Вернутся к фанфику

Часть 8

4 июня 2026, 19:22
Они просидели так на полу около получаса. Никто снаружи не рискнул постучать — даже Голдштейн, исходивший на говно в начале коридора, понимал, что если сейчас полезть к этой паре, тур можно будет закрывать прямо в Филадельфии. Слышно было только, как за бетонной стеной техники с глухими матами и грохотом перекатывают тяжелые кофры из-под оборудования. Команда спешно эвакуировалась из «Спектрума». Снаружи, за тонкими стеклами служебных выходов, уже вовсю ревела тридцатитысячная толпа, которой копы в мегафоны пытались объявить об отмене шоу. Слышны были первые щелчки бьющихся бутылок об асфальт и далекий вой сирен. — Надо уходить, Экс, — тихо сказал Слэш, не разжимая объятий и чувствуя, как под его ладонями постепенно остывает чужая, влажная от пота кожа. — Охрана расчистила черный выход. В отеле договорим. Роуз ничего не ответил. Только коротко, измученно ткнулся лбом в его плечо, оставляя на кожаной жилетке влажный след. Дорога до отеля на окраине Филадельфии прошла в таком гробовом молчании, от которого закладывало уши. Внутри гастрольного автобуса атмосфера была наэлектризована до предела — казалось, чиркни зажигалкой, и эта жестяная банка взлетит на воздух вместе со всеми миллионными контрактами. Дафф забился в самый угол кожаного дивана, мрачно и методично глуша водку прямо из горла, уставившись пустым взглядом в окно на проплывающие мимо грязные, серые кварталы Восточного побережья. Мэтт и Диззи сидели на заднем ряду, едва слышно шепчась о суммах неустоек, которые Голдштейн высчитает из их карманов за этот демарш. Эксл натянул капюшон толстовки на самые глаза, забился на верхнюю полку-купе и отвернулся к стенке, притворившись спящим. Слэш устроился на полу прямо у прохода, лениво, без медиатора перебирая пальцами по струнам неотключенной гитары. Звука не было — только сухой, раздражающий клик металла о лады. Он ни на кого не смотрел. Когда автобус наконец затормозил у темного заднего двора отеля, Слэш намеренно притормозил. Он дождался, пока остальные парни, ассистенты и охрана утянут свои шмотки на этажи. Коротко кивнув телохранителю Эксла, Сол перехватил вокалиста прямо у дверей лифта. Просто взял за локоть — жестко, без дурацких расспросов — и потащил за собой на третий этаж, в свой номер. И Роуз, к удивлению Слэша, даже не стал огрызаться. Он шел следом как тень, едва волоча по ковролину свои тяжелые казаки. В комнате Сола было прохладно и сыро от натужно гудящего, старого кондиционера, который дребезжал в оконной раме. Единственное окно выходило на глухую кирпичную стену соседнего товарного склада, и сквозь дешевые плотные шторы в комнату пробивался мертвенный, желтушный свет уличных фонарей. Пахло как обычно: застарелым табачным дымом, перегаром от недопитого бурбона на тумбочке и сырой кожей гитарных чехлов. Слэш закрыл дверь на защелку, скинул обувь прямо у порога и, пряча дурацкую, пьяную и нервную ухмылку в путанице кудрей, подошел к двухкассетному кассетнику. Из кармана джинсовки он выудил помятый пластиковый подкассетник без обложки — кассету, которую он днем ради шутки выменял у местного звукача на пару сигарет. С сухим, пластмассовым щелчком загнал ее в деку и вдавил кнопку «Play». Из хриплых, потрескивающих динамиков полились приторные, чисто блюзовые гитарные аккорды баллады «Is This Love» группы Whitesnake. Дэвид Ковердейл завел свою сладкую, зализанную партию:

I should have known better than to let you go alone...

— Ты издеваешься? — Эксл замер у самого изножья кровати, скрестив руки на груди. Его подбородок мелко дрогнул, а в зеленых глазах на секунду плеснула прежняя, привычная ярость. — Сол, ты серьезно, блять? Это же гребаный Ковердейл. Самый коммерческий, отсосный глэм-рок для тринадцатилетних девок из Джерси. Ты решил меня добить этой херней после того, как мы просрали стадион? Выключи это говно. — Заткнись, Роуз, и просто иди сюда, — Слэш обернулся. Очки уже валялись на тумбочке, и его темные глаза, затуманенные алкоголем и усталостью, смотрели на вокалиста с каким-то упрямым, совершенно несвойственным ему теплом. Впервые за весь этот блядский, изматывающий тур они вроде как проговорили то дерьмо, что творилось между ними в Лос-Анджелесе. Обиды, недомолвки — все это на пару часов отступило. И Слэшу до чертиков, до зуда в ладонях хотелось побыть нормальным. Ну, насколько нормальным мог быть обдолбанный гитарист Guns N' Roses в дешевом мотеле Филадельфии. — Расслабься ты хоть раз в жизни. Хватит воевать со всем миром, Экс. Послушай музыку, она тебя не сожрет. Эксл фыркнул, грязно выругался сквозь зубы, но упрямство из него словно выкачали через капельницу. Он выглядел измочаленным: скулы слишком остро обтянула бледная кожа, под глазами залегли свинцовые круги, а пальцы продолжали мелко, ритмично подрагивать. Слэш сделал шаг вперед. Внутри него все мешалось в кучу — тупая, животная потребность защитить этого придурка и желание окончательно доломать ту стену, которую они строили годами. Он подошел вплотную, обдав Эксла запахом виски и табака, и, не говоря ни слова, медленно опустил свои большие, мозолистые от струн ладони ему на талию. Прямо поверх дурацкой просторной толстовки. Эксл дернулся, как от удара током. Его плечи мгновенно окаменели. — Хадсон, — процедил он сквозь зубы, упираясь ладонями Слэшу в грудь и пытаясь оттолкнуть его назад. — Что за телячьи нежности? Прекрати этот цирк. — Да ладно тебе, — глухо хмыкнул Слэш, не позволяя ему разорвать дистанцию. Он держал крепко, надежно, фиксируя пальцами худое бедро Эксла и увлекая его за собой, заставляя сделать первый неуклюжий шаг на месте, в такт блюзовому проигрышу. — Никто не видит, Экс. Расслабься. — Это отвратительно, Сол, — беззлобно, скорее по привычке огрызнулся Роуз, но сопротивляться перестал. Его ладони так и остались лежать на груди гитариста, чувствуя, как под черной кожей жилетки тяжело и ровно стучит сердце. Динамики кассетника тем временем выдавали припев, заполняя прохладу номера чистой, концентрированной сентиментальностью восьмидесятых:

Is this love that I'm feeling?

Is this the love that I've been searching for?

Is this love or am I dreaming?

This must be love.

Они замолчали. Слэш медленно, едва заметно покачивался на месте прямо посреди комнаты, ведя Эксла за собой в этом абсурдном, медленном танце. Роуз больше не пытался вырваться. Напряжение уходило из его тела по каплям, как яд через надрез. Сначала опустились его плечи, затем он перестал судорожно хватать ртом воздух. Слэш чувствовал, как вокалист постепенно обмякает в его руках, подчиняясь этому ленивому ритму. В какой-то момент Эксл просто сдался — закрыл глаза и медленно опустил голову на плечо Слэша, зарываясь носом в его жесткие, горько пахнущие мальборо кудри. Его горячее дыхание обжигало шею гитариста. Слэш мягко прижал его к себе еще ближе, утыкаясь подбородком в его рыжую макушку. Ковердейл из динамиков продолжал заливаться про вечную любовь, а здесь, в полумраке, Слэш наконец чувствовал, как этот бешеный, неуправляемый лидер Guns N' Roses на пару минут превращается в обычного, смертельно уставшего человека, который просто нашел место, где можно не держать удар. Сол аккуратно перебирал пальцами ткань толстовки на его спине, продолжая двигаться в такт, пока песня медленно подходила к гитарному соло. Внутри Слэша все пело от глупой, пьяной уверенности: они со всем разберутся. Концерт сорван, Голдштейн может хоть удавиться своими исками, но этот парень сейчас здесь, его ведет от этой дурацкой музыки, и он наконец-то спокоен. Слэш аккуратно, едва ощутимо коснулся губами виска Эксла, чувствуя, как тот делает глубокий, ровный выдох. Когда песня перешла на вторую строчку куплета, Сол аккуратно остановился, не разжимая рук. Матрас кровати был прямо за ними. Он плавно, без тени той грубости, которой они оба подсознательно ждали от этого мира, подтолкнул Эксла назад, увлекая за собой на растерзанные простыни. Навалился сверху — тяжело, горячо, вжимая своими кожаными штанами в постель. — Хэй, Хадсон, полегче на поворотах... — Эксл открыл глаза, попытавшись вернуть на лицо свою привычную ехидную ухмылку, но голос подвел, сорвавшись на рваный шепот. Пальцы судорожно вцепились в плечи гитариста. — Ты что творишь? — Пытаюсь заткнуть тебе рот, — прохрипел Сол, утыкаясь носом в его шею. — Чтобы ты не испортил момент. — Ты чертов романтик, Сол, — выдохнул Роуз, когда губы Слэша коснулись его подбородка. — Не думал, что буду трахаться под Whitesnake... — Зато запомнишь надолго. На всю жизнь, Экс. Слэш накрыл его губы своими — медленно, глубоко, делясь вкусом перегоревшего виски и горького табачного дыма. Из динамиков кассетника Ковердейл хрипел последние, затихающие строчки баллады, а в номере остался только натужный, раздражающий гул старого кондиционера. Слэш действовал так, как не действовал, наверное, никогда в жизни: без кокаиновой спешки, без животной, злой жесткости, которой они оба обычно глушили неловкость после Лос-Анджелеса. Ему, блять, впервые хотелось, чтобы все было правильно. Чтобы этот вечно ощетинившийся придурок почувствовал, что здесь, на этих затасканных отельных простынях, ему ничто не угрожает. Сол запустил пальцы под влажный край просторной толстовки Эксла. Дешевая хлопковая ткань поддалась легко, со скрипом. Слэш аккуратно потянул ее вверх, помогая вокалисту освободить узкие плечи, путаясь в рукавах, и швырнул шмотку куда-то на залитый пивом ковролин. Кожа Эксла в полумраке казалась совсем белой, почти призрачной, на худых ребрах уродливыми синяками проступали контуры татуировок. Слэш прижался к нему всем весом, ловя кожей чужое, какое-то лихорадочное, сухое тепло. Он снова поцеловал его — в острый подбородок, в глубокую ямку под ключицей, пахнущую потом и сценическим гримом, а затем спустился губами ниже, к плоскому, резко вздрагивающему животу. — Экс... — тихо, хрипло позвал Слэш, на секунду отстраняясь, чтобы расстегнуть пряжку своего тяжелого ковбойского ремня. Металл негромко, тяжело звякнул в тишине комнаты, ударившись о деревянную ножку кровати. Эксл не ответил. Он лежал на спине, глубоко утопая затылком в засаленной перьевой подушке, раскинув руки в стороны. Слэш вернулся к нему, лихорадочно избавляясь от мешающей одежды, сминая штаны и сбрасывая их на пол, а затем аккуратно развел его колени, устраиваясь между острых бедер вокалиста. Всё происходило непривычно мягко для них обоих. Слэш двигался плавно, сдерживая собственный животный напор, который обычно требовал брать всё силой, ориентируясь на рваное, слишком тяжелое дыхание Эксла. Пальцы Слэша переплелись с тонкими пальцами Роуза — ладонь в ладонь, ловя скользкую влагу пота, — и жестко вжали их в матрас. Физически тело Эксла отзывалось на каждый толчок: бедра послушно подавались навстречу, мышцы судорожно сокращались, а из приоткрытого рта вырывались тихие, рваные выдохи, смешанные со скрежетом зубов. Но в какой-то момент Слэш почувствовал, что что-то изменилось. Поменялся сам воздух, став каким-то вакуумным, удушливым. Эксл не сопротивлялся. Он не сжался, не попытался укусить его или оттолкнуть, как делал всегда. Наоборот, его ладони, только что судорожно сжимавшие плечи гитариста, вдруг обмякли, разжались и безвольно упали на простыню мертвым грузом. Слэш приподнялся на руках, тяжело, со свистом дыша, и заглянул ему в лицо через путаницу своих черных кудрей. В сером полумраке номера зеленые глаза Эксла были широко открыты. Но он смотрел не на Слэша. Его взгляд был устремлен куда-то мимо его плеча, прямо в серый, покрытый потеками потолок, где кондиционер дребезжал в оконной раме. И этот взгляд был абсолютно стеклянным. Пустым. В нем не было ни страсти, ни боли, ни привычной сумасшедшей ярости — вообще ничего. Словно из этой оболочки в один миг просто выключили присутствие человека, оставив на кровати только послушное, податливое мясо, которое продолжало механически принимать чужие движения. Эксл дышал — часто, его грудь с татуировкой креста высоко вздымалась, — но он больше никак не участвовал в происходящем. Он просто... позволял. Принимал движения Слэша так, словно его это вообще не касалось. Эта внезапная, абсолютная покорность сбила Слэша с толку, заставив внутри заскрестись какому-то липкому, нехорошему предчувствию. Контраст между его собственным горячим угаром и этим ледяным, застывшим лицом был слишком странным, почти пугающим. Из-за этого внезапного холода всё закончилось быстро — как-то скомкано, надломленно, с глухим, тяжелым выдохом Сола в изгиб чужого бледного плеча. Слэш тяжело повалился рядом на бок, чувствуя, как пот заливает глаза. Сердце колотилось о ребра как сумасшедшее, отдавая тяжелым стуком в висках. В комнате повисла оглушительная, давящая тишина. Кассета в магнитофоне уже давно докрутилась, и дека тихо, ритмично и раздражающе шуршала пустой магнитной лентой. Они лежали на растерзанных, влажных от пота и смазки простынях, не двигаясь. Между их телами медленно, неохотно остывал липкий воздух. Прошло минуты три, прежде чем Слэш заставил себя шевельнуться. Он дотянулся до края кровати, подцепил пальцами колючее, пахнущее прачечной отельное одеяло и натянул его на них обоих до самого пояса, укрывая их наготу от сквозняка из кондиционера. Повернувшись на бок, Слэш осторожно, стараясь не делать резких движений, притянул Эксла к себе. Тот поддался легко, без единого звука. Сол уложил его рыжую голову себе на грудь, чувствуя, как чужие жесткие волосы колют подбородок. Тело Эксла сейчас казалось удивительно легким, худым и каким-то хрупким без всей этой сценической брони из тяжелой кожи, бандан и ковбойских сапог. Оно постепенно расслаблялось, теряя свинцовую жесткость, и Слэш облегченно выдохнул в темноту, позволяя себе расслабить плечи. Ему казалось, что всё обошлось. Что этот странный момент оцепенения был просто результатом дикой, скотской усталости после сорванного концерта и драки в гримерке. Обычный нервный срыв, с кем не бывает. Слэш пошарил рукой по прикроватной тумбочке, задев пальцами пустую жестянку из-под колы, которая с тихим стуком покатилась по дереву. Нащупав помятую пачку «Мальборо», он выудил оттуда одну сигарету. Зажигать не стал — знал, что Эксл ненавидит дым в лицо после секса, — просто зажал фильтр между зубами. Это была старая, тупая привычка, помогающая заземлиться и успокоить ходуном ходящие нервы. Свободной рукой Сол потянулся к рыжим, длинным прядям Эксла, которые ярким, спутанным пятном разметались по его руке и подушке. Волосы были влажными у корней, пахли лаком и отельным мылом. Ему до безумия хотелось занять пальцы чем-то мирным, почти домашним, чтобы продлить это редкое, тягучее ощущение тепла. Слегка нахмурившись от усердия и сосредоточенно сопя в темноту, Слэш начал неумело, путаясь пальцами в колтунах, плести тонкую кривую косичку у самого виска вокалиста. Его татуированные пальцы казались слишком огромными и неуклюжими для этого, но он упрямо перекидывал прядь за прядью. — Смешно, наверное, — тихо, сипло заговорил Слэш, и его низкий голос глухо завибрировал в грудной клетке, к которой был прижат Эксл. — Если пацаны сейчас зайдут или увидят это утро, они точно решат, что мы совсем сторчались и поехали кукухой. Дафф сто процентов пальцем у виска покрутит, еще и шутить будет до конца тура, ублюдок. Но мне, если честно, так насрать, Экс. Мне так глубоко плевать на то, что они там думают или шепчутся в коридоре... Главное, что мы здесь. Что всё это дерьмо снаружи наконец-то заткнулось. Слэш замолчал, ожидая, что Эксл хотя бы слабо фыркнет или буркнет что-то язвительное в ответ. Но ответа не последовало. Эксл лежал совершенно неподвижно. Его сердце билось прямо под ухом Слэша — быстро, слишком быстро и как-то натужно для человека, который просто отдыхает после близости. Рваные, короткие толчки пульса исходили от всего его тела. Его взгляд всё так же неподвижно и тупо упирался в стену напротив, где висел дешевый репродукционный пейзаж в рамке. И с каждым словом Слэша, с каждым его мягким, осторожным прикосновением к волосам, этот ледяной, глухой тупик внутри Эксла только разрастался, как раковая опухоль. Защитный механизм диссоциации, который только что удерживал его разум где-то далеко отсюда, начал стремительно отключаться, насильно возвращая сознание обратно в физическую оболочку. И то, что секунду назад для Слэша было просто интимной тишиной и нежностью, внутри воспаленного, перегруженного мозга Эксла вдруг начало стремительно менять цвета, превращаясь во что-то удушающее, грязное, липкое и смертельно опасное. Тяжесть чужого тела рядом, запах табака, зажатая в зубах сигарета Слэша — всё это внезапно стало давить на него, перекрывая горло. Слэш почувствовал, как мышцы Роуза под его ладонью медленно, едва заметно снова начали наливаться каменной, судорожной жесткостью. Кожа Эксла в секунду покрылась крупными каплями холодного, липкого пота. — Экс? — Слэш нахмурился, чувствуя это нарастающее, ненормальное сопротивление. Он отпустил прядь волос, и его недоплетенная кривая косичка тут же рассыпалась по подушке. Сол приподнялся на локте, всматриваясь в его лицо в сером, грязном полумраке комнаты. — Эй, ты чего? Что случилось? И вот тут Эксла прорвало. Жестоко, бешено и окончательно. Эксл не просто оттолкнул его — он сработал как взведенная пружина, в которую со всей силы ударили сапогом. Рывок был таким яростным и резким, что Слэш не удержался на локте и тяжело повалился назад, едва не пробив головой деревянную спинку кровати. Из его рта вылетел недокуренный фильтр «Мальборо», со свистом исчезнув где-то в складках простыней. — Отвали от меня, Хадсон! Убрал руки! — голос Эксла не был похож на его обычный сценический крик, это был утробный, сорванный хрип дикого зверя, зажатого в угол. Он скатился с матраса на пол, больно ударившись коленом о тумбочку, но даже не поморщился. В сером полумраке, едва разбавленном грязным светом из окна, Слэш видел, как Роуз лихорадочно, до треска швов пытается натянуть свои тяжелые кожаные штаны прямо на голое, покрытое липким потом тело. Руки его ходили ходуном, пальцы не попадали в петли, шнуровка путалась, и от этого бессилия Эксл начал задыхаться, выплевывая глухие, бессвязные проклятия. — Эксл, блять, да остановись ты! — Слэш сел на кровати, тяжело дыша и пытаясь смахнуть с лица налипшие кудри. Внутри него, пробивая алкогольный туман, мгновенно взвилась тупая, жгучая обида. Ощущение было такое, будто ему только что плюнули в открытый рот. — Ты можешь объяснить, что за херню ты опять устраиваешь? Какого хера ты прыгаешь от меня, как от чумного?! — Заткнись! Просто закрой свой рот! — Эксл наконец застегнул ширинку, рванул с пола свою толстовку и натянул ее через голову одним судорожным движением, едва не разорвав ворот. Его шатало. Жилы на шее вздулись, как синие черви, лицо шло уродливыми, багровыми пятнами, а челюсть сводило судорохой. Он дышал так часто и шумно, словно только что пробежал милю по жаре, и этот свист в его легких пугал сильнее любого крика. — Не подходи ко мне... Не смей меня трогать, слышишь ты, гнида кудрявая?! — Эксл отступил к двери, выставив перед собой дрожащую ладонь с обломанными ногтями. В его глазах, обычно полных высокомерной злости, сейчас плескалось что-то совершенно невменяемое. Это был чистый, незамутненный психоз. — Вы все... все одинаковые. Ненавижу. Ненавижу тебя, Хадсон. Пошел ты нахер. — Да я тебя и не трогаю, Роуз! — Сол поднялся на ноги, оставаясь в одних боксерах. Пол под босыми ступнями казался ледяным и липким от пролитого накануне пива. Обида внутри него стремительно перерастала в глухую, яростную злость — ту самую, уличную, из-за которой он в юности крушил витрины в Лос-Анджелесе. — Ты сам пошел со мной, ты сам лег на эту блядскую кровать. Какого хуя ты сейчас разыгрываешь из себя невинную жертву, будто я тебя в подворотне прижал?! Мы только что трахались, Экс, и тебе, блять, не казалось, что я гнида! — Пошел ты нахер! — Эксл ударил кулаком по косяку двери, да так, что хлипкая деревянная панель треснула. — Не смей... никогда больше не смей ко мне приближаться! Он дернул защелку, распахнул дверь и вылетел в коридор, грохнув створкой с такой силой, что со стены сорвался дешевый пластмассовый светильник. На пол с сухим звонком посыпались осколки лампочки. В номере воцарилась тишина, нарушаемая только монотонным, дребезжащим кашлем старого кондиционера. Слэш остался стоять посреди этого разгрома. Его колотило от ярости. Он подошел к столу, схватил бутылку «Джека», в которой оставалось еще на три хороших глотка, и резко, до боли в горле, осушил ее до дна. Горькая, обжигающая жидкость ни хера не исправила — в ушах продолжал стоять этот визгливый, ломающийся крик Эксла. Чувство было такое, будто его, как последнюю шлюху, поманили теплом, а потом с размаху приложили мордой об асфальт. Он смог выдержать только полчаса. — Ну уж нет, сука. Хватит с меня этих пряток, — процедил Слэш сквозь зубы. Он натянул джинсы прямо на ходу, даже не заботясь о белье, залез в стоптанные казаки и, накинув на голые плечи пропотевшую джинсовку, быстрым шагом вышел в темный коридор отеля. Пахло дешевым ковролином и хлоркой. Из соседних номеров не доносилось ни звука — менеджмент и охрана, наученные горьким опытом, в такие моменты предпочитали притворяться мертвыми. Сол дошел до конца коридора, где за углом располагался люкс вокалиста. Дверь была приоткрыта на пару дюймов — Роуз в своем угаре даже не додумался дернуть ручку на себя, чтобы сработал замок. Изнутри не доносилось ни шагов, ни матов. Было слышно только, как в глубине номера, за толстой стеной, бешено, со свистом и ревом хлещет вода. Слэш толкнул дверь плечом, заходя внутрь. — Эксл! Заебал свой цирк устраивать, выходи! Мы не договорили! — крикнул гитарист, проходя через темную, заставленную чемоданами гостиную люкса. В спальне горел один только тусклый торшер у окна, бросая длинные, кривые тени на стены. На кровати — идеальный отельный порядок, к которому никто не прикасался. Все вещи Эксла — банданы, цепи, пустые сигаретные пачки — были разбросаны у порога ванной комнаты. Вода там ревела так, словно прорвало магистральный трубопровод. Слэш рванул на себя дверь ванной, уже приготовив самую грязную порцию матов, которую только мог выдать его воспаленный мозг. Но все слова вылетели у него из головы, осев тяжелым комом в желудке. Вся комната была затянута густым, влажным паром. На белом кафельном полу уже стояла вода — дюйма на два, не меньше. Из смесителя над ванной на полную мощность херачил ледяной поток, брызги летели во все стороны, заливая дорогие махровые полотенца и мыльную пену, которая выползала из раковины. А прямо посреди этой лужи, привалившись спиной к уродливой деревянной тумбе, сидел Эксл. Он был полностью голым — видимо, содрал с себя шмотки прямо у порога. Поджав колени к самому подбородку и обхватив их худыми, покрытыми цыпками руками, он мелко и непрерывно дрожал. Его длинные рыжие волосы намокли от летящих брызг и облепили лицо грязными, тяжелыми прядями. Эксла не тошнило. Его выворачивало наизнанку от какого-то жуткого, сухого, беззвучного спазма. Его спина с татуировкой розы выгибалась дугой, ребра ходили ходуном, а из горла вырывался только сиплый, свистящий хрип — он пытался вдохнуть, но спазм перекрывал кислород. Он выглядел так, словно тонул прямо здесь, на сухом кафеле, захлебываясь собственным воздухом. — Эксл? — Слэш сделал шаг вперед, его казаки с тяжелым, мокрым хлюпаньем опустились в воду. Злость испарилась в секунду, уступив место липкому, животному страху. Гитарист никогда не видел своего вокалиста таким. Даже во время самых жестких передозов Эксл сохранял какую-то злую искру. Сейчас перед ним сидел живой труп. — Экс, блять, ты меня слышишь? Роуз резко вскинул голову. Лицо его было белым, как мел, губы посинели от холода и судороги, а зрачки расширились на всю радужку, превратив глаза в две черные, бездонные дыры. В этом взгляде не было разума — там был такой дикий, первобытный ужас, какой бывает у бродячих псов, которых загнали под забор и бьют железными прутьями. — Не надо... Сол, не надо, уходи! Пожалуйста, блять, уходи! — Эксл попытался отползти назад, но отползать было некуда — спина и так упиралась в шкаф. Он начал судорожно скрести ногтями по мокрому кафелю, оставляя на белой плитке серые полосы. — Не смотри на меня... Не трогай... Я сам всё сделаю, только не трогай! — Да кто тебя трогает, идиот?! — Слэш, не думая о джинсах, рухнул на колени прямо в холодную воду. Он потянулся к Экслу, но тот забился в еще более жуткой судороге, закрывая голову руками. Тогда Сол просто навалился сверху, жестко, до хруста перехватывая его тонкие запястья и прижимая их к полу, не давая Роузу калечить самого себя. — Отпусти! Отпусти меня, тварь! — Эксл закричал, но голос сорвался на сип. Он начал брыкаться, пытался ударить Слэша головой в лицо, укусить за плечо, но сил в его изможденном теле почти не осталось. Через минуту эта бешеная, судорожная попытка борьбы сошла на нет. Эксл обмяк. Вся его напускная ярость, весь этот сценический апломб великого рок-идола просто рассыпались, обнажив под собой что-то совершенно беззащитное и сломанное. Он ткнулся лбом в мокрое плечо джинсовки Слэша, и его наконец прорвало. Он не заплакал — из его груди вырвался долгий, страшный, утробный вой, от которого у Слэша волосы зашевелились на затылке. Роуз рыдал навзрыд, содрогаясь всем телом, утыкаясь носом в жесткую ткань куртки гитариста и пачкая ее слезами и брызгами холодной воды. Слэш каменел лицом с каждой секундой. Внутри него все сжалось в ледяной, тяжелый ком. Он молча перехватил Эксла поудобнее, обнял его со всей силы, прижимая к своей груди эту дрожащую, мокрую массу из мышц, татуировок и спутанных рыжих волос. Сев прямо на залитый водой пол, Слэш начал медленно, монотонно раскачиваться из стороны в сторону, баюкая вокалиста, как маленького ребенка, и пытаясь вернуть его из того жуткого места, куда тот только что провалился. — Всё... тихо, Экс. Я тут. Слышишь меня? Я здесь, я тебя держу, — без конца повторял Слэш в мокрые рыжие волосы, чувствуя, как чужие пальцы мертвой хваткой впиваются в его жилетку, раздирая кожу через ткань. — Никто тебя не обидит. Я рядом, слышишь? Я никуда не уйду. Кудрявый потерял счет времени. Вода вокруг них постепенно остывала, превращаясь в грязную, ледяную жижу, смешанную с мыльной пеной от упавшего флакона шампуня. Кондиционер в гостиной продолжал монотонно выть, и этот звук сквозь приоткрытую дверь ванной казался бесконечным. Вой Эксла постепенно перешел в глухое, надрывное хрипение. Он больше не пытался вырваться, его пальцы, добела сжимавшие джинсовку Слэша, медленно обмякли, но ладони он так и не убрал, продолжая судорожно держаться за ткань, словно за единственный спасательный плот посреди шторма. — Всё, Экс... Всё, хорош, — тихо, сипло проговорил Слэш. Его собственный голос казался ему чужим. Сол осторожно высвободил одну руку и, дотянувшись до смесителя, с силой крутанул вентиль. Бешеный рев ледяной струи оборвался на полуслове. В ванной воцарилась звенящая, тяжелая тишина, в которой было слышно только рваное, свистящее дыхание Роуза и редкий стук капель из неплотно закрытого крана. Кап. Кап. Слэш попытался подняться, но Эксл при малейшем движении гитариста испуганно дернулся и снова сжался, еще сильнее вжимаясь мокрым лбом в его шею. — Тихо, тихо. Я никуда не ухожу. Надо вставать, мы тут до утра околеем, — Слэш кряхтя подсунул руки под подмышки вокалиста и рывком потянул его вверх. Эксл поднялся послушно, но его ноги были словно из ваты — они подкашивались, и Солу пришлось взять почти весь его вес на себя. Вокалист двигался как тряпичная кукла, уставившись пустым, невидящим взглядом в пространство перед собой. Его зубы мелко и часто стучали от холода, кожа покрылась крупными пупырышками. Кое-как, скользя мокрыми казаками по залитому кафелю, Слэш дотащил его до спальни. На ходу он подхватил с кресла большое шерстяное одеяло, швырнул Эксла на кровать и сразу же, с головой, завернул его в плотную ткань, как в кокон. Сам Сол сел рядом на край матраса. С его джинсов на ковер ручьями стекала холодная вода, рубашка промокла насквозь и липла к телу, но ему было плевать. Ощущение пьяного угара выветрилось окончательно, оставив после себя тяжелую, свинцовую трезвость и глухой стук в висках. Он протянул руку и аккуратно убрал с лица Эксла мокрые, облепившие кожу рыжие пряди. Тот даже не моргнул. Он лежал на боку, свернувшись калачиком под одеялом, и смотрел в стену перед собой мертвым, застывшим взглядом. — А теперь рассказывай, — Слэш потянулся к его руке, нашел под одеялом ледяные пальцы и с силой сжал их в своей ладони. — Говори. Прямо сейчас. Рассказывай, что за херня у тебя в башке щелкает, что тебя так размазывает. Я не уйду отсюда, пока ты не скажешь, из-за чего ты меня сейчас чуть не убил там, в номере. Эксл долго молчал. Слишком долго. Время в комнате словно загустело, превратившись в липкую, серую жижу. За окном послышался далекий, приглушенный гудок поезда, шедшего по промзоне Филадельфии. Челюсть Эксла судорожно дернулась, он сглотнул, и в тишине спальни этот звук показался слишком громким. — Ничего, — наконец выдавил он. Голос был сухим, сорванным, похожим на шорох наждачки по сухому дереву. — Просто... отстань. Я устал. Сначала Стефани, потом этот блядский тур... меня всё достало. Эти рожи в зале, Голдштейн, Дафф со своей водкой... Всё. — Не пизди мне, Экс, — Слэш сжал его пальцы сильнее, почти до хруста костей, заставляя вокалиста поморщиться. — Не смей мне эту херню втирать, ты испугался. Ты, блять, визжал так, будто тебя режут. При чем тут Дафф? При чем тут тур? Мы были в постели, всё было нормально, а потом ты на меня зыркнул так, словно я... словно я ублюдок какой-то. Словно я тебе враг. За что, Эксл? За то, что я тебя коснулся? Эксл резко отвернул голову к подушке, пряча лицо в тени. Одеяло на его плечах снова натянулось, под ним отчетливо заходили ходуном худые лопатки. — Ты не понимаешь, Сол... — глухо, едва слышно донеслось из-под шерстяной ткани. — Ты, сука, ничего не понимаешь. Ты обдолбался, поймал кайф, зажал гитару и пошел. У тебя всё просто. А у меня... у меня в башке как будто провода перепутаны. В один момент всё хорошо, а в следующий мне кажется, что меня заживо жрут. Что мне дышать не дают. — Кто не дает? — Сол подался вперед, вглядываясь в очертания его затылка. — Я на тебя давил? Я же аккуратно, Экс... Я, блять, старался, чтобы тебе... — Да дело не в тебе! — Эксл вдруг резко, с яростным всхлипом повернулся обратно, и в его глазах на секунду вспыхнула прежняя, дикая, безумная искра. Но она тут же погасла, оставив только серую, выжженную пустыню. — Дело вообще не в тебе, Хадсон, понял? Дело во мне. Это я... я испорченный. Я гниль. Изнутри гниль, понимаешь? Меня нельзя трогать, когда мне хорошо. Стоит мне расслабиться, стоит мне... блять, поверить, что всё нормально, как внутри включается этот гребаный счетчик. И мне становится тошно. От самого себя тошно, до блевотины. Он замолчал, судорожно хватая ртом воздух, словно ему снова не хватало кислорода. Его свободная ладонь до крови вцепилась в край одеяла, сминая его. Слэш смотрел на него, и внутри у него все леденело. Пазл не складывался. Эксл явно ходил вокруг какой-то черной, уродливой воронки внутри себя, но наотрез отказывался называть вещи своими именами. Он защищался, выстраивал новые баррикады из слов, обвинял свою «испорченность», лишь бы не подпустить Слэша к настоящей, живой ране. — Ты не гниль, Эксл, — тихо, но жестко сказал Слэш, не отпуская его руку. — Но ты мне что-то недоговариваешь. Какая-то дрянь сидит у тебя внутри и жрет тебя заживо, а ты ее прикрываешь. Почему ты начал орать? Что тебе показалось? Что ты вспомнил? Эксл замер. Его зрачки на секунду сузились, лицо снова превратилось в каменную маску, и Сол отчетливо почувствовал, как рука вокалиста в его ладони стала совершенно безжизненной. Роуз ушел в глухую оборону. Он закрылся — так, как умел делать только он, выставляя перед миром непробиваемую стену из ледяного молчания. Слэш сидел неподвижно, чувствуя, как мокрая ткань джинсовки леденеет на плечах. Кондиционер над головой выдал очередную порцию натужного, дребезжащего воя, и этот звук, казалось, вибрировал прямо у него в черепе. Эксл не ответил. Он сильнее вжал подбородок в шерстяной ворот одеяла, так что видны были только его бледный нос и покрасневшие, воспаленные веки. Он дышал глубоко, но как-то ненастоящему, словно заставлял свои легкие работать через силу. — Ты думаешь, я слепой? — Сол рванул руку вокалиста на себя, заставляя Эксла немного приподняться на матрасе. Ткань одеяла зашуршала, обнажая его худую ключицу с размазанным следом от чужого пота. — Там, на кровати... ты ведь ушел куда-то. Твое тело было здесь, а тебя самого, блять, не было. Ты замер, как труп. Я тебя трахал, а у меня было ощущение, что я с манекеном кувыркаюсь. Ответь мне, сука, прямо сейчас: что у тебя в башке щелкнуло, когда я тебя за волосы взял? Эти слова ударили точно в цель. Эксл вздрогнул всем телом, словно его хлестнули мокрым проводом. Его стеклянный взгляд на секунду ожил, наливаясь дикой, затравленной яростью. Он попытался выдернуть ладонь из мертвой хватки Слэша, судорожно дергаясь назад, к спинке кровати. — Пусти, Хадсон! Завали пасть, слышишь тебя?! — сорвался на визг Роуз, и на его бледных щеках снова проступили уродливые, рваные красные пятна. — Не смей... не смей это вспоминать! Ты ничего не знаешь! Ты ни хера не понимаешь, ублюдок! — Так объясни мне! — рявкнул в ответ Слэш, приближая свое лицо к его лицу так близко, что Эксл мог почувствовать тяжелый, перегоревший запах бурбона. — Объясни, почему тебя коробит от обычного, блять, нормального касания! Я не сделал тебе ничего плохого, Роуз! Я, сука, аккуратен был, как никогда в жизни ни с одной девкой не был! За что ты меня гнидой назвал?! Кого ты во мне увидел?! — Заткнись! Заткнись, заткнись, заткнись! — Эксл зажмурился с такой силой, что его лицо перекосило сумасшедшей гримасой. Он свободной рукой начал яростно, до крови бить себя по бедру прямо через шерстяное одеяло, словно пытался выбить из собственного тела какую-то невидимую грязь. Его дыхание окончательно сорвалось на рваный, свистящий лающий кашель. Одеяло сползло с его плеч, обнажая узкую, бледную спину, которая крупно, ритмично вздрагивала от подступающей истерики. Слэш перехватил и вторую его руку, сгребая оба запястья в одну ладонь, прижимая их к матрасу и полностью лишая Эксла возможности двигаться. — Пусти... Сол, пусти, умоляю, — вдруг совсем тихо, беззвучно прохрипел Эксл. Вся его вспыхнувшая агрессия испарилась за долю секунды, оставив после себя только серую, липкую панику. Его глаза открылись — они были полны слез, которые крупными каплями покатились по вискам, смешиваясь с мокрыми рыжими прядями. Челюсть вокалиста мелко дрожала, и из его груди вырвался тяжелый, клокочущий всхлип. — Меня обратно затягивает, Сол... — выдавил он сквозь зубы, и его голос сорвался на едва различимый шепот. — Каждый раз. У меня в башке как будто тумблер вылетает. Я снова там... в Индиане. В той гребаной комнате на втором этаже. Слэш замер. Его пальцы на запястьях Эксла непроизвольно сжались сильнее. Натужный гул кондиционера словно стал тише, уступая место какому-то тяжелому, вакуумному звону в ушах. — В какой комнате, Экс? — тихо, почти шепотом спросил Сол, чувствуя, как внутри него начинает ворочаться холодное, липкое предчувствие чего-то по-настоящему страшного. — Кто там был? Эксл зажмурился, из-под его век снова брызнули слезы. Он судорожно сглотнул, и жилы на его худой шее натянулись, как струны. — Стивен... — выплюнул Роуз это имя с такой ненавистью и отвращением, словно ему в рот попал кусок тухлого мяса. — Мой отчим, Сол. Этот святоша... ублюдок, который читал проповеди по воскресеньям. Мать уходила на смену в больницу, а он... он заходил ко мне. Мне было пять, Сол. Пять гребаных лет. Он закрывал дверь на щелчок. Тот же самый звук, блять... такой же щелчок, как у тебя на кассете. В комнате словно разом выключили весь кислород. Слэш перестал дышать. Сигарета окончательно выпала из его застывших губ, упав на простыню, но он этого даже не заметил. Весь этот блядский, безумный пазл, который Сол безуспешно пытался собрать последние пять лет — почему Эксл взрывается от любого неожиданного прикосновения, почему он с кулаками бросается на охрану, почему до умопомрачения боится настоящей близости и калечит любого, кто пытается подойти к нему без брони, — всё это сошлось в одну жуткую, черную картину с сухим, мерзким щелчком. — Он делал это, Сол... каждый раз, когда мать уезжала, — Эксл заговорил быстро, захлебываясь словами, словно боялся, что если он остановится сейчас, то замолчит уже навсегда. Голос его дрожал и срывался. — А когда заканчивал... он садился рядом на край моей кровати. Точно так же, как ты сейчас. Гладил меня по голове. Перебирал волосы. И говорил... говорил, что это наш маленький секрет. Что так все нормальные отцы любят своих сыновей. Что это правильно. Что я должен быть послушным паинькой. Эксл резко повернул голову и посмотрел на Слэша — взгляд его был сухим, выжженным до самого основания, полным такой глубокой, древней боли, от которой у Сола внутри что-то окончательно и навсегда треснуло. — Понимаешь ты своей головой, Хадсон?! — Эксл почти закричал, и из его рта полетели брызги слюны. — Каждый раз, когда меня касаются с нежностью... без злобы, не для того, чтобы дать в морду... у меня в голове всплывает этот гребаный Стивен! Я снова чувствую себя тем беспомощным мелким пацаном, который хочет сдохнуть под кроватью, лишь бы это прекратилось! Я люблю тебя, Сол. До чертиков люблю, ты единственный, блять, кто мне дорог во всем этом гадюшнике. И именно за это я себя ненавижу сильнее всего на свете. За то, что я подпустил тебя так близко. За то, что позволил тебе делать это со мной. За то, что стал уязвимым, как тогда... Слэш чувствовал, как внутри него поднимается огромная, тяжелая, черная волна ярости. Это была не та обычная, пьяная злость, которая заставляла его крушить гитары на сцене. Это было что-то ледяное, уличное, смертоносное. Ему не хотелось плакать. У него не наворачивались слезы. Ему хотелось прямо сейчас, бросив этот блядский тур, вылететь в Индиану, найти этого Стивена Бейли, сломать ему обе колени тяжелым гитарным грифом и закопать живьем где-нибудь в сточной канаве у дороги. Он резко подался вперед, отпустил запястья Эксла и вместо этого жестко, до боли обхватил его ладонями за шею, фиксируя голову и заставляя вокалиста смотреть прямо на себя. Прижался своим лбом к его лбу — жестко, лоб в лоб. — Слушай меня сюда, — Слэш говорил тихо, но в его низком голосе отчетливо, со свистом звенел свинец. Каждое слово он вбивал, как гвоздь. — Слушай меня своим грёбаным нервом и запоминай. Ты не грязный. Слышишь меня, Экс? Ты не гниль. Ты самый сильный, живучий и зубастый ублюдок из всех, кого я вообще видел в этой жизни. Ты выжил там, и ты выжил здесь. А урод во всей этой истории — тот сукин сын. Он будет гореть в аду, я тебе это лично гарантирую. Но ты сейчас здесь. Со мной. В Филадельфии. И со мной ты, блять, в полной безопасности. Понял меня? Эксл замер, затаив дыхание. Его губы дрогнули, он судорожно, со свистом втянул носом воздух. Вся его жесткая оборона рухнула окончательно. Он вдруг мертвой хваткой, до треска нитей, вцепился пальцами в мокрую, холодную ткань джинсовки Слэша на его груди. — Не оставляй меня, — выдохнул Эксл в самые губы гитариста, и его пальцы свело судорогой от этого отчаянного, страшного усилия. — Сол, блять... я тебя умоляю. Просто не оставляй меня тут одного в этой темноте. Я один не вывожу. Меня сожрет. — Не оставлю, — отрезал Слэш, сильнее прижимая его к себе, плевать на мокрые шмотки и холодный ковер под ногами. — Никогда. Они так и уснули ближе к рассвету, прямо в одежде, не разбирая постели, под тусклым, ровным светом торшера, который продолжал резать полумрак спальни. Эксл всю ночь беспокойно ворочался, вздрагивал от каждого шороха за окном и глухо, грязно матерился сквозь зубы во сне, намертво зажав в кулаке край джинсовки Сола. А Слэш лежал рядом, не смыкая глаз до самого утра. Он курил одну за другой прямо в комнате, стряхивая пепел в пустую банку из-под колы, и медленно, осторожно, стараясь не разбудить, перебирал пальцами его длинные рыжие волосы. Он прекрасно понимал, что их жизнь после этой ночи окончательно превратилась в филиал ада. Но, по крайней мере, в этом аду они теперь были вдвоем.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!