каждую опору; следом за мной выскочил Бледный. Стервятник задержался, закрывая замок, после ещё раз проверил его надёжность. Про себя я подумал, что он ни за что не расскажет мне, что там может находиться. Возможно, это к лучшему. За то время, что я просидел там с Бледным, я послушно ничего не трогал, да и из-за темноты невозможно было разглядеть хоть что-то.       Чем ближе мы подходили к Дому, тем теснее жался ко мне испуганный Бледный.       ― Ему нужно где-то переночевать, — сказал я, поймав на себе недовольный взгляд Лорда.       ― Делайте что хотите, ― отмахнулся он.       Мы провели Бледного в тёмный Дом. Он вцепился в мой костыль мёртвой хваткой и дрожал так, что даже зубы выстукивали дробь. Стервятник спас меня от неминуемого падения, отцепив от меня крысёнка. Он крепко ухватил его за локоть и потащил за собой в темноту коридора. Я ковылял за ними, стараясь не отставать. Сбоку от нас катил Лорд. Он распрощался с нами на втором этаже, вручив перед этим плед и какой-то узелок Бледному, в котором, судя по запаху, была еда. Дальше мы со Стервятником повели его вдвоём.       На третьем этаже кто-то был. По раздражённому вздоху Стервятника я догадался, что ему этот человек знаком.       ― Привет, ― решил я разрядить обстановку.       ― Куда собрались в такой час?       Габи стояла, подпирая собой лестницу, ведущую на чердак.       ― У нас свои дела, ― цокнул Стервятник.       ― Ну, а ты что в такой час делаешь здесь? ― спросил я, пытаясь сообразить, как бы по-умному отвлечь Габи и увести подальше от лестницы.       ― Мне гораздо интереснее, кто это там с вами, ― она без труда посмотрела на Бледного через моё плечо. ― Что это за мышонок там? Покажись, ― улыбаясь, она поманила растерянного крысёнка пальцем, словно приманивала котёнка.       ― Какой славный, ― принялась сюсюкать она, тиская Бледного за щёки, и тот, к моему удивлению, не сопротивлялся. ― Ты же Моллин, верно? А можно мне оставить его себе?       Упоминание её имени резануло по остаткам сердца, но я сцепил зубы и промолчал.       ― Сейчас мы тебя покормим, погреем, ― продолжила сюсюкать Габи над Бледным, поглаживая его по взъерошенным волосам.       ― Теперь ты в надёжных руках, ― сказал я ему на прощание. ― Ещё увидимся.       Когда мы со Стервятником спускались по лестнице, колени подкашивались от усталости, а холод снова пробирал до костей.       ― Я ужасно замёрз, ― выдохнул я.       ― Ничего, ― тихо ответил Стервятник. ― Я сделаю тебе чай. Волнения на сегодня окончены, обо всём поговорим потом.       Я с безмолвной благодарностью посмотрел на него, надеясь, что он как-то почувствует это во мраке коридоров.       В первую очередь, оказавшись в Третьей, я осторожно снял пальто. На пол тут же шлёпнулась та самая бумажка, что я отнял у Бледного. Звук показался оглушительным в тишине комнаты. Я воровато оглянулся, будто кто-то мог следить за мной, и, превозмогая дрожь в руках, кое-как поднял её с пола.       При ближайшем рассмотрении бумажка оказалась обычной школьной тетрадью в двенадцать листов. Без особого интереса я решил её пролистать. Внезапно жар прилил мне в голову. Все двенадцать листов были исписаны убористым почерком. Я прищурился, пытаясь разобрать мелкие буквы, складывающиеся в бесконечную цепочку слов:       «…ялюблютебямиронялюблютебямиронялюблютебямиронялюблютебямиронялюблютебямирон…»       ― Да ёпта! Каким надо быть психом ёбнутым, чтобы написать такое! ― выругался я и отбросил от себя тетрадь, как жуткое насекомое. Она шлёпнулась в поддон под струи воды, мгновенно намокая и расползаясь бумажной кашей. И тут же мне свело судорогой руки за такое неуважение.       «Я бы попросил! Не тебе меня судить!»       ― Тебя здесь быть вообще не должно! ― я даже постучал себя по голове, не соображая, что такие методы на Тень не действуют. — Отъебись!       ― А ну брысь отсюда! ― на пороге появился Стервятник. Он тут же бросился ко мне. ― Он снова тебя мучил? Что ему было нужно?       Я только помотал головой, не находя сил на слова.       ― Вы точно ничего не трогали? ― спросил Стервятник, заметив размякшую в кашу тетрадь.       — Это не моё.       Я перегнулся и попытался подхватить лепёшку, бывшую когда-то записями. Замёрзшим рукам казалось, что их окунули в кипяток. Стервятник отвёл мою руку и сам достал остатки, аккуратно складывая мокрые обрывки в ладонь.       ― Тебе помочь с душем? ― поинтересовался он.       ― Справлюсь.       ― Тогда схожу за одеждой, ― Стервятник медлил, не решаясь оставить меня. Я потёрся щекой о его ладонь. ― Заодно заварю тебе чай.       ― Хочу выпить чай с тобой, — пробормотал я.       ― Куда же я денусь.       Я наскоро разделся и забрался под струи воды, надеясь, что она вымоет все мне голову изнутри. Сейчас я не хотел ни о чём думать. Мне не хотелось тяжёлых мыслей, в которых вязнешь, как в смоле. Это было больно. Это было невыносимо.       Но мысль о Наружности упрямо проскочила в сознание. Нет, я не хочу туда, мысленно взмолился я, оттуда исходят все несчастья. Зачем мне стремиться туда? Там умерла Молли, а здесь меня ждёт Стервятник. Сейчас мы выпьем чаю и поговорим. Зачем бежать отсюда? Здесь Молли навсегда жива.       Я выбрался размякший после горячей воды и абсолютно пустой. Не шуметь получалось плохо. У комнаты меня подхватил Стервятник и помог добраться до нашей кровати. Уложив меня, он исчез, а затем вернулся с чашкой травяного чая.       ― Это поможет тебе успокоиться, ― объяснил он.       От чая стало теплее внутри. Я стёк вниз и устроился головой на его коленях, как делал сотни раз до этого.       ― Это кошмар? — я зажмурился, боясь увидеть ответ в его глазах. — Я сплю и мне всё снится? Или это ад на земле?       ― Нет, птенчик. Это не сон и не ад. Я скорблю вместе с тобой.       Я поднырнул разгорячённым лбом под его ладонь.       ― Чем скорее ты примешь это, ― добавил Стервятник, ― тем скорее найдёшь в себе силы смириться. Будь спокоен, Птицы чтут и уважают траур. Мы проведём церемонию, ты сможешь её оплакать. Птицы будут вместе с тобой.       ― Как мне жить дальше, зная, что не уберёг её?       ― Разве ты? Не твоя это вина, ― поправил меня Стервятник. — От некоторых бед невозможно уберечь даже тех, кого очень любишь.       От чая и горячей ванны в голове плыло, мысли путались, как нити в клубке. Виноват ли я?       ― Не тому ты человеку доверил свою названную сестру, ― продолжал он.       ― Но он же мой названный брат, ― еле ворочая языком возразил я. ― Как он мог подвести?       ― И родной брат может подвести.       Стервятник осторожно отстранил мою голову, и я мягко нырнул на подушки, сверху на меня порхнуло одеяло. Я пытался сказать ещё что-то о Молли, о Бледном, порассуждать на тему кто прав, а кто виноват, но голова болела всё больше, а сил разговаривать уже не осталось. Стервятник лёг рядом, я запустил пальцы в мягкие волны и уснул, утопая пальцами в волосах, представляя, что это мои распутанные мысли.       Молли ждала меня на лестнице между вторым и третьим этажами. Увидев меня, она легко соскочила с подоконника, и, пританцовывая, подскочила ближе.       ― Привет, Ёблышко!       ― Сестрёнка! ― воскликнул я, бросаясь к ней навстречу.       Не теряя ни секунды, я схватил её в охапку, перекинул через плечо и закружил что было сил. Молли взвизгнула и захохотала, колотя меня по спине.       ― Ты что делаешь? ― ей едва удавалось произносить слова из-за смеха, срывающегося на писк. ― Поставь меня на место, ебанько! А не то… ― Молли снова принялась шутливо молотить меня кулачками.       ― А не то что? ― я вернул её на ноги.       Молли покачнулась, продолжая хихикать.       ― Жопу тебе надеру! — выпалила она, пытаясь сделать грозное лицо, но не преуспевая в этом.       ― Ну давай! ― принял я игру. И, взлохматив ей волосы, помчался по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки сразу.       За мной с хохотом, то и дело выкрикивая матерные словечки, понеслась Молли. Она громко топала своими тяжёлыми ботинками, звук разносился по всему Дому. Мне пришлось поднажать ― так быстро она летела. Мы пронеслись по первому этажу до прачечной, я свернул в сторону бассейна, но Молли каким-то чудом предугадала моё движение и преградила мне путь, и тогда я рванул в обратную сторону, едва не поскользнувшись на повороте.       ― Ты ебанутый! ― прокричала она мне вслед. — Шею себе сломаешь!       Я краем глаза заметил, как несколько обитателей Дома проводили нас возмущёнными взглядами, но мне было абсолютно всё равно. Мне показалось, что обманный манёвр удался, ведь я направлялся к двери в Наружность, но в самый последний момент сменил направление и уже мчался к двери во двор. Я надеялся, что Молли не расквасит себе нос, но она только затормозила руками об стену и уже неслась вдогонку за мной, не забывая на ходу придумывать мне разные неприличные эпитеты, от которых уши вяли.       Я пинком открыл дверь, она с грохотом ударилась о стену, и, чтобы сократить путь, я без колебаний перемахнул через перила. Шлёпнулся в кусты, но тут же поднялся на ноги, стряхивая с себя листья и мелкие веточки. Оглянувшись, я увидел, что Молли не отстаёт. Мы промчались через всю игровую площадку, чудом никого не сшибив с ног, распугивая стайки голубей и заставляя других провожать нас недоумёнными взглядами, а затем повернули к большому дереву.       ― Сдаёшься? ― высунулся я из-за ствола, пытаясь отдышаться.       ― Вот уж на хер! ― ответила мне Молли, упирая руки в бока. Щёки её раскраснелись от бега, а волосы растрепались. ― Когда я тебя догоню, ты… ― она состроила хитрую рожицу, придумывая мне казнь поинтересней. ― Ты… с голой жопой по всему Дому бегать будешь. Вот!       ― Мне всё равно, ― отмахнулся я, отступая, но держась за стволом дерева. Молли след в след шла за мной. ― А вот если я поймаю тебя… ― я ответил ей хитрым прищуром.       ― И что же ты сделаешь, Ёблышко? ― смеялась надо мной девчонка. ― Фантазии не хватит, ясно тебе?       Я хмыкнул.       ― Я тебя поймаю, раздену…       ― А не думаешь, что Бледный ревновать будет? ― показала мне язык Молли.       ― Подожди, ― продолжил я, наслаждаясь её реакцией, ― и затем я надену на тебя платье с ленточками и розочками. Розовое! — добавил я с нажимом.       ― Ты не посмеешь!       ― И туфли!       Молли выругалась и попыталась достать до меня руками.       ― А ещё теперь я тебя накрашу. Всеми цветами сразу!       Мне пришлось отскочить назад, потому что Молли успела подобраться ко мне вплотную, её пальцы почти ухватили край моей рубашки. Мы снова помчались наперегонки, теперь уже обратно к Дому, но обогнули его и нырнули в деревья, загораживающие стену бассейна.       Выбившись из сил, я рухнул на мягкую траву. Молли со смехом упала рядом, раскинув руки в стороны. Странно, но я совсем не чувствовал усталости, мне казалось, что я могу пробежать ещё сотни, тысячи километров. Я посмотрел на счастливую мордашку Молли. Она лежала с закрытыми глазами, подложив руку под голову, улыбка медленно угасала на её лице, сменяясь задумчивостью.       ― Я проиграл, — признал я, разбивая тишину. — Готов выполнить любое твоё желание. Хоть голым по Дому бегать.       Молли тихо хихикнула, а затем перевернулась на живот и уставилась на меня взглядом, совсем не характерным для неё.       ― Абсолютно любое? ― она расплылась в забавной полуулыбке, а потом вдруг вздохнула. ― Мне не особо нравилось это место, но ты сделай так, ― она ткнула в меня пальцем, ― чтобы все тут запомнили, что я здесь была.       ― Дом наши выходки ещё долго будет помнить, — попытался отшутиться я, чтобы прогнать внезапное чувство тревоги.       ― Ты меня услышал? ― передо мной возникло её нахмуренное лицо. — Это важно. Обещай.       ― Услышал. Обещаю.       Молли снова заулыбалась, затем наклонилась ближе и поцеловала меня в лоб.       ― Я буду скучать, Ёблышко.       ― Тогда не уходи! ― взмолился я, хватая её за руки и пытаясь сморгнуть стоящие в глазах слёзы. ― Не уходи, пожалуйста!       Но Молли уже поднялась с травы, отряхиваясь лёгким движением рук.       ― Я здесь не останусь, дурачок, ― хихикнула она. ― Курить хочется, ― она привычным жестом сдула чёлку со лба.       ― Стой! Я сейчас принесу! — я подорвался с места, едва не споткнувшись о собственные ноги. ― У меня есть, ты подожди тут, ладно? Не уходи никуда, ― я обхватил её так крепко, как только мог. Она принялась шутливо отбиваться, но я не хотел её отпускать. — Не уходи.       ― Да иди ты уже! Курить хочется пиздец.       Я открыл глаза и понял, что нахожусь в кровати, а не во дворе Дома. Я выругался сквозь зубы. Ну надо же было так выпасть из жизни, снова тупо вырубившись. Молли, должно быть, ждёт меня и уже начинает злиться. Успокаивало то, что, если бы я действительно задержался надолго, она бы уже пинками выбивала дверь в Третью.       Я пошарил по простыни, но сигарет нигде не было. Тогда я, сорвав полог, скатился с кровати в поисках штанов, и меня совершенно не смутило, что я вдруг оказался без них.       ― Что случилось? ― услышал я голос Стервятника. — Ты что-то ищешь?       ― Сигареты, ― бросил я, не прекращая своих поисков и переворачивая всё вверх дном. ― Молли меня ждёт уже хрен знает сколько, скоро начнёт злиться...       ― Птенчик, послушай…       ― А когда она злится... — я нашарил какие-то штаны под кроватью и начал судорожно проверять карманы, выворачивая их наизнанку. — Да где же они?..       ― Маленький, послушай же...       ― Нам тогда с Бледным пиздец как не поздоровится!       ― Лицо, сейчас же остановись! — и было в этом отчаянном выкрике что-то, что заставило меня стряхнуть морок сна. Реальность вернулась осколками битого стекла, врезаясь под кожу.       Я в Третьей. А Молли больше нет.       Стервятник сел на кровати, я же подобрался к нему, глядя снизу вверх совершенно непонимающим взглядом. Я вдруг почувствовал себя маленьким ребёнком, заблудившимся в кошмаре, из которого нет выхода.       ― Не понимаю, ― вякнул я растерянно. ― Мне нужно найти сигареты для Молли. Она ждёт.       Стервятник тяжело вздохнул.       — Птенчик… — тихо ответил он. — Она больше не ждёт. Я знаю эту боль, я ношу её в себе всю жизнь.       Я схватился за его пижамные штаны, вцепившись пальцами в ткань, в надежде ухватиться за что-то реальное, что дало бы мне хоть немного опоры.       ― Сколько раз так я срывался в беспамятстве, вот так же искал сигареты… — прошептал Стервятник, гладя меня по голове. ― Но не стоит тешить себя бесполезными надеждами. Её духа здесь нет, птенчик, и тем легче. Иначе она никогда бы не отпустила тебя, а ты бы не смог отпустить её.       ― Это было так реально…       И внезапно слёзы хлынули неукротимым потоком, прорвав плотину, которую я так старательно строил внутри себя. Я не мог остановиться, выплёскивая всё то, что накопилось у забора.       Стервятник молча опустился на пол рядом со мной и бережно обнял за плечи. Он не осудит меня, я знаю. Его рука осторожно легла на мой затылок. Он молчал — говорить что-либо сейчас не имело смысла, иногда слова не могут помочь.       — Почему она? Почему, блядь, не я? Это должен был быть я!       — Не говори так, — голос Стервятника дрогнул, а руки крепче обхватили меня. — Никто не заслуживает такого конца.       Я плакал до тех пор, пока совсем не выдохся, пока внутри не осталось ничего, кроме пустоты. С трудом поднявшись с холодного пола, я медленно вернулся в постель. Меня бил озноб, но не от холода. Я никогда больше не услышу её смеха, не увижу, как она хмурится, как сдувает эту проклятую чёлку со лба.       Стервятник, не говоря ни слова, завернул меня в кокон из одеяла.       ― Я знаю, ― грустно улыбнулся он. ― Понимаю.       ― Можно тебя попросить? ― я взял его за руку. ― Я чту традиции, но не хочу церемонии. Могу ли я провести свою?       ― Конечно, ― Стервятник коснулся губами моих пальцев.       ― Спасибо.       Мы просидели рядом друг с другом в молчании, нахохлившись под одеялом и прикрыв глаза, до подъёмного звонка. После Стервятник отправил меня в душ, а когда я вернулся, на кровати уже ждала подготовленная чёрная рубашка и брюки.       ― Мы взяли на себя смелость немного тебя подготовить, ― ответил за стаю Стервятник.       Я поблагодарил всех за старания кивком — слова застревали в горле — и начал одеваться. Стервятник поспешил мне на помощь, а Птицы тактично оставили нас наедине.       ― Давай я, ― вызвался я помочь Стервятнику с гримом, тот тихо попытался возразить. ― Моё состояние растрёпанное, но руки пока слушаются, ― я забрал карандаш из его пальцев. ― Просто направляй, когда нужно. Мне… мне нужно чем-то занять руки.       Я отправился вместе со стаей на завтрак, но с каждым шагом в теле росло тяжёлое напряжение, а затем добавилась мелкая дрожь, которую я безуспешно пытался скрыть.       ― Я пойду сейчас, хорошо? ― я приблизился к Стервятнику, настолько, насколько это было возможно в общей толпе спешащих на завтрак.       Он склонил ко мне голову так, что мы едва касались друг друга плечами.       ― Конечно, ― он взял меня за руку, не обращая внимания на косые взгляды проходящих мимо. ― Прошу тебя, будь осторожен.       Я почувствовал, как дрожат его пальцы.       ― Я не дам твоему плохому предчувствию сбыться, ― успокоил его я.       ― Оно уже сбылось, ― заметил Стервятник, глядя куда-то поверх птичьих голов.       Я проследил за его взглядом и, к своему удивлению, увидел Бледного, как ни в чём не бывало идущего в одном потоке в сторону столовой. Я ещё раз заверил Стервятника, что всё будет в порядке, и поспешил к крысёнку.       ― Ты совсем больной, что ли? ― пихнул я его костылём. ― Пожрать захотелось?       ― Ну типа, да, надо бы, — пожал он плечами.       ― Потом пожрёшь, ― я остановился, надеясь, что он последует моему примеру. ― Воспитателей не боишься, что ли?       — А чего мне бояться-то?       — Схватят тебя, — я понизил голос, намеренно сгущая краски, чтобы пробиться сквозь его тупость, — позвонят кому надо, и заберёт тебя чужой дядя в чужую больничку. И не будет там ни меня, ни Стервятника.       — Как дядя заберёт? — Бледный вытаращил глаза и тут же шмыгнул к стенке.       Мы замерли, выжидая, когда в потоке спешащих появится просвет, чтобы незаметно повернуть назад.       — А вот так. Как посылку упакуют и увезут, — я не стал вдаваться в подробности, но по его глазам видел, что слова подействовали.       Бледный притих и неожиданно быстро согласился с моим решением пропустить завтрак и идти на первый этаж. Я заметил, как он поник и съёжился.       — Ты прости, что напугал. Это было из худших вариантов.       — Да чё там, ты прав, — почесался он за ухом. — Мы куда чешем-то?       — На старое место, — я поспешил продолжить, увидев, как Бледному решительно не нравится идея с бассейном, — там баллончик я видел ещё давно. А затем во двор.       Мы прошли мимо библиотеки.       — Вот здесь я впервые её увидел, — шепнул я, сглатывая вдруг подкативший к горлу ком. — Обещала мне жопу надрать.       Бледный тихо всхлипнул, и я стиснул зубы, чтобы не последовать его примеру.       — Слушай, если не хочешь, не иди. Я баллончик заберу, и пойдём. Можешь подождать меня здесь.       — Не, погодь, — он остановил меня, схватив за рукав. — Где ты там его видел? Куда ты почешешь с этим-то…       — Да, иди, — поспешно согласился я, сам не зная, почему. Может, просто хотел побыть один. — В каморке глянь. И хватит называть костыли «этим»! — мне тут же стало стыдно за эту вспышку гнева, но Бледный уже скрылся в темноте бассейна.       «Ух, какая агрессия, Лицо. Потрясающе».       — Завались, — я сжал кулаки до побелевших костяшек. — А лучше сгинь, сука.       «Нет, это мы уже проходили…»       — Закройся, блядь, я же сказал!       — Это ты с кем? — высунулся обалдевший Бледный.       — Не обращай внимания, — я отмахнулся. — Считай, башкой тронулся.       — Я нашёл, — Бледный поболтал баллончиком, и в нём тут же что-то застучало. — Вроде внутри есть чёт.       — Хорошо.       — У меня это, и помин есть, — Бледный вынул из кармана куртки бутылку. — У меня есть ещё, но я это… чёт не взял. Не подумал.       — Откуда?.. — начал я, но тут же махнул рукой. — Неважно, забей. Молли просила сигарет ей принести.       Бледный странно покосился на меня, но промолчал. Вместо этого он всю дорогу тряс баллончиком.       — Стой, нам туда, — я указал костылём на заросли у крыльца. Бледный недоверчиво посмотрел на непроторённую дорогу до бассейна. — Иди вперёд.       — А делать ты чё собрался? — крысёныш назло мне топтался на месте. — Да не пройдёшь ты тут, корни везде торчат.       — Ладно, тогда двигаем к стыку корпусов. Молли просила, чтобы все запомнили, что она здесь была.       — А когда она попросить-то успела? — он смотрел на меня тупо и грустно, как побитая собака.       — Снилась она мне, понял? Давай, пошли.       — Да нихуя не понял! — взвизгнул Бледный, но покорно поплёлся за мной. — Сны какие-то, сиги она просит принести… Ты ебанулся, честно скажи?       Я упрямо шёл вперёд, не обращая внимания на его причитания.       — Опять эти шарады, ты заебал, Яйцо! — Бледный нагнал меня, дёргая за рукав. — Чё мы делать-то будем, скажи? Ну скажи!       Я подавил порыв настучать Бледному по его пустой голове.       — Мы должны помянуть Молли, — сказал я как можно спокойнее. — Оставить о ней воспоминание здесь.       — А-а, — многозначительно выдал Бледный и надолго замолчал. — А что теперь? — наконец тихо пискнул он, когда мы добрались до места.       — Доставай водку.       Бледный тут же закопошился в кармане. Но выпить я ему не дал.       — Стой. Сначала надо сказать слово.       Крысёныш притих.       — Молли, — начал я, чувствуя, как сдавливает горло, — Знаешь, я всё думаю — какого хрена жизнь так несправедлива? Почему именно ты? Не могу поверить, что тебе было уготовано уйти такой юной. Как это возможно?       Ветер колыхнул ветви кустов, и на мгновение мне показалось, что это она кивает, слушая меня.       — Должен ли был я отпускать вас в Наружность? Имел ли право удерживать здесь? Ты бы сейчас мне руки повыкручивала за такие занудные речи, — я усмехнулся сквозь горечь, представляя её ответ, — и назвала бы идиотом.       Я пытался улыбнуться, потому что не мог не улыбаться, думая о ней. О том, как она смеялась, шутила, даже когда было очень тяжело.       — Мы так мало побыли вместе, сестрёнка. Столько всего не успели… Сколько мы могли отчудить ещё, если бы не… — я поперхнулся. — Но знаешь, что? Пока мы живы, ты тоже будешь жить. Мы всегда будем любить и помнить тебя. Твой названный брат клянётся тебе в этом.       — И я, — подал голос Бледный. — Ну ты это… — он уставился себе под ноги и снова никак не мог подобрать слова. Я сжалился и решил помочь.       — Бледный, ты вспомни о ней, такой красивой, любимой, твоей. Слова сами придут.       — Молли, — начал он, — ты такая красивая, только для меня, ничья больше. Ну… Ты же знаешь, как я тебя люблю. Ты сумасшедшая, ты чокнутая, и это охуенно.       Я смотрел наверх — не мог найти в себе силы смотреть на плачущего Бледного.       — Посмотри, — протянул я, — видишь, птичка там летит? Это наша Молли. Давай с ней попрощаемся. Улетай, птичка. Будь свободной.       Бледный стоял и усердно тёр кулаком глаза.       — Моя ты крутая, — он вырвал у меня из рук бутылку, — моя бейби. Я напишу тысячу, нет, сто тысяч песен для тебя!..       — Теперь баллончик, — я протянул руку.       — А мне чё делать? — заплаканный Бледный прижимал к себе бутылку водки как драгоценность.       — Следить, чтоб я не навернулся.       Я хорошо помнил рисунок, который красовался в качестве татуировки на руке Бледного. Мне не требовалось даже смотреть на него, чтобы вывести на кирпичной стене миловидную мордашку Молли.       — «Пошлая Молли» тоже пиши, — подсказал Бледный. Он неловко подпирал меня с одной стороны и потихоньку отхлёбывал из бутылки.       — Оставь для Молли!       Я опустился на землю, собрал несколько кирпичей и аккуратно сложил их у стены под рисунком. На этот своеобразный алтарь я поставил ополовиненную бутылку и пачку сигарет. Бледный, наблюдая за моими действиями, скрутил косяк. Мы сделали по затяжке, оставшееся положили на алтарь.       — Так это кто-то выбухает и выкурит, — пробормотал Бледный, глядя на наше подношение.       — Так и нужно, балда, — я беззлобно хлопнул его по лбу, — чтобы проходящий мимо хряпнул водки, покурил или дунул за упокой нашей Молли.       Бледный покивал с умным видом.       — Пошли в басик, а, — умоляюще посмотрел он на меня, — холодно так, шо яйца звенят.       До меня вдруг дошло, что я вышел без куртки. Я поёжился. Снова появилось ощущение, что Дом наблюдает. Как же ты вышел без куртки, дурак? Накажу же.       Бледный уверенно направился в сторону груды кирпичей.       — Э! — окликнул его я. — Я так уже не смогу.       Тот выпучил заплаканные глаза.       — А-а, — выдал он сочувственно.       — Ага, — я мрачно усмехнулся, — я так же сказал, когда без ноги очнулся.       По выражению лица Бледного я видел, что он хочет спросить про мою ногу, но не решается. Я тоже не стал начинать этот разговор.       — Мы пройдём через Дом, — уверенно сказал я.       — Спалят же.       — Мне похуй, веришь?       Крысёнок потрусил за мной, стуча зубами то ли от холода, то ли от страха.       — Давай знаешь чё, — сказал он мне прежде, чем мы зашли в Дом. — Я пока за водкой сгоняю, а ты иди туда.       Я направился в бассейн один, не зная, вернётся ли Бледный или нет. Но с крошечной надеждой, что да.       — Ты где был? — Лорд перехватил меня на подходе к бассейну. — Стервятник сказал что-то про некое таинство.       Я посмотрел на свои испачканные в краске и кирпичной пыли руки.       — Да, мы с Бледным помянули Молли.       Лорд продолжал сверлить меня взглядом.       — Я так понял, вы не закончили?       — Нет.       — Знаю я, чем это кончится.       — Раз так, хорошо. Приду в пизду пьяный, — развёл руками я. — Уж это-то мне можно?       — Конечно, — Лорд сощурился. — Но только ли пьяный? Ничего другого не хочется? — вкрадчиво прошептал он. — У Бледного, я уверен, навалом всякого.       — Блядь, Лорд! — вскинулся я.       Лорд не обратил никакого внимания на мои вопли. Не меняя каменного выражения на лице, он смотрел на меня, спокойно дожидаясь ответа.       — Иногда хочется, да. Мне тоже тяжело, — я будто выкашлял всю правду, мои уши и щёки вспыхнули от стыда. — Но я не могу.       Лорд кивнул.       — Если сегодня, — выдал он, немного подумав, — ты решишься, можешь забыть дорогу в Третью. Ты разобьёшь ему сердце.       — Пожалуйста, — взмолился я, — если так будет, запри меня где-нибудь и всё. Не дай мне наделать глупостей.       — Если сохранишь остатки разума и мне не придётся отлавливать тебя по углам Дома.       — Учительский туалет.       — Разумеется, не бассейн же.       Мы помолчали.       — Лицо, — Лорд невесомо коснулся моего локтя, — я сочувствую твоей утрате, правда. Мне очень жаль. Но послушай, пока ещё в состоянии меня слышать. Раньше я это делал. Ты помнишь, чем для меня это обернулось в последний раз? Я сделал больно всем, кто мне дорог. Мои-то это пережили, а вот Стервятник… Я не знаю, что с ним будет. Даже ты не можешь предположить. Вспомни ту ночь.       Я мог только согласно кивать. Лорд был во всём прав.       — Лучше пей, — посоветовал он напоследок, — отделаешься только стыдом за вчерашнее, ну и, может, расквашенной мордой.       — Спасибо, — я вдруг расчувствовался, — ты пиздатый друг…       — Так, ну всё, — он жестом остановил меня, — будет тебе. До встречи вечером и не наделай херни. Я на тебя рассчитываю.       Не успел я остаться наедине со своими мыслями, как ко мне в бассейн влетел Бледный — запыхавшийся, с раскрасневшимися щеками. Судя по его блестящим глазам, он успел где-то дунуть и поплакать. В руках он сжимал бутылку водки и свёрток с чем-то съестным, завёрнутым в мятую газету.       — Давай помянем нашу девочку, — произнёс он на удивление грамотно.       Мы расположились в нашей старой каморке, на тех же лавочках. Водка и травка быстро сделали своё дело, пробудив в нас нескончаемый поток воспоминаний.       Историю о своей ноге я решился поведать только после половины бутылки, да и то в сильно сокращённом варианте. Но в рассказе невольно проскочил чёртов призрак, что Бледный, конечно же, принял за очередную байку. Судя по выражению его лица, ни хрена он не понял. Ещё после нескольких глотков меня неожиданно пробило на слезу, горячую и такую же жгучую, как и водка.       — Скорби о ней, что всех нежней, — мне вдруг отчаянно захотелось почитать стихи, — лелей нетленный прах. Струится жизнь, но не в глазах, а только в волосах, — я потёр лицо сгибом локтя, смахивая непрошенные слёзы, — льняная прядь жива опять... Но стынет смерть в глазах...       Мы погрузились в гнетущее молчание. Бледный, глядя на меня, снова стал всхлипывать.       — Нет, Лицо, умереть молодым — это круто, — его глаза заблестели ещё больше.       — Ты считаешь, что Молли повезло умереть? — я резко повернулся к нему.       — А чего ж… — качнулся в мою сторону Бледный. — Это, типа, вопрос времени, когда мы все помрём. Там столько говна, чувак, в этом мире, — он неопределённо махнул рукой.       — Но я же просил беречь её! А ты? — взвился я. — Что ты сделал?!       — Ну не смог я! — Бледный истерично вскинул руки и неожиданно свалился мешком с лавки. — Не смо-ог! — провыл он оттуда, скорчившись на полу. — Я никогда себе не прощу, никогда! Вот, — он задрал рукав и продемонстрировал мне ту руку, на которой не было татуировки. На коже красовались свежие порезы, складывающиеся в имя «Молли».       Я выругался и схватил его за руку, разглядывая воспалённые раны.       — Ты хотя бы обрабатывал порезы? Может быть заражение.       — Да пошёл ты в очко! — неожиданно оскорбился Бледный и отдёрнул руку, отползая от меня на корточках.       Он просидел спиной ко мне достаточно долго, обиженный тем, что я не оценил его романтический порыв. Мне стало тошно от этой картины. Я молча бросил ему бутылку водки.       — Допивай.       Бледный присосался к горлышку и выпил всё до капли. Я лёг на лавку.       — Дунем? — крысёнок присел рядом.       — Прошла обида?       Он что-то беззлобно фыркнул, затем скрутил нам косяк. После этого нас так разморило, что мы отключились прямо на жёстких лавках. Непонятно было, сколько мы так провалялись в беспамятстве, но температура в бассейне заметно упала.       — По мне будто поезд проехал, — простонал я, кое-как просыпаясь. — Эй, — я пихнул крысёнка в бок.       Тот медленно поднялся, потирая глаза ладонями.       — Чё?       — Живой? Ну отлично, — я с трудом сел, чувствуя, как комната медленно кружится. — Дай сигарету.       Бледный молча протянул мне помятую пачку.       — Погнали, — докурив, он неожиданно подорвался с места.       — Тебе что, петарду в жопу вставили? Куда?       Но Бледный не слушал и уже совал мне в руки костыли.       — За водкой.       С помощью Бледного мне удалось принять вертикальное положение, хотя мир вокруг продолжал покачиваться, как палуба корабля в шторм.       — На двух ногах бухой не допрёшь, — проворчал я, — а тут-то как?       С большим трудом мы добрались до Перекрёстка, каждый метр давался мне ценой невероятных усилий. Я очень жалел, что столько выжрал, а потом ещё и вырубился в такой неудобной позе. Мне нужен был либо глубокий сон, либо ещё доза алкоголя, чтобы притупить ноющую боль во всём теле.       — Жди тут, — Бледный с облегчением скинул меня на диван.       Я тупо уставился в пустоту, пока Бледный рыскал по Дому. Судя по тому, что был включён коридорный свет, мы продрыхли до самого вечера. Тут и там то и дело шлялись представители каких-либо стай, бросая на меня любопытные взгляды.       — Да блядь, — я потёр лицо руками.       Только бы Стервятник не увидел, в какую я распиздень.       Я спешно нашарил костыли и начал сложный подъём на ногу. Надо заползти в какой-нибудь тёмный угол, решил я, где можно спрятаться от осуждающих взглядов. Так я притащился на лестницу между вторым и третьим этажом и устроился на ступеньках, прислонившись спиной к холодной стене.       — Чё тебе там-то не сиделось? — через какое-то время ко мне подбежал запыхавшийся Бледный.       — Искал уединения, — протянул я. — Я в меланхолии.       — Мела… Чего, бля? — Бледный потряс головой, словно пытаясь вытрясти непонятное слово из ушей. — Давай уже выпьем а?       От выпитого я не почувствовал абсолютно никакого облегчения, а уж тем более удовольствия. Только сильнее отяжелела и без того гудящая голова, и страшно разболелись мышцы рук, будто я прошёл на костылях добрую сотню километров. Неожиданно, в тот самый момент, когда Бледный рассказывал мне что-то вдохновенно-грустное о печально ушедшей любви, перед глазами всё поплыло. Последнее, что я услышал, было брошенное с досадой «заебись».       — Каким чудом вы меня допёрли? — следующий миг пробуждения за этот бесконечный день был в комнате девочек на очень знакомой кровати. — Пойду я, наверное.       — Ну не торопись, — ласково прохрипела у меня над ухом Габи, — мы тут о Молли говорим.       Я потряс головой, стараясь отогнать туманную завесу перед глазами. В тусклом свете лампы, прикрытой цветным шарфом, я разглядел, что на коленях у Габи лежал Бледный, прибившийся как помойный кот. Я пнул его в плечо, он что-то жалобно вякнул. Обратить в слова свою претензию я пока не мог. Мне нестерпимо хотелось воды, пусть даже из-под крана, а мне снова совали под нос водку. Я пребывал не в лучшем расположении духа и в разговорах не участвовал.       — Вот, — рядом со мной вместо Габи оказался Бледный, он протягивал мне что-то на раскрытой ладони, — схавай, повеселеешь.       — Убери это, — прошипел я и попытался ударить его по рукам, но крысёнок вовремя спрятал таблетку в кулаке.       — Да чё ты такой злой, — надулся он, отсаживаясь подальше. — Я же помочь хотел.       — Как ты можешь жрать это, зная, что именно эта дрянь убила твою любимую девушку? — вскричал я, и на меня тут же зашикали со всех сторон.       — Потому и жру! — взвизгнул Бледный в ответ. ― Какой мне смысл здесь быть-то без неё?! Я, может, этого и не хочу, быть здесь!       Я поймал себя на том, что всё ещё думаю о том, что находится в кулаке у Бледного. По пальцам прошла забытая дрожь, чем-то схожая с электрическими искрами. Я тяжело задышал, пытаясь этим себя успокоить, но явно делал что-то не так. Обстановка накалялась.       — В пизду, — сказал Бледный, пряча нежно-зелёную отраву в карман. Я мысленно отругал себя за щенячий взгляд, которым невольно проводил её. — Пойду я. Ещё одной ночи я тут не перенесу. Без обид, девули, это не вам, — он примирительным жестом развёл ладони.       — Куда ты, блядь, пойдёшь? — я вцепился в него обеими руками. — Там небезопасно! Здесь безопасно!       — В Доме? — Бледный отчаянно вырывался. — Безопасно? Да меня доебали эти жуткие тёмные коридоры, патлатые скачущие черти, поцы какие-то мутные в ошейниках... И Крысы меня тоже напрягают. Во главе с этим шизиком сраным!       — Я думал, тебе нравится такая распиздяйская жизнь! — я ещё сильнее принялся трепать его.       — И Птицы твои меня до усрачки пугают! — Бледный замер в моих тисках, как жертва в когтях хищной птицы, но вопить не перестал. — Заходишь, а там, бля, темно, как у негра в жопе! И головы сушёные под потолком, растения кругом жуткие. Землёй пахнет пиздец, как в могиле. И эти сидят по кроватям, зырят, бошки как у сов проворачиваются. Следят, сука. А главный ваш вообще чокнутый чудила со своей дебильной стремян…       Я со всей силы залепил Бледному оплеуху. Тот завопил и упал на пол.       — Ты охуел, тварь?! — в слепой ярости я бросился на него и начал лупасить куда видел. — За базаром следи!       — Пошли оба отсюда! Вон! — Габи с силой пихнула мне костыли, едва не выбив мне глаз, Бледному она дала ногой под зад. — Нам не нужны из-за вас проблемы!       — А ну стой, сука! — я быстро схватил костыли и заковылял за припустившим прочь Бледным, с трудом удерживая равновесие на гудящей ноге.       Мне удалось нагнать его только на лестнице. Бледный остановился, сверля меня пучеглазым взором. Кровь на его нижней губе уже начала подсыхать тонкой коркой.       — Ну чё тебе?       — Так и уйдёшь? — еле выдавил я, пытаясь отдышаться после изнурительного спуска.       — А чё мне ещё делать, — пожал плечами Бледный. — Ты не сердись, Яйцо, — хихикнул он. — Ты ж мой брат.       — Твою мать, ты обосрал всё то, чем я живу, — я стоял, опираясь на костыли, не зная, куда деть переполнявшую меня горечь. Я понятия не имел, как реагировать на такой исход конфликта. — Всё, что у меня есть, что мне дорого.       Бледный опустил взгляд, пиная невидимый камешек носком ботинка.       — Я простой тупой. Прости.       — Ладно, — смягчился я, — чёрт с тобой. Не хочу расставаться на такой ноте.       — Почему расставаться-то? — удивился Бледный. — Ты как отсюда откинешься, мы и увидимся. Я группу создам.       Я не выдержал и рассмеялся.       — Конечно. Я приду на твой концерт, а ты смотри не облажайся. И когда готов будешь, девчонку себе найди. Только не блядь какую-нибудь. А Молли не забывай никогда, ты понял?       — Понял, — закивал Бледный.       — Ладно, иди уже с миром, — отпустил я его, ощущая странную пустоту внутри. — А это тебе в добрый путь, — я пнул его под зад костылём.       Бледный подпрыгнул, криво усмехнулся и стал спускаться по ступенькам, постепенно растворяясь в сумраке лестничного пролёта. Я смотрел вслед его ссутулившейся фигуре, пока та не исчезла окончательно.       Алкоголь, всё ещё бродивший в моей крови, притупил все чувства, превратив момент расставания с Бледным в какой-то смазанный кадр из дешёвого фильма. Вместо спектра печали я чувствовал только опустошение и смертельную усталость. Я был уверен, что теперь это навсегда, больше мы точно никогда не увидимся. Адски жгло подмышками и на ладонях в том месте, где они касались костылей.       «А колёсико я бы съел на твоём месте».       Голос Тени опять отдавался болью в висках. Я зажмурился, прекрасно зная, что это не поможет. От него не спрячешься за закрытыми веками.       — Я больше не принимаю, — я собрался с силами, надеясь, что мой голос звучит достаточно уверенно, а не как жалкий писк. Я молил всех существующих богов, чтобы Тени по-прежнему были неподвластны мои мысли.       «Да?»       — Я чист. С того самого дня.       — Так и будешь попрекать меня этим? — Тень перешёл на диалог, умело управляя моими голосовыми связками. Хреновый знак. — Я ведь хотел помочь Стервятнику, ты должен сказать мне спасибо, между прочим.       — А себе-то ты не помог, — язвительно напомнил я. — Каково это снова стать одноногим?       Тень снова обратился в мигрень в висках. Я решил добить его наверняка.       — Взял бы себе другое тело, да и дело с концом. Молчишь? Силёнок не хватит вывезти? Или Дом не позволяет?       Тень молчал. Быть может, в его дьявольском мозгу уже зрело что-то нехорошее, но мне было наплевать, лишь бы это не вышло боком для Стервятника.       — Забываешься, Лицо. Разве ты не понял, на что я способен?       Я усмехнулся, чувствуя, как внутри разливается неуместная отвага.       — Сделать человека себе подобным? — хмыкнул я. — Много ума не надо. Заставить силой глотать колёса? Прочие игры с разумом? Дом. Вот кто действительно сильный. А ты только служка у могущественного божества, возомнивший себя верховным жрецом. Я готов подчиниться Дому, но тебе — никогда!       «Ты глубоко заблуждаешься».       Эта мысль, вторгшаяся в моё сознание, была настолько абсурдна, что меня внезапно разобрал истерический смех. Я смеялся, как помешанный, сотрясаясь всем телом.       — Лицо, это ты там? — послышался из темноты настороженный голос Лорда.       — Не я! — удалось выкрикнуть мне прежде, чем Тень швырнул моё тело в дверной проём, переворачивая коляску. Я не успел сообразить, что она оказалась пустой, как на меня сверху кто-то навалился мешком, выбивая остатки воздуха из лёгких.       — Говори, сука, куда дел Лицо! — я чувствовал острые зубы Дракона в опасной близости от своего уха.       — Здесь твой Лицо, — произнёс Тень, неловко брыкаясь моим телом. — Мы всего лишь мило побеседовали.       — Да что ты говоришь, — процедил Лорд, — сейчас же отпускай его.       — Я уйду, хорошо, — неожиданно дружелюбно согласился Тень. — Не скучайте.       Мои мышцы конвульсивно дёрнулись, а потом обмякли.       — Он правда ушёл, — выдохнул я, как только снова стал хозяином своих голосовых связок.       Я провёл языком по пересохшим губам. Во рту горчило, словно я проглотил пригоршню пыли.       Моей спине стало гораздо легче. Я слышал, как Лорд поставил свою коляску, а затем забрался в неё. Фонарик яркой вспышкой резанул по глазам. Я зажмурился, но Лорд уже направил луч света нам под ноги, помогая найти мои разбросанные костыли.       — Где кент твой? — поинтересовался он.       — Мы попрощались.       — Ну, а сам как?       Я подобрал костыли, но вставать не спешил. Лишь подполз к стене и подтянул к себе уставшую ногу.       — Меня будто прожевали и выплюнули. Есть сигарета?       Лорд, не говоря ни слова, достал пачку и с точностью бросил мне. Я поймал её на автомате и прикурил. Сигарета усилила неприятный кислый привкус во рту, но я выкурил её до конца.       — Я ведь почти сорвался, Лорд, — признался я после долгой паузы. — Я ведь не забыл. Столько раз мечтал ощутить эту горечь на языке, хотя бы ещё раз почувствовать, как плавится кожа, и ты ощущаешь всё так, будто ты оголённый нерв. Сколько бы я этого ни отрицал, я люблю это.       — До сих пор хочешь? С утра ты готов был обожраться как в последний раз.       — И кем бы я тогда был? — я задумчиво сминал сигаретный фильтр, вдавливая его в грязный пол. — Я тогда не смог бы смотреть в глаза Стервятнику. Не смог бы вынести его разочарования. Кажется, только сегодня до конца это понял. Столько ночей молил Дом, чтобы вернуться хотя бы на миг в те безбашенные дни, подарить хотя бы один хороший сон о Молли с Бледным... А зачем?.. Не нужны мне больше эти ебучие пляски со смертью, — я щелчком отправил окурок в полёт. — У нас так мало времени, и что я делаю? Бухаю чёрт знает где.       — Наконец-то ты понял, — кивнул мне Лорд из темноты.       Фонарик погас, и теперь его голос плыл в черноте.       — Странное ощущение. Я будто где-то бродил всё это время. Годы. Бездумно бродил, не понимая, где я, кто я. Будто я — уже и не я вовсе. И то время с Молли и Бледным мне кажется абсолютно далёким, хотя прошло всего несколько месяцев. А по ощущениям будто несколько жизней. Что это? — я повернулся к тёмному силуэту. — Очередная тайна Дома?       — Ответ очевиднее, чем ты думаешь, Лицо. Но не забывай, Дом не любит, когда кто-то лезет в его дела. Это Сфинкса слова, не мои.       Мы замолчали. Для себя я посвятил эту минуту памяти Молли.       Знакомый серебряный перезвон оборвал наши раздумья. Я встрепенулся, выныривая из воспоминаний, и попросил Лорда включить фонарик.       — Насколько дерьмово я выгляжу?       — Тушь не размазалась, красавица, — фыркнул Лорд.       Он посветил фонариком в сторону приближающегося Стервятника, чуть прикрыв свет рукой. Луч выхватил из темноты длинные ноги в широких чёрных брюках.       — Ты его нашёл.       — Всё в порядке. Твои худшие опасения не подтвердились.       Пока они обменивались фразами, обсуждая моё состояние так, словно меня здесь и не было, я предпринял героическую попытку подняться. Вышло хуже некуда. Трясущимися руками я водрузил себя на костыли.       — Очень неловко разговаривать, пока я в таком размазанном виде, — пробормотал я, пытаясь сохранить остатки достоинства.       Бодриться получалось откровенно паршиво. От попыток улыбнуться лицо сводило судорогой.       — Идём, птенчик, — Стервятник подошёл ближе и легонько коснулся моего локтя. От этого прикосновения по коже пробежали мурашки.       Мне было не по себе, что он так мягко со мной обращается. Я должен был получить нагоняй, выговор, хоть подзатыльник — всё что угодно, только не этот ласковый взгляд. Я его не заслужил.       Лорд докатил с нами до Третьей, а затем распрощался, пожав мне руку крепче обычного.       — Я не в лучшем виде, — снова попытался заговорить я, когда мы со Стервятником остались вдвоём. Я хотел подготовить его к своему нелицеприятному виду, хотя с самого утра не видел себя в зеркале.       — Пустяки, — лишь махнул рукой Стервятник. — Сегодня был день прощания с прошлым, и ты достойно с этим испытанием справился.       Мне же совсем так не казалось. Я был полностью обессилен и растрёпан, будто меня пропустили через мясорубку и затем собрали обратно неумелыми руками. В уставшем мозгу вертелась одна-единственная мысль, становясь всё отчётливее, когда Стервятник бережно усадил меня в поддон и начал осторожно расстёгивать пуговицы на испачканной рубашке. Эта мысль рвалась наружу, готовая быть выкрикнутой хотя бы отдельными словами, пусть даже не складывающимися в связные предложения.       После смерти Молли всё стало будто в сто раз чётче, резче, грубее.       — Стервятник.       Он удивлённо замер на пороге. Видимо, решил, что мне понадобилось что-то ещё помимо чистого полотенца.       — Мне нужно сказать тебе кое-что очень важное, — выдохнул я.       Стервятник покачал головой.       — Нет. Не сейчас, — прошептал он. — Ты устал за этот слишком долгий день.       И правда, вдруг дошло до меня, почему сейчас? Не дело вести настолько важные разговоры, когда от меня несёт перегаром и потом, и я едва держусь на ногах. Я поспешил забраться под душ, позволяя горячим струям смыть грязь этого дня.       Уже лёжа со Стервятником в нашей кровати, прежде чем провалиться в сон, у меня в голове сформировался план действий. Я был готов осуществить его прямо сейчас, если бы не смертельная усталость.       — Стервятник?       Тот сонно пошевелился рядом.       — Да?       — Я хочу позвать тебя в место, которое кое-что значит для нас обоих.       После ужина мы отправились в путь.       — Я приятно заинтригован, — Стервятник подарил мне улыбку украдкой, скрывая её от посторонних за занавесью волос.       Мы остановились перед лестницей на третий этаж. Она на удивление пустовала, словно Дом специально расчистил для нас путь. Быть может, сегодня он действительно был на нашей стороне.       — Можно взять тебя за руку?       Стервятник молча протянул мне ладонь. Зажав костыль под мышкой, я обхватил его окольцованные пальцы своими.       — Знаю, это не тот день, о котором стоит вспоминать, — сказал я, глядя на наши переплетённые пальцы, — но именно он дал настолько сильные эмоции. И его я помню.       — Догадываюсь, что ты хочешь мне сказать, — тихо ответил Стервятник, обращая ко мне взгляд янтарных глаз.       Мы поднялись выше, к пожарной лестнице.       — Всё, как в тот день, — я отбросил костыли за лестницу.       Стервятник нахмурился.       — Не волнуйся, — я потянулся и поцеловал его в лоб, прямо в эту складочку сомнения.       Я не был мастером слова, пусть и Стервятник, сам того не зная, учил меня нормально выражаться, я всё равно не смог бы сейчас подобрать нужных, непошлых слов. Своим восхождением я хотел показать, что те мои слова, что будут сказаны после, не просто красивая мишура, не пустой трёп от скуки или алкоголя. Я хотел доказать, что готов зубами вырывать лучшие дни для нас. Пока они ещё есть, пока я здесь и дышу. И я готов понести наказание лестницей за то, что понял очевидное так поздно. Это было моё искупление вины за гулянки, пьяное хулиганство, за Жида. За каждый день, когда я не видел того, что было прямо перед глазами.       На пятой или шестой перекладине меня стали подводить руки, норовя с минуты на минуту ослабить хватку. Нога была мне слабой опорой, но я упорно цеплялся её носком за перекладины, с её помощью я отталкивался и швырял своё тело вверх. Пот, кажется, катился из каждой моей поры. Я сцепил зубы, грозясь раздавить зажатый у меня в зубах фонарик, который только добавлял неудобств в моём восхождении. На последней ступеньке я швырнул себя вперёд и рухнул на чердачный пол вместе с люком. И только тогда позволил себе посмотреть вниз.       — Порядок, — выдохнул я.       Восхождение Стервятника заняло гораздо меньше времени. Я лежал у люка и позорно дрожал мышцами, как стиральная машинка на полных оборотах. Стервятник приземлился на меня.       — Лицо, ты сошёл с ума, — выдохнул он мне в шею, — серьёзно.       Мы отползли подальше от опасной пропасти. Повисла тишина. И я, неожиданно для себя, даже не знал, с чего начать.       Голова была пуста, как выжженное поле. Я смотрел в темноту, на трещины в старом полу, на отблеск фонаря, дрожащий на стене, и ощущал внутри всё сразу: и желание говорить, и страх быть неправильно понятым, и комок в горле от невыразимого.       — Не лучшее место, чтобы говорить о высоком, — наконец сказал я, собирая разлетающиеся мысли. — Но, наверное, именно поэтому и надо. Пока не стало поздно.       Я подумал о Молли, её огромных прекрасных глазах и милой улыбке, которую я больше никогда не увижу.       — Я боюсь потерять тебя.       Слова застревали в горле, но я знал, что должен продолжать. Воспоминания о Молли тяготили меня, тянули к земле, но стоило мне взглянуть на Стервятника, как что-то внутри снова тянулось к свету. Я пошарил в полумраке, ища его руку, но она сама порхнула мне навстречу. И я тут же увидел будущее, которое мог потерять, если сейчас промолчу.       — Тогда я думал, что это просто долг, что я должен защищать тебя, как вожака, — я говорил, спотыкаясь о собственные слова. — Я ошибался… Я тогда во многом ошибался, надеюсь, ты простишь меня.       Стервятник молчал, но его пальцы крепче сжали мою ладонь.       — Теперь я понимаю, что это был лишь повод. Не потому что ты важен стае. Ты важен мне. Ты стал той частью меня, которую я всё это время не мог найти.       Мне так много ещё хотелось сказать, но я никак не мог облечь в слова то, что горело в груди. Как выразить словами это пламя, если язык слишком груб для такой нежности? Именно на этот пылающий очаг опустилась прохладная ладонь.       — Я тебя слушаю, — Стервятник приложил палец к моим губам, останавливая поток сбивчивых фраз. — Говори.       И я вдруг понял — не надо. Он уже знает всё, что я мог бы сказать. По тому, как я смотрю на него, когда думаю, что он не видит, по моим рукам, которые всегда находят повод коснуться его — поправить волосы, стряхнуть невидимую пылинку, просто задержаться на спине чуть дольше необходимого.       Я готов был поклясться, что под его ладонью вспыхнул тёплый жёлтый свет, разливаясь по телу и согревая даже кончики пальцев. Я догадался, что могу говорить не пошлыми фразами, что слова тут не нужны вовсе.       Мысли проносились вихрем, пока я осторожно касался его лица в полумраке, запоминая каждую черту, каждый изгиб. Я мог бы нарисовать его с закрытыми глазами, если бы умел — уши в серёжках-колечках, узор на ладонях, овал лица. Мог бы даже писать стихи, если бы знал нужные слова. Но вместо этого я лишь молча смотрел, очень долго и очень пристально, и, кажется, в моём взгляде он увидел всё, что я не осмеливался произнести вслух.       — Я не понимаю, — наконец выдохнул я, разрывая тишину. — Чем я это заслужил?..       Стервятник тихо рассмеялся в ответ.       — Это я себя каждый день спрашиваю, — его голос дрогнул. — Сколько ждал, и ведь дождался… Не верится даже.       — Ждал? — я отстранился, чтобы лучше видеть его лицо.       — Я думал, ты никогда не поймёшь. Я ведь даже не особо скрывался.       Я на минуту застыл, перебирая в памяти десятки моментов — его взгляды, которые я списывал на беспокойство вожака, улыбки, предназначенные почему-то только мне, случайные прикосновения, от которых по коже бежали мурашки. Все знаки всегда были там, прямо перед моими глазами, а я просто не замечал… или не хотел замечать.       — Почему ты не сказал раньше?..       Стервятник вскинул бровь и бросил на меня такой красноречивый взгляд, что я моментально понял, насколько глупо это прозвучало. Могильник, ну конечно.       — Лицо, я говорил. И не раз. Возможно, не словами, но всё же…       — Прости, — я опустил глаза и криво усмехнулся. — Я просто…       — Просто не был готов, — тихо продолжил он, и не было ни упрёка, ни обиды в этих словах. — Всё так, как и должно быть. В своё время, своим путём.       Он сказал это спокойно, с уверенностью, которая бывает только у людей, долго ждавших и наконец дождавшихся. Будто знал, что я непременно дойду сам, без подсказок и намёков. И в осознании этого мне вдруг стало удивительно легко.       Я посмотрел на него — и меня накрыло с головой.       Вот же оно. Вот как это должно чувствоваться.       Мне казалось, что такое бывает только в книгах или фильмах, что настоящие люди не могут такого испытывать. Но, видимо, я ошибся и здесь, как ошибался во многом другом. Ведь откуда мне было знать, что можно стать с кем-то настолько родными, что даже тишина становится не тягостной, а уютной и тёплой? Что можно смотреть на человека и видеть в нём не только его самого, но и ту часть себя, которой всегда чего-то не хватало? Что кто-то может принять тебя целиком, со всеми твоими страхами, комплексами, внутренними демонами — и не отвернуться, не испугаться того, что увидит. И что ты примешь его в ответ, со всеми шрамами, видимыми и невидимыми. Я ведь такого никогда не испытывал.       — Я не знал, что так бывает, — прошептал я. — Что можно просто быть рядом. И чтобы этого было достаточно.       Я всегда думал, что любовь — это буря, рывок, вспышка. А оказалось, любовь — это он, который никогда не просил ничего, кроме честности, который не отворачивался от меня даже в состояниях, когда я сам себе был омерзителен. Он стал моим домом задолго до того, как я это осознал. И я любил его вместе со всей его болью, со всеми недостатками, со всем прошлым, какое бы оно ни было.       Ты — мой свет. Ты — весь мой мир.       Ну как ещё это объяснить?..       Слова, так долго бившиеся внутри, готовы были наконец вырваться наружу. Не важно, что я скажу все неправильно, что запутаюсь и собьюсь. Даже если я не смогу объяснить, что именно чувствую — это не имеет значения. Он поймёт.       Я хотел сказать, что безмерно уважаю его, принимаю его, не жду, что он станет другим, и что остаюсь рядом не потому, что удобно, а потому что не могу иначе. Но все эти слова показались бы недостаточными, слишком маленькими для того огромного чувства, что переполняло меня. Поэтому я просто придвинулся ближе, запечатывая ответное «люблю» поцелуем.       Что-то искоркой блеснуло в темноте и упало мне на руку.       — Ну что ты? — я обхватил лицо Стервятника ладонями и принялся целовать щёки, нос, уши — всюду, куда попали слезинки. — Ну почему ты плачешь? Что я сделал не так?       Удивительно: раньше я бы испугался. А теперь — хотел сберечь каждую.       — Это от счастья, — прошептал он. — Что теперь будет?       Я снова коснулся его лица, не переставая пальцами смывать ненужный грим. Я пытался смахнуть с него все слои времени и боли, что сделали его Старой Птицей, чтобы добраться до настоящего — до того, кем он был на самом деле.       — У нас есть время, — начал я, беря его руки в свои. — Целая жизнь, если позволишь. Я буду с тобой. Насколько позволит Дом, а может, и дольше, — я сделал глубокий вдох, собираясь с силами для самого важного. — И ты можешь быть любым. Любым, слышишь? Я не уйду.       Стервятник смотрел на меня, и впервые я не увидел в его взгляде ни печали, ни траура, ни усталости — всего того, что годами копилось в глубине его глаз. На меня смотрел человек с абсолютно цельной душой, словно все разрозненные осколки наконец-то собрались воедино.       — Обещаешь?       — Клянусь.       Есть чувства, которые не нуждаются в названиях; вещи, которые существуют между вдохом и выдохом, между ударами сердца. Нам не нужны были слова, чтобы назвать то, что было между нами. Оно просто было.