Вернутся к фанфику

Часть 7

30 мая 2026, 18:55
Тур по Восточному побережью больше напоминал военную кампанию, где вместо знамен были обрывки газет с судебными исками. Филадельфия встретила их серым небом и публикой, которая не привыкла ждать. Здесь не Голливуд — если ты заставляешь Филли ждать два часа, они не просто уходят, они сжигают стадион. Группа катилась по побережью, оставляя за собой шлейф из пустых бутылок, сожженного бензина и газетных сплетен, которые теперь преследовали их на каждом углу. Для Эксла этот тур был похож на затянувшуюся казнь. Внутри него всё еще ворочался тот холодный, липкий ужас, но теперь он оброс новой кожей — кожей из фальшивого профессионализма и глухой ярости. Дорога между прошлым городом и пунктом назначения превратилась в бесконечный, пыльный кошмар. Эксл почти не вылезал из задней части автобуса, отгородившись от всех плотными шторами и тяжелым запахом никотина. Он жил в каком-то своем, вывернутом наизнанку мире, где время измерялось не часами, а количеством выкуренных сигарет и тем, насколько сильно сегодня ноют шрамы под бинтами. Он стал тенью. Даже на сцене, где он по-прежнему метался, как раненый зверь, в его движениях появилась какая-то механическая, пугающая точность. Он пел, срывая связки, но его глаза при этом оставались мертвыми, расфокусированными, словно он смотрел не в зал, а в какую-то черную дыру внутри собственной черепной коробки. Дафф и Мэтт старались не лезть к нему. Они видели, как он то и дело нервно теребит края чистых бинтов на запястьях, будто пытаясь содрать их вместе с кожей. Группа чувствовала, что они едут по минному полю, и каждый шаг Эксла к микрофону мог стать последним. Но тяжелее всего было Слэшу. Между ним и Экслом повисла такая плотная, звенящая тишина, что в ней можно было задохнуться. Они не разговаривали вне сцены. Но там, под светом софитов, их химия превратилась в нечто деструктивное. Слэш выдавал такие агрессивные, рваные соло, будто его гитара пыталась перегрызть Экслу горло, а Роуз в ответ орал так, словно хотел заглушить каждый звук «Гибсона». Они сталкивались плечами, искрили, как оголенные провода, но ни разу не встретились взглядами. Слэш видел, что Эксл на пределе. Он видел, как тот дрожит после каждого выступления, как он прячется за темными очками даже ночью. Но подойти, коснуться, спросить — значило снова получить удар. Слэш помнил тот поцелуй в своем доме и те слова о «правильности». Теперь эта «правильность» выжигала из них остатки человеческого. Они приехали на сутки раньше, чтобы раскидать технические хвосты. Отель «Four Seasons» на Южной Квадратной площади уже стонал от присутствия Guns N' Roses: охрана на этажах переминалась с ноги на ногу, а Голдштейн рвал на себе остатки волос в лобби, пытаясь утрясти вопросы с местными профсоюзами, которые требовали двойную плату за ночной демонтаж аппаратуры. В люксе Слэша можно было топор вешать. Окна были наглухо заперты, вопреки всем правилам пожарной безопасности, и комната напоминала подпольный притон, а не пятизвездочный номер. На ковре валялись пустые коробки из-под пиццы с засохшими корками, чехлы от гитар и разбросанные кабели. Дафф, Мэтт и Слэш торчали здесь уже третий час под вполне легальным предлогом: нужно было утвердить чертов сет-лист для «Спектрума» и разобраться, почему на прошлых трех концертах мониторы на сцене выдавали глухой, как из бочки, звук. По крайней мере, именно так это звучало для Дага, который и отправил парней «прийти к общему знаменателю». Но вместо работы они глушили виски и пытались выпустить пар. Мэтт сидел прямо на полу, прислонившись спиной к кровати, и крутил в руках барабанную палочку с такой скоростью, что та превратилась в размытое пятно. — Короче, техники по свету сказали, что если мы снова затянем начало «Nightrain» на пятнадцать минут, у них просто поплавятся к чертям верхние пушки, — хмуро бросил Мэтт, не прерывая своего занятия. — В Бостоне чуваки на верхотуре чуть не сварились, пока ждали отмашки. Сет-лист летит к чертям, мы играем три песни, а потом стоим и смотрим друг на друга, пока техники перенастраивают каналы. Это не рок-н-ролл, это какой-то затянувшийся цирк. Дафф лениво помешивал лед в своем стакане, вытянув длинные, обтянутые в черную кожу ноги до самого кофейного столика. На его бледном лице залегли глубокие тени от недосыпа. — Свет — это херня, — отозвался Дафф, его голос после многочасового курения был похож на хруст гравия. — У меня левый портал в прошлый раз вообще отключился на «Civil War». Я играю бас, а слышу только, как Мэтт херачит по бочке. Звукач из местной команды потом божился, что кто-то случайно повредил кабель за сценой. Нам нужно менять эту команду, Сол. Эти филадельфийские костоломы из охраны стадиона вообще не догоняют, как работать на стадионных турах. Они ведут себя так, будто охраняют склад с углем, а не концерт. Дафф со злостью взял со стола стакан, сделал внушительный глоток и потянулся к кожаному стаканчику с игральными костями. Потряс его над ухом и вывалил кости на заляпанную лаком поверхность стола. — Семь. Опять семь, — Дафф со злостью швырнул кубики обратно. — Знаете, что это значит? Это значит, что завтра в «Спектруме» нас либо вынесут на руках, либо в пакетах для трупов. Местная пресса уже исходит желчью. Мол, Ганзы зажрались, Ганзы опаздывают. Если мы и завтра заставим Филадельфию ждать… нас просто закидают бутылками прямо со второго яруса. Мэтт поймал отскочившую палочку и зажал её между пальцами, уставившись на Слэша, который сидел на подоконнике, уткнув подбородок в грудь. — Кстати, о задержках, — Мэтт понизил голос, словно стены номера могли их подслушивать. — Эксл не выходит из своего люкса уже двадцать часов. Даг в полной истерике, у него руки трясутся, когда он телефон держит. Эксл потребовал, чтобы в его гримерке завтра не было ничего белого. Вообще ничего. Розы — красные, диваны — черные, даже полотенца, сука, должны быть какими-то темно-серыми. Сказал, что белый цвет напоминает ему стены в психушке, и если он увидит хоть одну белую салфетку, он развернется и уедет обратно в аэропорт. — Он теряет берега, — Слэш сидел в углу, на самом краю подоконника, методично перебирая струны акустики. Звук без подключения был сухим, злым и каким-то потусторонним в этой душной комнате. — Раньше он хотя бы прикидывался, что мы группа. Считался с тем, что нам тоже нужно настраиваться, что у нас есть гребаный график. Сейчас он ведет себя так, будто мы —декорации в его личном фильме про конец света. Музыканты на контракте, которых можно двигать как мебель. Слэш дернул струну чуть сильнее, и она отозвалась протяжным, дребезжащим аккордом. Дафф пристально посмотрел на гитариста сквозь пелену сигаретного дыма. Его взгляд скользнул по плотно сжатым губам Слэша, по его рукам, которые не выпускали гриф ни на минуту, словно гитара была единственным, что удерживало его в реальности. — Ты с ним говорил сегодня? — спросил Дафф прямо. — Он на тебя смотрит на сцене так, будто хочет либо трахнуть, либо прирезать. А иногда — и то, и другое сразу. Я видел, как в Бостоне на «Rocket Queen» ты подошел к его подиуму, а он отшатнулся так, словно ты в него из ствола целишься. Что между вами происходит, Сол? Слэш отложил гитару в сторону. Она глухо ударилась о стену. Он медленно потянулся за своим стаканом, в котором виски уже смешался с растаявшим льдом в мутную теплую жижу, и сделал долгий, тяжелый глоток. Ему не хотелось отвечать. Ему хотелось, чтобы этот тур испарился, чтобы Филадельфия вместе со своим «Спектрумом» провалилась под землю. — Я не лезу к нему, Дафф, — тихо, но жестко отрезал кудрявый. — Каждый раз, когда я открываю рот, он взрывается. Ему кажется, что в каждом моем слове скрытый упрек или издевка. Мы играем «Welcome to the Jungle», я стою в двух метрах от него, выдаю этот гребаный стартовый рифф, а сам кожей чувствую, что это он — тот самый зверь в джунглях, который сейчас прыгнет мне на спину и перегрызет горло прямо перед микрофоном. Он весь состоит из оголенных нервов и паранойи. — Это добром не кончится, — Дафф резко допил свой виски и с грохотом поставил стакан на стол, так что кости подпрыгнули. — Мы все на взводе. Техники увольняются после каждого второго шоу, потому что не выдерживают его криков. Менеджеры пьют корвалол литрами и закидываются колесами, чтобы просто не упасть с сердечным приступом. Группа рассыпается на куски, мы превращаемся в гребаных наемников, которые просто отрабатывают свои чеки, а ты… ты просто сидишь и ждешь, пока он нас всех похоронит под своими амбициями и своим безумием. Сделай уже что-нибудь, Сол. Трахни его, врежь ему, заставь его прийти в себя — но сделай хоть что-то, пока этот поезд не сошел с рельсов. Слэш ничего не ответил. Он снова взял в руки гитару, прижал пальцы к ладам и уставился в темное окно, за которым Филадельфия зажигала свои хищные, грязные огни. * * * Стадион «Спектрум» изнутри напоминал раскаленную консервную банку, набитую тридцатью тысячами злых, потных и уже изрядно накачанных дешевым пивом фанатов. Филадельфия не разочаровала: воздух в зале буквально вибрировал от тяжелого, агрессивного гула. Это не было восторженным ревом калифорнийской толпы — это был требовательный, голодный рык рабочих окраин, которые отдали свои кровные баксы за билеты и ждали, что им сейчас вернут долг сполна. Но группа задерживала выход уже на сто минут. На разогреве у них кто-то отыграл, но их давно убрали со сцены, и теперь толпа развлекалась тем, что скандировала маты и швыряла пустые пластиковые стаканы на пустую сцену, где техники в сотый раз протирали микрофоны. Когда Guns N' Roses наконец вылетели под софиты, атмосфера была наэлектризована до предела. Эксл выскочил на сцену как загнаный в угол хищник — злой, с хищным оскалом, в неизменной кожанке на голое тело и бандане. Первые три песни они вывезли исключительно на чистой ярости и старом, въевшемся в подкорку профессионализме. Мэтт глухо и тяжело лупил по бочке, Дафф выдавал грязный, плотный бас, а Слэш, закрывшись стеной своих кудрей, просто вбивал риффы в первые ряды. Катастрофа, как и всегда, случилась без предупреждения. В середине «Civil War», когда трек переходил на тяжелую, тягучую коду, один из световиков совершил ошибку — слишком низко опустил пушку белого прожектора, мазнув по первому ряду у самого ограждения. Свет выхватил из темноты высокую шатенку с пышными кудрями. В этом безумном мареве, под грохот барабанов, Экслу показалось, что это Стефани… Тот же высокомерный изгиб губ, те же холодные глаза. Мир для него схлопнулся в одну точку. Вокал оборвался, будто Роузу перерезали горло прямо посреди строчки. Слэш по инерции выдал еще несколько тактов тягучего блюзового соло, но музыка быстро сошла на нет — Мэтт, заметив, что фронтмен замер, перестал бить по тарелкам. Эксл несколько секунд стоял абсолютно неподвижно, уставившись в толпу дикими, расширенными зрачками. Его грудь ходила ходуном. А затем его прорвало. С диким, утробным рыком он схватил тяжелую железную микрофонную стойку и с размаху швырнул её в сторону барабанной установки. Металл с грохотом врезался в подиум, едва не задев плечо Мэтта, колонки выдали оглушительный, режущий уши вой обратной связи. Не сказав залу ни слова, Эксл развернулся и быстрыми, ломаными шагами скрылся за кулисами. В «Спектруме» на секунду воцарилась гробовая тишина, которая тут же сменилась яростным ревом тридцати тысяч обманутых людей. В сторону сцены полетели бутылки, тяжелые зажигалки и куски сорванных плакатов. — Сука! Опять! — Дафф сорвал с себя бас-гитару, едва не выдрав шнур с мясом из комбика, и швырнул её технику. — Какого хера?! Парни один за другим побросали инструменты и пошли с площадки под прикрытием щитов местной охраны. За кулисами уже горел ад. В техническом коридоре Голдштейн носился как ошпаренный кабан. Его дорогой пиджак был расстегнут, галстук съехал набок, а лицо налилось багровой краской; вокруг него суетились испуганные ассистенты и координаторы тура. — Он сошел с ума! Он сорвал шоу в Филли! — орал Голдштейн, брызгая слюной. — Вы понимаете, какие это неустойки?! Нас засудят! Местные профсоюзы нас в порошок сотрут! Где этот рыжий ублюдок?! Даг рванулся в сторону коридора, ведущего к гримерке Эксла, но дорогу ему тут же преградили двое личных телохранителей Роуза — огромные парни из его личной охраны, которые подчинялись только вокалисту. — Назад, Даг. Эксл просил никого не пускать, — угрюмо бросил один из них, выставив вперед массивную ладонь. — Какое «не пускать»?! Пошел вон с дороги! — Голдштейн попытался протиснуться мимо, толкнув охранника в грудь. — Я его менеджер! Я плачу вам зарплату! Этот придурок сорвал концерт, там тридцать тысяч человек сейчас разнесут стадион к чертям! Либо он возвращается на сцену через две минуты, либо я сам аннулирую его контракт! В этот момент в коридор ввалилась вся группа: Дафф, тяжело дышащий и злой как черт, напуганный Мэтт, Диззи, утирающий пот со лба, и замыкающий шествие Слэш. — Даг, уймись, блять! — рявкнул Дафф, подходя вплотную к менеджеру. — Не ори под ухом, и без тебя тошно! — Уймись?! — Голдштейн развернулся к Даффу, его глаза чуть не вылезали из орбит. — Вы ушли со сцены! Вы понимаете, что шоу сорвано?! Дафф, твой вокалист совсем охренел! Мы пашем на этот тур как проклятые, а он ломает всё из-за своих капризов! Я сейчас зайду туда и лично вытрясу из него остатки совести! — Ты туда не зайдешь, — Диззи нервно поправил бандану, пытаясь встать между Дагом и охраной. — Если ты сейчас ворвешься к нему, он вообще закроется в номере и отменит оставшуюся часть тура. Мы его знаем. — Да мне плевать! — продолжал визжать Голдштейн, устраивая настоящую потасовку в узком проходе. Он снова попытался рвануться к двери, ассистенты хватали его за руки, охранники Эксла уже жестко прижали менеджера к стене. — Отпустите меня, идиоты! Мы теряем миллионы! Группа — это бизнес, а не блядский детский сад для одного избалованного психопата! — Закрой пасть, Даг, — Дафф шагнул вперед, его кулаки были сжаты. — Если ты еще раз назовешь его так, я сам тебе челюсть сломаю, плевать на контракты. Мы все в дерьме, но твои вопли не помогут. — А что поможет?! — Мэтт вклинился в разговор, его голос срывался на крик от адреналина. — Что поможет, Дафф?! Мы стоим за кулисами, люди крушат зал, а наш гребаный лидер сидит в темноте и ловит приходы паранойи! Мы не можем вернуться без него! Что нам делать — выйти и сыграть инструменталы?! Да нас убьют там! Все начали орать одновременно. Голдштейн вырывался из рук охраны, Дафф орал на Голдштейна, Мэтт спорил с Диззи, ассистенты паниковали в рации. Коридор превратился в бурлящий котел из матов, криков и страха перед неминуемым крахом. Они понимали, что Guns N' Roses прямо сейчас, на глазах у всей Филадельфии, совершают публичное самоубийство. ​— Заткнулись все, — этот голос не был громким, но в нем было столько ледяной, глухой усталости, что все моментально замолчали. ​Слэш сделал шаг вперед. Он до этого момента стоял в стороне, прислонившись к стене и наблюдая за этой блядской комедией сквозь пелену своих кудрей. Он медленно снял ремень «Лес Пола» и, не глядя, протянул гитару стоявшему рядом технику. Тот перехватил инструмент с таким благоговением, словно это была хрустальная ваза. ​Слэш поправил сползший на глаза цилиндр и посмотрел на Голдштейна. Взгляд у гитариста был тяжелым, мутным от алкоголя и абсолютно нечитаемым. ​— Даг, завали ебало, — тихо, почти лениво произнес Хадсон, но от этого тона менеджер моментально прикусил язык. — Забирай своих ассистентов и проваливай к пультам. Чтобы через десять секунд в этом коридоре вашей вони не было. ​— Слэш, но контракт… — попытался было вякнуть Даг, отступая на шаг. ​— Пошел вон, я сказал, — Слэш даже не повысил голос, просто мазнул по нему холодным взглядом из-под очков. Голдштейн сглотнул, поправил пиджак и, махнув ассистентам, быстро зашагал в сторону технического выхода. ​Слэш повернулся к группе. Дафф всё еще тяжело дышал, сжимая кулаки, а Мэтт нервно переглядывался с Диззи. ​— Парни, в общую, — Слэш кивнул в сторону их раздевалки. — К нему не суйтесь, хуже будет. ​— Сол, ты уверен? — Дафф нахмурился, с тревогой всматриваясь в лицо друга. — Он там сейчас мебель крушит. Он невменяем, ты же видишь. Бросится еще. ​Слэш достал из кармана мятую пачку «Marlboro», выудил одну сигарету и щелкнул зажигалкой. Затянулся, пуская густой дым в низкий потолок коридора, и только потом коротко бросил: ​— Я сам. ​Он не стал ждать, пока они разойдутся. Развернувшись, Слэш прошел мимо замерших охранников Эксла — те даже не подумали выставить руки, просто молча расступились, прекрасно понимая, кто перед ними. Слэш подошел к двери, на которой краской было выведено «W. Axl Rose», навалился на нее плечом и зашел внутрь, плотно закрыв за собой дверь и отсекая шум. В гримерке стоял полумрак, разбавляемый лишь полоской резкого белого света, пробивавшейся из-под двери. Воздух здесь казался тяжелым, почти осязаемым — он насквозь пропитался лаком для волос, застарелым потом, перегаром и тем самым липким, удушливым запахом чужого страха, который Слэш научился распознавать за версту. Эксл сидел на полу в самом дальнем углу, спиной к низкому кожаному дивану. Он обхватил колени руками и уткнулся в них лицом, превратившись в какой-то неестественный, изломанный узел из бледной кожи, татуировок и растрепанных рыжих волос. На ковре у его ног валялись осколки разбитого стакана и разлитая лужа колы, в которой тускло отражался потолок. Слэш закрыл дверь, и щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел. Снаружи всё еще доносился приглушенный, утробный гул беснующегося стадиона, но здесь, за толстыми бетонными стенами «Спектрума», этот шум казался далеким, будто происходящим на другой планете. Концерт был мертв. Спасать было нечего, и Слэш это прекрасно понимал. Колеса этой чертовой машины шоу-бизнеса наконец-то заклинило. Он сделал пару шагов вперед, мягко ступая казаками по ковролину. Сигарета привычно тлела в углу рта, пуская тонкую струйку сизого дыма. Слэш остановился посреди комнаты, пару секунд посмотрел на сжавшегося Эксла, а затем неторопливым, почти ленивым движением снял свой тяжелый черный цилиндр. Положил его на край гримерного столика, рядом с какими-то банками и расческами. Следом туда же отправились темные очки. Без своей привычной брони Слэш казался непривычно домашним и уставшим — под глазами залегли глубокие, свинцовые тени, а взгляд был тусклым. Он подошел к дивану, тяжело опустился на него рядом с Экслом и вытянул длинные ноги, обтянутые в черную кожу. Затянулся, дождался, пока уголек на конце сигареты вспыхнет ярче, и хрипло выдохнул дым в потолок. — Какого хера это было, Роуз? — тихо спросил Слэш. В его голосе не было ни злости, ни упрека — только бесконечная, выжженная пустыня усталости. — Ты хоть понимаешь, что они там сейчас начнут переворачивать полицейские машины? Это Филли. Тут за такое могут и автобус наш перевернуть вместе с нами. Эксл не пошевелился. Только плечи его едва заметно дернулись. — Пусть переворачивают, — голос Роуза из-под коленей прозвучал глухо, как из могилы. — Пусть всё сгорит к чертовой матери. Весь этот гребаный город, этот стадион… и Голдштейн вместе с его контрактами. Ты видел её, Сол? Она стояла прямо там. В первом ряду. Смотрела на меня своими блядскими глазами и улыбалась. Слэш снова затянулся. Пепел с сигареты упал прямо на его джинсы, но он даже не подумал его стряхнуть. — Экс, это была не она. Это была просто девка в толпе. Какая-то местная группи, ты бредишь. Завязывай со своей паранойей. Сколько можно носиться с этой шлюхой, как с иконой? Она вытерла об тебя ноги и забыла, как тебя зовут, а ты всё еще… — Заткнись, Сол! — Эксл резко вскинул голову. Его лицо было бледным, испачканным размазанным потом и грязью, а глаза блестели от подступающих слез и дикого, лихорадочного безумия. — Заткнись, ради бога! Ты ни хрена не понимаешь! Вообще ничего не догоняешь! Ты думаешь, я из-за бабы так с катушек съехал? Он резко переставил ноги, разворачиваясь к Слэшу всем телом. Протянул руку и с силой вцепился пальцами в лацканы его кожаной жилетки, дергая на себя. От Эксла пахло солью, едким парфюмом и тем самым застарелым отчаянием, от которого Слэша самого уже подташнивало последние недели. — Ты думаешь, это началось сейчас? Со Стефани? Да я её трахал только для того, чтобы не думать о тебе, Хадсон! — выкрикнул Эксл, и этот крик сорвался на хриплый, надломленный шепот, от которого у Слэша поползли мурашки по спине. — Я притащил её в свой дом, я кольцо ей это гребаное купил, спал с ней каждую ночь только для того, чтобы доказать самому себе: «Смотри, Роуз, ты нормальный мужик, у тебя всё как у людей, тебе нравятся бабы, сиськи, длинные ноги». А сам… сам закрывал глаза в темноте, сука, и видел тебя. Твои руки на грифе. Твои кудри. Твой запах… Я трахал её и думал о том, как твоя кожа ощущается под пальцами. Слэш замер. Сигарета застыла между пальцами в паре сантиметров от губ. Он не пытался вырваться из хватки Эксла, хотя тот сжимал жилетку так, что костяшки его пальцев побелели. ​— Знаешь, когда это началось? — Эксл задыхался, слова вылетали из него рваными, грязными кусками. — Помнишь восемьдесят седьмой? Тот сраный, вонючий подвал в Лос-Анджелесе, когда мы только начинали и жрать было нечего? Ты сидел на полу, ковырялся в своем старом «Гибсоне», а я посмотрел на тебя… просто, сука, посмотрел, Сол… и понял, что мне конец. Это была не дружба. Это был капкан, в который я сам себя загнал. Я годами, слышишь, годами носил это в себе! Давил, заливал виски, упахивался до полусмерти, чтобы просто вырубиться и не думать. ​Эксл резко подался вперед, почти касаясь лица Слэша, его дыхание было рваным и горячим: ​— Ты спрашиваешь, что я делал в те первые дни после нашего поцелуя в твоем доме? Я напивался до беспамятства, искал повод ввязаться в драку на улице, подставлял лицо под чужие кулаки, просто чтобы выбить из себя мысли о тебе! Чтобы этой сукой-злостью, этой грязью перекрыть то, что я чувствую, когда ты стоишь рядом на сцене. У меня никогда не было парней, Сол. Слышишь? Никогда. В Индиане за такое забивали арматурой до смерти за гаражами. Мой отчим за такое живьем бы закопал. Я считал это уродством, грехом, блядской ненормальностью! И я пытался выжечь тебя из своей крови всеми доступными способами — кокаином, шлюхами, судами, скандалами! Но ты, блять, пророс во мне слишком глубоко! Эксл обессиленно ткнул пальцем Слэшу в грудь, прямо туда, где под кожей стучало сердце. — Это ты виноват. Ты со своей нежностью, со своей гребаной заботой… Ты сделал меня слабым. Я стал ублюдком, я уничтожал нашу группу, я привел Стефани, я избивал её — потому что это был единственный способ не сойти с ума от желания упасть перед тобой на колени и сказать: «Пожалуйста, просто возьми меня, мне плевать на весь мир». Я устал, Сол… Я так, сука, устал воевать с самим собой каждый день. Это чертова война длиной в десять лет. Эксл обмяк. Его рука бессильно соскользнула с груди Слэша, он откинул голову назад, на стену, и тяжело, хрипло задышал. Глаза его были сухими, но в них было столько выжженной пустыни и абсолютного опустошения, словно из него разом выдернули весь хребет. Лимит его ярости просто исчерпался. ​В гримерке воцарилась мертвая, вакуумная тишина. Слэш сидел неподвижно. Он посмотрел на тлеющую сигарету в своих пальцах, потом перевел взгляд на тяжело вздымающуюся грудь Эксла. Вся та злость, вся обида за сорванный концерт, за крики Голдштейна — всё это испарилось. ​Слэш медленно поднес сигарету к губам, сделал последнюю глубокую затяжку и бросил окурок в лужу от колы на полу. Раздалось короткое шипение, и уголек погас. ​Он медленно сполз с дивана прямо на ковер, сокращая расстояние между ними до нуля. Слэш не сказал ни слова. Он просто поднял свои большие, мозолистые от струн руки, аккуратно перехватил напряженные пальцы Эксла и жестко, но надежно сжал их в своей ладони. ​Роуз вздрогнул от этого прикосновения, напрягся, по привычке готовый огрызнуться или оттолкнуть, но Слэш держал крепко, не позволяя разорвать контакт. Он подался вперед и мягко, непреклонно прижался своим лбом к лбу Эксла. ​— Больше не надо, Экс, — тихо, почти шепотом произнес Слэш, и его голос в этой темноте звучал чертовски весомо. — Слышишь меня? Больше не надо воевать. По крайней мере, не со мной. Я здесь. И я никуда не уйду. ​Эксл замер. Он не отстранился. Напряжение медленно уходило из его плеч, оставляя лишь глухую, свинцовую усталость. Больше не было фронтмена Guns N' Roses. Был просто Эксл — выпотрошенный, злой на весь мир, но наконец-то переставший бежать.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!