Глава 50. ✟ Хронос-аномалии ✟

Инициатива «Дистресс» Методология раскрытия потенциала, как фундамент для формирования будущей разрушительной способности (Слишком размытая формулировка? В самый раз для бюрократов). Испытания должны быть разделены на три уровня, каждый из которых будет давить на определенные зоны восприятия, заставляя пробуждающиеся спектры испытуемых «включать» защитные механизмы сверхчеловеческого уровня. Физический уровень (Перегрузка выживания) 1. Сенсорная депривация в жидкой среде; 2. Барокамеры и удушье; 3. Искусственный болевой шок. (Антигуманистический подход? Не перебор? Нам нужен результат, а не беседы о морали). Психологический уровень (Разрушение личности) 1. Метод «Ложной безопасности»; 2. Информационный хаос и дезориентация. Ментальный и социальный уровень (Моральный излом) 1. Турниры «Выбывания»; (Для испытуемых это уже слишком. Не вам решать). 2. Тест на симуляцию худшего страха. (Вы уверены, что цель проекта — раскрытие потенциала, а не обыденное издевательство для удовлетворения потребностей отдельных знатных особ? Вы устали от жизни и хотите с ней расстаться?) Черновой вариант. Главный разработчик Вархом-Максвел. (зачеркнуто) (Вархом-Максвелл, моя фамилия пишется с двумя «Л». Сколько можно повторять?) — Тебе следует уяснить: я не получаю от происходящего удовольствие. — Выпустите! Пожалуйста! — Ты должен взять себя в руки, опытный образец. Все, что мы делаем, тебе во благо. — Умоляю! — Слезами делу не поможешь. Он распахнул глаза и начал рефлекторно хватать губами воздух, уверенный, что кислорода вокруг все еще нет. Но ощущения оказались ложными. Легкие спешно заполнились желанным воздухом. Он сделал несколько глубоких вдохов и медленных выдохов, крепко держась за ткань черной майки в районе груди и стараясь замедлить оглушительное сердцебиение. — В этот раз вышло скверно, — раздался тихий шепот соседа слева. Так как имена у них отсутствовали, они сами придумывали себе клички. Сосед назвал себя Табу. Сказал, что слышал это слово от инквизоров. Оно показалось ему классным. «Табу — это что-то запрещенное! Так мне сказали! Я тоже хочу быть запрещенным! Мне кажется, звучит круто!» — Весь вечер по комнатам ходили шепотки. Все были уверены, что Безымянный мертв. В отличие от других, он так и не придумал себе клички, потому ему ее дали другие. Безымянный. Человек, так и не давший себе имя. А без имени не было и человека. После смерти он грозил потеряться в мрачных коридорах этого места, стираясь из памяти других опытных образцов, как рисунок, начертанный поверх запечатленного на стекле дыхания. Ему это имя не нравилось, потому что оно звучало как насмешка. Каждого опытного образца наказывали по-своему. Если спектр его еще спал, наказания были простыми и почти нестрашными. Но если пробуждение уже произошло, тогда-то и приходило осознание, что такое настоящее наказание. Безымянного заставляли уходить в компенсацию, чтобы помимо выполнения неприятного условия спектра он рубил себе безымянные пальцы. Так что на самом деле кличка была связана с пальцами, а не с его скудной фантазией на имена. Пальцы каждый раз отрастали, но это его скорее злило, чем радовало. Ведь если палец отрос, значит, его придется рубить вновь. А это было больно. И страшно. Его рука постоянно дрожала. Иногда он случайно попадал по другим пальцам. Это он ненавидел больше всего. Одно дело, когда тебя калечит кто-то другой. Да, безысходность душила, но она была не такая обезоруживающая, как чувство вины перед самим собой. Если боль от компенсации была платой за использование способностей, то пальцы — потворство злости куратора. А ведь началось все с его невинного вопроса: «А кто мои мама и папа?». Он не знал, что эта тема настолько порицалась и не понял, почему семья ассоциировалась у куратора с безымянными пальцами. Может, таким был его намек на то, что его отец и мать такие же безымянные, как и он сам? Он надеялся, что со временем привыкнет к боли, как привыкали к ней старшие. Но вскоре он сделал для себя неприятное открытие: смирение и привычка не делали боль слабее. Все работало с точностью до наоборот. Он был настолько перегружен ощущением постоянного, бесконечного дискомфорта, что отталкивающим начинало восприниматься даже обыкновенное прикосновение. Поэтому опытные образцы редко друг к другу прикасались. Все они были сыты по горло тактильными ощущениями. — Я жив, — ответил Безымянный надсадно и сам не узнал свой голос. Сегодня он перестарался с криками, из-за чего горло ужасно болело. — Вижу, — кивнул Табу. — Не могу пока решить, рад ли я этому. Безымянный в ответ выдавил из себя улыбку. Они часто желали друг другу смерти. Не из злости. Из милосердия. Они не хотели и дальше наблюдать мучения друг друга. Иногда они мечтали, как закроют глаза и сгинут, будто их никогда и не существовало. Они… Но не он. Безымянный почему-то хотел продолжать жить несмотря ни на что. — Какая комната досталась тебе сегодня? — поинтересовался Безымянный у Табу. Комнат в их жилище было великое множество. Одни теплые, другие холодные. В одних хотелось остаться навсегда, в другие тащили силком. Различались они по цвету и сути. Взрослые называли их комнатами для занятий. Дети именовали их пыточными и покойными. Таковыми они и являлись. В синей комнате стояли большие капсулы с соленой водой. Кураторы называли их барокамерами. Когда человек попадал внутрь, резервуар снаружи закрывался. Исчезали звуки и цвета. Сперва это место казалось безопасным. Но вскоре опытные образцы начали понимать, насколько ошибались. Тьма окружала со всех сторон, а собственный пульс становился оглушительным. Отрезанные от внешнего мира, опытные образцы чувствовали, как их накрывала тревога и страх. Одни начинали задыхаться, другие страдали от галлюцинаций, у третьих развивалась тяжелая форма клаустрофобии. Каждый потихоньку сходил в этих капсулах с ума. Взрослые называли это сенсорной депривацией. Якобы таким образом они побуждали опытных образцов создавать новый, аномальный способ «видеть» и «чувствовать» мир. Вот только Безымянный не мог уловить связи и никаким другим способом мир не видел, сколько бы ни старался. Фиолетовых комнат было две. Светло-фиолетовая хранили в своих стенах прозрачные капсулы, из которых медленно выкачивали кислород. Темно-фиолетовые — стеклянные коробы, которые так же медленно заполнялись водой. С их помощью якобы пытались развить в опытных образцах невероятную физическую силу и выносливость. Безымянный подозревал, что куратор ему врет. Багровых комнат было много. В каждой имелся свой палач — работник, проводивший процедуру. Безымянный не хотел даже вспоминать, что ему там приходилось переживать под компенсацией и вне ее. Таким образом, взрослые якобы пытались добиться от детей способности управлять своим телом и ощущениями. Что ж, в этом деле они пока не добились ровным счетом ничего. Были и другие комнаты. Много. Разных цветов и предназначений. — Тебе надо поспать, — заявил Табу, кутаясь в тонкое покрывало. Его спектр проснулся совсем недавно, из-за этого на его руках красовались свежие порезы. Оказывается, мало пробудить в себе силу. Необходимо научиться ей еще и управлять. Кто-то делал это по наитию, кто-то через тяжелые тренировки, кто-то по наставлению своего же спектра. Безымянный относился к четвертой категории: к тем, кому нельзя было совершать ошибок, потому что это могло привести к его же гибели, так как спектр его не щадил. А без ошибок ничему не научиться. Получалось, Безымянный обладал силой, но не пользовался ей ради своего же блага. Куратору он, конечно же, говорил другое. Тот был уверен, что Безымянный просто слаб, а значит, ему требуется еще больше испытаний для закаливания духа. — Да, — кивнул Безымянный, прекрасно зная, что недостаток сна или пищи может сказаться на его выносливости. Он старался сделать все возможное, чтобы повысить свои шансы на выживание. Пусть другие вешались на простынях, намеренно захлебывались в аквариумах или наносили себе вред иным образом, он собирался выжить. — Ты нам еще спасибо скажешь, — убеждал Безымянного его куратор на следующее утро. У каждого опытного образца был такой взрослый. Они тоже не имели имен. Зато на грудном кармане мятного халата у куратора Безымянного красовалась белая звездочка. Куратор говорил, что мягкий мятный цвет действует на психику успокаивающе, потому все они носили этот цвет. Безымянный решил не упоминать, что при одном только виде куратора у него стыла кровь в жилах. И его психике было все равно, какого цвета халат на человеке, определявшем, какие пытки выпадут на долю Безымянного сегодня. — Разве можно сказать спасибо за причиненную боль? Обычно Безымянный молчал. Или плакал. Но сегодня вопрос сорвался с пересохших, потрескавшихся губ сам собой. — Ты скажешь спасибо не за боль, а за результат, который она принесет, — ответил куратор с мягкой улыбкой. Безымянный успел усвоить, что эта мягкость — обманка. День не станет даже на каплю проще лишь потому, что куратор держался доброго тона. — Я ведь уже объяснял тебе… Да-да. Он рассказывал про теорию некоего Вархома-Максвелла, которая заключалась в следующем: чем тяжелее детство человека, тем более сильный в нем проявляется спектр. Речь велась о способностях. К выводу мужчина пришел, десятилетиями изучая жителей из некрополя, срединного города и акрополя. Он, как считалось, и был создателем этого места. Инициатива «Дистресс» — так это называлось. Суть была проста: заставлять детей пребывать под постоянным давлением, испытывать нечеловеческие страдания, выживать, чтобы в один момент стать мессией. По крайней мере, так это преподносили опытным образцам. Вытерпи и стань избранным. Этот девиз украшал каждую комнату. — Когда-нибудь у одного из вас спектр разовьется до таких вершин, что этот человек станет богоизбранником! — Избранником для чего? На такой вопрос куратор почему-то не отвечал, как не говорил он и о том, что случалось с образцами, чей спектр изначально не соответствовал ожиданиям. Безымянный боялся узнать ответ, став одним из таких отбраковок. Да, опытные образцы между собой старались верить, что те попадали в лучший мир, но Безымянного устраивал и этот. — Сегодня проведем урок плаванья, — кивнул куратор на темно-фиолетовую дверь за спиной. Безымянный шумно сглотнул. Ему хотелось убежать, но он стоял на месте, прекрасно понимая, что у него ничего не получится. И бежать ему было некуда. В этом месте работали обладатели спектров разума. Они делали так, что дети не могли вспомнить, ни откуда они пришли, ни кто их родные, если таковые имелись, ни своего прошлого до появления в этих комнатах. Иногда Безымянному начинало казаться, будто они просто материализовались посреди этого дома из воздуха, чтобы отстрадать свое и исчезнуть. Но если это действительно было так, он надеялся, что день, когда растворится он сам, наступит как можно позже. ✟✟✟✟✟ Адам, заметив легкую скованность в движениях Вивера, зашел в помещение первым. Хуже вони мертвечины оставалась лишь вонь мертвечины вперемешку с сыростью, плесенью и запахами чужой жизнедеятельности. Сперва Крону показалось, будто он вошел в трансцендентную темень, но ощущения угасли, лишь глаза парня привыкли к темноте, и он смог распознать очертания узкой комнаты, выкрашенной в черный. В некоторых местах краска облупилась, оголив пожелтевший скелет помещения. Комната походила на пропускной пункт, скорее всего, им и являясь. Впереди различились очертания еще одной двери. Перед ней стоял стол, на котором благополучно разместился труп инквизора. Судя по состоянию тела, умер он не пару дней назад. И даже не пару месяцев. Помимо него, имелись и другие тела, давно превратившиеся в наряженные в инквизорную форму скелеты. Такие давно уже должны были перестать источать запахи. Но если воняли не они, то что? Ответ Адам получил почти незамедлительно. Сделав шаг к столу, он услышал чавкающий звук. Опустив глаза, он обнаружил, что пол в комнате устлан желеобразными трупиками животных (в основном крыс). Возможно, они бежали сюда в попытке спрятаться от удушающего газа. Желеобразные трупы встречались им и на поверхности. Крон предположил, что люди оказались в таком состоянии, потому что попали в эпицентр газовой отравы или чего-то подобного. — Вивер, ты еще долго будешь там стоять? — окликнул Адам напарника, заметив, что тот все еще не шелохнулся. Арчи вздрогнул, будто бы пришел в себя от внезапно нахлынувшей ностальгии, и поспешил за Кроном. — Так странно. Об их спектрах позаботились, а тела просто оставили гнить, — подал он голос, пытаясь отвлечь Крона от своего состояния. Но от взгляда Адама не укрылось, как сильно начал нервничать его напарник. Вивер откуда-то знал об этом месте. Это читалось на его лице слишком легко. — Не обязательно, — опроверг его предположение Адам. — Возможно, они прошли сквозь трансцендентную материю противника или на их пути появилась какая-нибудь нетипичная аномалия вроде хроноса, — предположил он. Арчи в ответ уставился на Адама с явным непониманием. В такие моменты Крон мысленно благодарил Флетчера за то, что регент периодически записывал своих похоронщиков на прослушивание отчетов от акропольских специалистов, которые изучали трансцендентную материю в разных ее проявлениях, а еще бились над загадками, которые в себе хранили различные аномалии. Это было чуть ли не единственной информацией, которую от некропольцев не скрывали, а наоборот пытались распространить. Но жители мертвого города, не привыкшие учиться обычным путем, предпочитали изучать мир на собственном опыте (зачастую со смертельным исходом). Крон и сам сперва воспринял без энтузиазма предложение Флетчера сходить на зачитывание отчета. Ему это казалось пустой тратой времени. Теперь Адам готов был признать, что в этом вопросе ужасно ошибался. Почему одни и те же люди изучали и трансцендентную материю, и аномалии? Потому что у этих явлений имелась одна общая, пугающая империю черта — непредсказуемость. Кто-то даже считал, что спектры духа зиждутся на аномалировании спектра внутри носителя. Адам считал это скорее преданомальным состоянием. То есть трансцендентная материя вбирала в себя определенные свойства аномалии, при этом не ломая пространство и не разрывая носителя на части. Она менялась сама, но не влияла на реальность как таковую. Но спектры внутри трансцендентной материи вели себя нетипично. Взять хотя бы спектры родителей Триши. Она, к своему ужасу, давно смирилась, что ее мама и папа погибли за пределами реальности в ее трансцендентном кармане. Если так, что случилось с их спектрами? И почему они так и не начали аномалировать? Имелись и другие странности, подтверждавшие, что порой трансцендентная материя имела возможность поглощать спектры, буквально растворяя их в себе. Одно время империя даже собирала особенно сильных носителей трансцендентных спектров духа, чтобы провести научное исследование на сей счет. У одного парня, например, имелся трансцендентный желудок. В этом смысле он бы мог походить на Тришу, вот только она сама по себе не могла съесть что угодно и не мучилась таким голодом, который обуревал того бедолагу. Вообще, его собирались предать аутодафе за каннибализм, потому что он в приступе острого голода впал в психоз и съел всех членов своего похоронного бюро. В последний момент казнь отменили и решили попробовать скармливать ему спектры. Хватило паренька на месяц. А затем он неожиданно умер, а его спектр оказался ранне-аномалирующим. Созданное им искажение пространства оказалось настолько разрушительным, что убило все живое в радиусе километра. С тех пор империя потеряла интерес к трансцендентам, осознав, что даже у самых сильных их представителей имелись скудные человеческие лимиты. Другим вариантом избавления от спектров рассматривали и аномалии. Большинство из них развивались классически и походили на пузыри или огражденные от остального мира куски пространства, за которыми физические законы… да что уж, какие угодно законы превращались в дерьмо. Они походили на сны, которые приходили к человеку под температурой в сорок градусов. Такие аномалии схлопывались, лишь похоронщики находили нужный ключик к разозленному спектру и возвращали его во временный сон. Люди, попадавшие в такие аномалии, могли подвергнуться жутким травмам или и того хуже — погибали, но их спектры оставались не тронутыми аномалией и не выходили за рамки десяти дней покоя. Увы, редкие аномалии демонстрировали иные свойства. С такими работать было сложно, если не невозможно. Взять хотя бы хронос-аномалии. Время в таких аномалиях двигалось с настолько дикой скоростью, что попавшие туда люди могли за считаные секунды превратиться в песок, а их спектры схлопывались еще до того, как сами начинали аномалировать. Они походили на миниатюрные солнца или звезды, которые сперва ярко вспыхивали, но почти тут же угасали, превращаясь в ничто. Имперские ученые говорили, что хронос-аномалии входили в состав хищных сингулярностей, то есть они поглощали другие аномалии и спектры, при этом разрастаясь и уничтожая все на своем пути. Как закрывать хронос-аномалии, никто не знал, так что они красовались на месте мертвых городов империи, со всех сторон огражденные высокими заборами и увешанные запретительными знаками. Адам где-то читал, что такие аномалии прекращали рост, лишь когда заканчивались спектры внутри них. Но имелись и иные теории, в которых утверждалось, что рост этих аномалий не останавливался, он только замедлялся. И что поглощение ими всего мира целиком — это лишь дело времени. Адам надеялся, что умрёт до того, как хронос доползет до него и превратит в прах. Почему-то такой способ уйти из жизни Адама пугал. Еще одной любопытной характеристикой хронос-аномалии являлось то, что при переработке спектров она вырабатывала дополнительную энергию. Иногда та скапливалась в таких количествах, что вызывала взрыв, который выкидывал еще не успевшие истлеть трупы за пределы бушующего пространства. В этом случае трупы могло раскидать не просто в пределах города, а в пределах всей империи. Учитывая, в каких неестественных позах лежали останки инквизоров, они вполне могли быть выброшены из подпространства. Впрочем, в эту теорию не вписывался инквизор за столом. Очень уж он аккуратно опустился на стул для мертвеца, грубо выкинутого наружу взрывом. Адам подошел к железной двери и дернул за ручку. Та не поддалась. Он уже было замахнулся трансцендентным молотом, намереваясь колотить по металлу до седьмого пота, но Вивер его остановил. Подойдя к скелету за столом, он нырнул рукой в глубокий карман инквизорной куртки и вытянул оттуда связку ключей. Причем сделал он это с таким видом, будто точно знал, что ключи будут там и они обязательно отопрут эту железную дверь. — Знакомая обстановочка? — не смог Адам сдержать язвительного уточнения. Арчи помедлил. Он какое-то время стоял, смотря в стену, прежде чем наконец-то выдавил из себя: — Да. Это прозвучало так, как если бы человек затронул тему, о которой не собирался говорить никогда в своей жизни. Всего две буквы, но сколько усилий Виверу пришлось приложить, чтобы произнести их? От собранного в напарнике напряжения завибрировал воздух. — Ты бывал в подобном месте? — осторожно уточнил Крон, боясь спугнуть настрой Вивера на чистосердечное признание. — Вырос, — поправил его Арчи. При этом он попробовал выдавить из себя улыбку, превратив этот допрос в нечто незначительное, но, кажется, впервые Виверу не удалось изобразить беспечность и полное равнодушие к увиденному. Адам встрепенулся и огляделся по сторонам. — Так это что, детский дом? — Можно и так сказать. Детский дом при испытательном полигоне. — Что же тут испытывали? — Человеческие возможности. — Ничего не понимаю, — нахмурился Адам. — Погоди, сейчас поймешь, — пообещал ему Арчи со странной интонацией в голосе. Он сунул ключ в проржавевшую скважину и провернул его аж одиннадцать раз. При каждом повороте слышались щелчки, которые от центрального замка распространялись к углам двери и, кажется, даже дальше за ее пределы. — Какой смысл увешивать дверь замками, если все они открываются одним ключом? — удивился Адам. — А они создавались не для того, чтобы не пропускать внутрь. Их делали, чтобы не позволить вырваться наружу. — Кому? — Нам. — Кому это «нам»? — настаивал Адам. — Опытным образцам. Вивер вроде бы отвечал на вопросы Крона, а Адам все равно ничего не понимал. Дверь распахнулась. Автоматические лампочки на потолке со специфическим звуком замерцали и вспыхнули. Не в полную силу. Было видно, что они светят на последнем издыхании. Некоторые из них моргали с такой частотой, что начинало рябить в глазах. В новом помещении также обнаружились мертвые. Некоторые тела мумифицировались, другие разложились (или скорее были обглоданы крысами) до костей. Ни у одного из трупов спектров не обнаружилось. Адам грешил на трансцендентную материю и аномалию, но что, если спектры просто кто-то удалил? Удалил и оставил всех этих людей гнить здесь? Немыслимое варварство. Если только этот кто-то не блуждал по коридорам этого места до сих пор. Не об этом ли сказала спиритическая доска? По спине у Адама пробежали мурашки. Мерцающий холодный свет лишь добавил его мыслям объёма и жути. Вивер прошел вперед, но недалеко. Оказавшись у коридорной развилки, он оглянулся на Адама. — Идешь? ✟✟✟✟✟ Арчи пришлось взять свое тело под строжайший контроль, иначе бы Крон заметил, что напарника бьет мелкая дрожь. Тяжелее всего оказалось совладать со стучащими зубами. Воспоминания, потускневшие и изъеденные временем, взялись наполняться цветом. Спектр имел доступ к отголоскам памяти Арчи, которые они пережили вместе, но не имел возможности дотянуться до событий, которые запечатлелись в сознании Вивера до того, как его спектр набрался сил. И это был тот редкий случай, когда Арчи жалел о том, что ему не могли стереть память. Он просто шел по коридору, но, кажется, параллельно с тем вновь переживал свое прошлое. В нос бил запах спирта, соленой воды и крови. На языке появился горьковатый привкус лекарств. В ушах стоял скрежет замков, на которые их запирали на ночь. По черным стенам тянулись полосы: синие, светло-фиолетовые, темно-фиолетовые, желтые, зеленые, белые, бордовые, оранжевые. Если следовать по белым полоскам, можно было добраться до спален. Все остальные полосы вели к процедурным комнатам. Вивер намеревался пройти мимо них, но Адам распахнул первую же темно-фиолетовую дверь. За ней Арчи обозрел большое помещение с высокими потолками. Полусгнившие фиолетовые лампочки в этой комнате не моргали, но светили тускло. В середине помещения стояло около тридцати стеклянных аквариумов размером с человека. Каждый из них до самого стеклянного потолка заполняла мутная вода. Крон вошел в комнату раньше, чем Арчи его остановил. Адам приблизился к аквариумам и вгляделся в мутную воду одного из ящиков. Что бы он ни хотел там разглядеть, на сгнивший труп, неожиданно вынырнувший из тьмы, он не рассчитывал. Там же плавали лоскуты одежды: останки безрукавки и шорт до колен. Арчи узнал бы их из бесконечного барахла некрополя. В такие облачали всех опытных образцов. Адам отпрянул от аквариума и воззрился на Арчи. — Что это? — Разве не ясно? Инструмент для тренировок. — Тренировок чего? — Выживаемости. — Чтобы у человека была высокая выживаемость, ему нужны навыки, опыт, сильное тело, холодный ум и доступ к постоянному питанию, — отчеканил Адам. — А не… это, — выговорил он сипло. Куратор с ним бы поспорил. Эти аквариумы с водой выполняли сразу три функции: отсеивали слабых, испытывали сильных и психологически давили на дерзких. Ведь нет ничего страшнее, чем залезать в стеклянную камеру, сквозь которую видно соседний аквариум с ребенком, утонувшим в нем прошлым вечером. Такие картины давали понять, что все это не игра и не сон. — Это ты так думаешь, — усмехнулся Арчи вслух, и тут же поежился, почему-то напомнив сам себе куратора. — Так думает любой нормальный человек. — Нормальный — понятие спорное. Кто устанавливает нормативы нормальности? — Здравый смысл. — А кто устанавливает здравый смысл? — Его не надо устанавливать. Он просто есть. — В империи нет ничего, что жило бы само по себе. У всего есть границы, регламенты и рекомендации, — парировал Арчи. — Они же были и у людей, которые работали здесь. Перед ними поставили задачу: полностью раскрыть спектральный потенциал испытуемых любым доступным способом. Этим они и занимались. — Топя детей? — все еще не мог поверить своим ушам Адам. — Задумка заключается в том, что спектр будет вынужден перестраивать метаболизм тела, чтобы носитель не умер от гипоксии, — отчеканил Арчи слова, когда-то вбитые в голову ему самому. Все, что мы делаем, тебе во благо. — Но он умер, — ткнул Адам пальцем в стекло. Крон смотрел на Арчи с таким видом, будто это Вивер засовывал детей в стеклянные баки, а затем медленно заполнял их водой, со стороны наблюдая за тем, как те дергаются в конвульсиях, захлебываясь. Вот только Арчи был одним из тех, кто смотрел сквозь толщу воды и стекла на мужчину в мятном халате, который, наблюдая за его агонией, делал все новые пометки в блокноте. Обычно детей получалось откачать. Но иногда кураторы слишком увлекались своими записями, или же дети оказывались слишком измотаны предыдущими занятиями, и тогда на одного опытного образца становилось меньше. Дети провожали погибшего теплыми пожеланиями, которые они осмеливались тихонько произносить в темноту перед сном. …Уготовь мне долгую жизнь, убереги от белоснежного савана, позволь увидеть еще один рассвет. А тех, кто в саван этот уже облачен, защити от всех невзгод и покажи иное, лучшее существование… Кураторы убеждали, что каждый из них особенный настолько, чтобы участвовать в проекте. Но незаменимых среди них не было. Гибель одного опытного образца восполняли появлением другого. В похоронных бюро, где постоянно гибли и набирались новые сотрудники, такое явление называли текучкой. — Да, — кивнул Арчи. — Люди склонны умирать. В комнате со светло-фиолетовой дверью ничего интересного не обнаружилось. Капсулы, из которых выкачивали кислород, оказались девственно-чистыми. Арчи даже позволил себе вздохнуть с облегчением. Следующей была багровая комната. Он в нее входить не решился, а Адам, лишь заглянув, отбежал в сторону и некоторое время боролся со рвотными позывами. Похоронщики видели за свою жизнь многое, пронять их было не так-то просто. Но картина, открывшаяся глазам Крона, оказалась за гранью добра и зла. — Не понимаю, — выдохнул он с усилием. — Такое место, получается, есть и в нашем некрополе? — Было. — А что с ним стало? — Не знаю. — В какой-то момент вас всех просто отпустили? Арчи поразился столь наивному вопросу со стороны Крона. Но глянув на напарника, Вивер понял, что Адам руководствовался не наивностью, а надеждой. Ему хотелось услышать хоть что-то хорошее. Увы. Не все желания исполнимы. — Конечно, нет. Просто мне удалось сбежать. — Только тебе? — По-видимому, да. — Что случилось с остальными? — Я не знаю. — А что после бегства было с тобой? — Я прибился к детскому дому и стал одним из его голодных подопечных. — А откуда тебя забрали? Что было до этих стен? — развел Адам руками. — Понятия не имею. — Не родился же ты прямо здесь. — Вряд ли. По крайней мере, я надеюсь, что это не так. — Как тебя зовут на самом деле? — спросил Адам с хмурым видом. Кажется, с помощью имени он хотел заставить свою память пробудиться и подкинуть нужное объявление о пропаже ребенка. Такие листовки украшали улицы мертвого города будто праздничные гирлянды. — У опытных образцов не было имен. Они двинулись дальше, намеренно избегая багровые двери. Впереди замаячило желтое пятно. Это помещение Арчи любил. Если после процедур опытный образец выживал, его отправляли сюда. Исцелители сшивали ткани, сращивали кости, восстанавливали мышцы. Это были добрые люди, всегда приносившие Виверу облегчение. — Получается, ты не скрываешь своего имени и возраста. Ты их просто не знаешь? — озарило Крона. Он встал как вкопанный посреди коридора и уставился на Вивера, как на существо из другой реальности. Арчи на это лишь пожал плечами. — Теперь ты знаешь обо мне все, — улыбнулся он. — И это ложь, — поморщился Адам, заставив Вивера рассмеяться. Конечно, это ложь! — Бьюсь об заклад, ты бы мне все это не рассказал, если бы тебя не спалила доска, — фыркнул Адам, толкая желтую дверь. В комнате царила разруха, но Арчи все равно ощутил уют. — Говоришь так, будто у меня не было выбора, — заметил Арчи. — А он был? — Конечно. Я бы мог просто убить тебя, — пожал он плечами. Крон застыл у дверей. Арчи прошел дальше. Он шагал мимо синей двери, когда до него донесся тихий «бам». Он резко остановился и прислушался. Крон продолжал топтаться у желтой двери. — Я пошутил, — с большим опозданием выдохнул Арчи с улыбкой. — Нет. Не пошутил. Бам-бам-бам. Звук стал громче, как если бы тот, кто его издавал, услышав разговор Арчи и Адама, попытался привлечь к себе внимание. В синей комнате нашлись металлические цистерны. Те самые с соленой водой, внутри которых мир будто бы поглощала тьма. Слышать сквозь них можно было лишь в случае, если цистерна не была герметично закрыта. — Эй… — окликнул Арчи источник звука. — Если что, мы пришли с миром. Нас к тебе привела крыса. — Замечательно. Мы пришли с миром и с психическими отклонениями, — проворчал Адам, все же подойдя к Виверу. — Не обольщайся, — тут же добавил он. — Меня не так легко убить. — Но не невозможно, — зачем-то возразил Арчи. — Если ты когда-нибудь нанесешь мне смертельную рану, клянусь, я заберу тебя с собой, — рыкнул Крон. — Это безумно романтично, — заявил Арчи с расцветшей на губах улыбкой, за что получил хлесткий подзатыльник. Бам-бам-бам. — Надо уже помочь бедолаге выбраться, — фыркнул Крон, проходя вперед и таким образом явно пытаясь скрыть смущение. — Нет, постой. Лучше я… — притормозил его Арчи. — Все же мы имеем дело с опытным образцом. — И что с того? Думаешь, я не справлюсь с человеком, балансирующим на грани жизни и смерти? — Просто от нее можно ожидать чего угодно, — заметил Вивер, не желая вдаваться в подробности, как пережитые тренировки влияли на состояние тела и разума. Особенно разума. Да, дети порой тонули в аквариумах, задыхались в вакуумных капсулах или не выдерживали пыток в бордовой комнате. Были и те, кто расставался с жизнью намерено. Но куда чаще первым не выдерживал разум, а не тело. А нет ничего страшнее сумасшествия. Как-то раз один опытный образец задушил другого, потому что первому почудилось, что второй — монстр из его кошмаров. Его пытались оттащить от жертвы, но он сцепил пальцы на горле второго с такой нечеловеческой силой, что шея несчастного начала походить на тюбик с пастой. Только изо рта жертвы хлынуло не средство для чистки зубов, а кровь и куски плоти. А другой опытный образец, сделав заточку из ложки, выколол себе глаза, заявив, что если он потеряет возможность видеть окружающий его ужас, то тот перестанет существовать. Арчи бы с ним поспорил. Бам-бам-бам. Глухой стук продолжался. Арчи и Адам нашли барокамеру, из которой он доносился. Круглый люк сверху действительно оказался приоткрыт, но его заблокировали железные балки и куски частично осыпавшегося потолка. Комната выглядела так, будто здесь произошел взрыв. Множество тел, большинство из которых оказались в таком же плачевном состоянии, что и инквизоры в черном коридоре, были разбросаны по комнате будто мусор. Основная часть из них оказалась в визуально узнаваемых черных пижамах. Адам и Арчи, не сговариваясь, поднялись по узкой чудом уцелевшей лесенке к люку и взялись разбирать старый завал. Железные балки и куски потолка с грохотом падали на пол, создавая легкую вибрацию. Когда на люке остался единственный кусок арматуры, Арчи жестом дал Адаму понять, чтобы тот зашел ему за спину. Он уже было потянулся к арматуре, когда с внутренней стороны в люк что-то сильно ударило. Это уже был не «бам». Это был настоящий «бабах»! Арматура отлетела в сторону, а из люка выскочила размытая фигура. Все, что удалось разглядеть, — это неестественно худые белые руки с длинными пальцами и отросшими ногтями. Нечто тут же набросилось на Вивера. Думать о причинах времени не оставалось. Арчи лишь подметил, что, если бы он оказался на долгое время заперт в барокамере, то, скорее всего, в момент спасения также воспринял непонятного незнакомца как угрозу. Острый предмет полоснул Вивера по шее, оставив тонкую кровоточащую ссадину. От более опасного удара Арчи успел уклониться, после чего одним прицельным ударом ноги сбил нападающую с лестницы. Та перевернулась через перила, пролетела несколько метров и с мокрым шлепком упала на грязный, устланный каменной крошкой пол. Фигура бы обязательно повторила акт нападения, если бы удар о пол не вышиб из ее легких весь кислород. Девушка чуть младше Вивера подавилась воздухом и взялась судорожно делать вдох за вдохом. К моменту, когда она пришла в себя, Вивер уже стоял над ней, уперев лезвие инквизорного топорика ей в макушку. На всякий случай. — Вообще-то, мы тебя вроде как спасаем, — подал он голос. Девушка выглядела очень худой. Кожа ее была бледной, почти прозрачной. То же можно было сказать об отросших тонких волосах и карих глазах настолько светлых, будто они выгорели на солнце. Хотя в данном случае скорее наоборот, ее глаза отвыкли от света. Из-за этого она оказалась дезориентирована и то и дело щурилась, хотя в помещении царил полумрак. Лишь теперь Арчи разглядел, чем именно девушка его полоснула. Это была человеческая берцовая кость, которую заточили, превратив в кинжал. — Твою мать… — раздалось сиплое от Адама. Крон остался наверху и зачем-то решил заглянуть в барокамеру. — Она все это время плавала с чужими останками. Арчи еще раз обвел взглядом комнату. Ну конечно. Что бы здесь ни случилось, в конце дела обстояли следующим образом: она и другие опытные образцы, спасаясь от взрыва, набились в барокамеру в надежде, что затем выберутся оттуда. Но взрыв закрыл им путь наружу. И каждый, кто находился внутри, умер один за другим. Осталась только она. Арчи бы ее пожалел, если бы не понимал: опытных образцов нельзя жалеть. Не тех, кто выжил, это точно. Девушка, заметив, что Арчи отвлекся на Крона, попыталась вырвать из рук Вивера топорик, не учтя, что он заранее просчитал ее маневр. В результате она лишь вновь упала на пол, получив кулаком по зубам. — Я же сказал, мы пришли тебя спасти, — выдохнул он, оставаясь настороже. Какой бы ни была способность девчонки, одно Вивер знал точно — она опасна. — И потому ты приложил к моему черепу топор, — фыркнула она, а затем начала смеяться. Смех прозвучал скрипуче и ненормально. А у кого бы ни поехала крыша, окажись он в барокамере и наблюдай он, как его друзья умирают один за другим? — Топор я к твоему черепу приложил, чтобы ты меня не убила, — усмехнулся Арчи. — Посмотри на меня, — развела она руками, демонстрируя худое, бледное тело. Черная форма на ней превратилась в лоскуты, но Арчи обратил внимание не на это. Левое плечо девушки украшали девять полос: шесть чёрных и три красных. Странное украшение для опытного образца. Если это, конечно, украшение. — Мы оба прекрасно знаем, что нас доводили и до худшего состояния… — Мы? — девушка встрепенулась и прищурилась. — Не помню тебя среди наших. — Потому что я из другой команды. — Другой? — девушка встряхнула головой, как если бы ей в ухо попало насекомое. Но Арчи знал, что с девушкой просто вел беседу ее спектр. — Докажи, — потребовала она. Арчи помешкал, после чего поднял глаза к Крону. — Отвернись, — попросил он. — Я? — А есть кто-то еще? — Опять эти ваши секреты, — рыкнул Адам, но действительно отвернулся. Арчи ухватился за ворот водолазки и приспустил его, оголяя кожу. Глаза девушки расширились от удивления. — Почему оно видно? — встрепенулась она, протягивая руку и касаясь Арчи. Видимо, в качестве доказательства она ожидала чего-то попроще. — Только не говори, что ты выгорел и заключил договор со спектром, из-за чего находишься в постоянной компенсации? — выпалила она. — Ого, тебе удалось разгадать загадку, над которой мы ломали голову неделями, — буркнул Адам. — Это потому что я умная! — воскликнула девушка, широко улыбаясь. — А я, значит, тупой, — фыркнул Крон, продолжая стоять спиной к Арчи и новой знакомой. — Нет. Просто тебя никогда не ставили в условия, при которых ты либо мыслишь быстро, либо умираешь! — девушка откинула в сторону заостренную кость. — Спасибо, братишка! — воскликнула она, после чего внезапно заключила Арчи в объятья и приподняла его над полом. Братишка? Арчи попытался вспомнить, а использовали ли такие слова в их доме пыток. Нет, ничего подобного он не слышал. — Мое имя Арчи, — ответил он сипло. Объятья оказались чудовищно крепкими. — Имя? — переспросила девушка, ставя Вивера обратно на пол. — Имена для обычных. А нам они зачем? — Чтобы было проще обращаться друг к другу? Я уже могу повернуться? — спросил Крон. — Да, пожалуйста, — кивнул Арчи. — Ты тоже опытный образец? — обратила на него взор девушка. — Нет. Ты — нет, — тут же сама же ответила она на свой вопрос. — Ты нет. Нет-нет-нет. — Имени у тебя нет, но наверняка имеется кличка, — предположил Арчи. Девушка постучала пальцем по подбородку, явно пытаясь вспомнить. — Меня звали Кошкой. — Кошкой? — не совсем понял Арчи. — Ага. Потому что у меня девять жизней! — с этими словами она указала на левое плечо. — Было девять, — вздохнула она. — Осталось всего три. Инквизор мне сказал, что у кошек девять жизней. Так что я тоже Кошка. Только жизни частично растратились. Но я все равно могу быть Кошкой. Да или нет? Сумбурная речь резко оборвалась. Девушка уставилась на Арчи, и он понял, что она ждет от него ответа. Вот только он слегка потерял нить ее мысли, потому ему пришлось сперва разобраться, о чем она говорила. — Да, — ответил за Арчи Крон. — Это твой спектр — девять жизней? — Ага! И высокая живучесть в целом. Ядом меня не взять. Пулей тоже. Надо очень-очень-очень сильно постараться, чтобы убить меня! — заявила она, после чего расхохоталась, как утрированный злодей из Ансэтовой трагикомедии. — И все же кому-то это получилось сделать аж шесть раз, — кивнул Адам на полосы Кошки. — Ага. Вот эта сволочь! — с этими словами девушка ударила кулаком по барокамере. Удар оказался такой силы, что ее кулак превратился в месиво. Но уже через мгновение он взялся восстанавливаться. Говоря о живучести, Кошка не преувеличивала. И все же она умирала. Почему? Наверное, не следовало ее спрашивать об этом, но любопытство Арчи взяло верх над сочувствием. — От голода, жажды, холода и трупного яда, — заявила Кошка со странной гордостью. — Я ж в этой барокамере уже шесть лет торчу. Точнее: шесть лет, два месяца, три недели, один день, четыре часа и… сколько минут было, когда вы убрали балки с люка? — Кошка уставилась на наручные часы, которые явно когда-то умыкнула у инквизоров. Удивительно, что они все еще работали спустя такой срок в соленой воде. Впрочем, кем и следовало восхищаться, так это Кошкой. Для человека, прожившего в подобных условиях столь долго, она была даже вполне нормальной! — Не могу ничего есть больше года. Помираю от бессилия, — продолжила пояснять она. — Куратор называл это мнимым бессмертием. Или бессмертием без бессмертия. Или он говорил не так? А он вообще об этом со мной говорил? Возможно, я выдумала. Я много чего успела выдумать за эти шесть лет! Но больше всего я хочу, знаете, чего? Кошка взялась метаться по комнате, будто пыталась отыскать желаемое. — Чего же? — задал Арчи вопрос, надеясь помочь ей в поисках. — Колбасу. — А? — Колбасу, — повторила Кошка с серьезным видом. — У вас есть? Арчи и Адам переглянулись. Колбаса — это пища богачей. В некрополе ее ели только самые богатые бюро. Конечно же, у них с собой никакой колбасы не было. — Нет, — качнул Арчи головой. — Плохо, — возмутилась Кошка. — Я больше не могу глодать кости. Арчи почувствовал, как волоски у него на руках встают дыбом. Но Кошка не пожелала выдерживать драматическую паузу, чтобы дать Крону и Арчи время на переваривание услышанного и осознания того ада, в котором девушка жила шесть лет. И на что этот ад ее подтолкнул. Нет. Она развернулась к двери и пошлепала босыми ногами к выходу. — Надо найти колбасу! — заявила она и скрылась за дверью. Арчи и Адам переглянулись и не сговариваясь бросились за ней.