there is still a light that shines on me

Пулково встретило Мишу зимней сыростью, но он был этому ужасно рад. Он задержался в Петербурге, занимаясь делами. Когда же все формальности, связанные с расторжением брака, алиментами, перераспределением авторских прав и соответствующих выплат, были завершены, Миша переехал — нашел себе небольшой домик, как и хотел изначально. Деревенька в Ленобласти была откровенной пердью, где даже волки срать боялись. Пятнадцать-двадцать домишек разной степени ветхости, старая-престарая церковь с осыпающейся штукатуркой и покосившимся крестом, и куполом, сквозь который задорно пробивалась молодая трава. Небольшой погост. Покосившееся, давно заброшенное здание клуба — и бескрайние леса вокруг, изредка перемежавшиеся лоскутами полей. Супермаркет, который смотрелся чужеродно в этом умирающем царстве. До ближайшего крупного города — пятьдесят километров, до Петербурга — и того дальше. Странным было то, что продаваемый домик внезапно был оборудован хорошим газгольдером, водопроводом и неслыханной вещью — интернетом — да и в целом, квартал, где он располагался, выглядел поновее остальных. – Дедуля тут жил один, очень хороший, – объяснила риелтор. – К дочке в Петербург отказался переезжать наотрез, так она расстаралась, чтобы у него все было — и свет, и вода, и тепло, и связь. Умер недавно, вот она дом и продаёт со всем содержимым. Не хочу, говорит, душу себе травить. Если вас цена не устраивает... – Меня устраивает, – перебил Миша. – Подписывать где? Ещё примерно пару месяцев ушло на все последние штрихи, и в конце лета Миша въехал в дом полноправным хозяином. И в первый же вечер потерпел сокрушительный провал, попытавшись разобраться с водонагревателем. Лёг спать мокрым, не найдя впопыхах полотенца, ужасно недовольный, а проснулся в пять утра от того, что прямо под окном отчаянно драл глотку петух. – Ах ты, скотина! – донеслось за окном. – Опять с участка удрал! На суп пущу, сволочь! А ну, живо прилетел обратно! В стену что-то грохнуло, петух высоко подпрыгнул, недовольно вскукарекнул и, всплеснув крыльями, ухнул куда-то вниз. Миша выругался, затем тяжело встал, оделся и поплелся обозревать свои владения. Участок оказался весьма приличным: за домом стоял маленький сарай, будка летнего душа, небольшой домик, предназначение которого осталось для Миши загадкой, и уютная круглая беседка, увитая чем-то ползучим. То там, то сям росли плодовые деревья, один из углов был огорожен под какие-то кусты (Миша увидел красные ягоды малины и одобрительно цокнул языком), в дальнем углу была небольшая полоса земли под посадку, у самых окон тоже находились клумбы, а оставшееся пустое пространство привело бы в экстаз любого дачника-любителя. Справа и слева была мелкая сетка, за которой начинались соседские участки. Миша скорчил рожицу — о приватности здесь можно было забыть. Сосед слева оказался низеньким, крепким старичком, державшим подсобное хозяйство. Он быстро-быстро рубил что-то зеленое, вокруг его ног возбужденно квохтали куры, в загоне неподалёку что-то блеяло, а сам хозяин увлечённо ругался с нарушителем Мишиного сна. – Петух ты гамбургский! – распекал он птицу. – Я тебе, тупому, говорил сто раз, за пределы двора не выходить! Весь двор засрал, теперь за соседний взялся! Докукарекаешься ты у меня, суп из тебя знатный выйдет, эх! – на последнем слове он патетично взмахнул ножом и только тогда заметил, что на него смотрят. – Извини, сынок, ради Бога, не хотел тебя разбудить! Этот вот дебил, – он махнул в сторону большого пестрого петуха, – решил, что ему своего двора мало, так он в твоём пасется! Вот увидишь, лопнет моё терпение, зарублю его нахрен, ей-богу! Миша, немного оглушенный таким количеством вербального и визуального, только оторопело кивнул. Старичок, смахнув нарубленную зелень в большой чан, помешал в нем большой палкой, высыпал содержимое в лохань, к которой тут же подскочили куры, вытер руки тряпкой, подошёл к забору и протянул руку. – Пётр Семёнович Йоспайтис, – представился он церемонно. – Но меня все Семенычем кличут, и ты так называй. А тебя как звать? – Миша Горшенев, – рукопожатие старика оказалось неожиданно крепким. – Называйте меня, как хотите. – Да-да, Миша, – Семеныч кивнул. – Риелторша сказала. Добро пожаловать к нам. Ты, если чего нужно будет, обращайся, не стесняйся. Помогу, чем смогу. – А там кто живёт? – Миша махнул рукой в сторону соседского забора. Семеныч сморщился. – А скоро узнаешь. Часам к восьми — она раньше не встаёт. И точно: где-то в районе восьми соседний дом ожил. Миша как раз пытался сообразить себе яичницу (та, сука, конечно же, пригорела), когда раздался громкий стук — будто кто-то от души ударил дверью в стену. – А была бы у меня жена-а! С живой не слез бы я-а! А-а-а-а пока-а-а мне помо-о-о-жет лишь одна-а-а! МАС! ТУР! БА! ЦИ! Я-А-А-А-А! – пропел женский голос. – Дядь Пе-еть! У тебя рубанка нет?! – Где ж я тебе возьму рубанок? – послышался голос Семеныча. – На кой он тебе вообще? – Да шкаф мне надоел, перекрасить хочу, а там надо немного снять, – весело проговорили в ответ. – А, может, есть все-таки? – Да нету! – Ну поищи, а? Я свой пролюбила! – Заткнитесь там, ё-мое, блин, ё-мое! – не выдержал Миша, высунувшись из окна. Вслед за ним радостно вылетели клубы дыма. – Орете, блин, с утра пораньше, чего вы? – Это сосед наш новый — Михаил! Только приехал, а ты его разбудила песнями своими непотребными! – послышался донельзя довольный голос Семеныча. – От нас так все разбегутся, вот увидишь! А ведь только нашел себе собеседника! Миша повернул голову и тут же открыл рот от удивления: он ожидал увидеть старушку, но соседка оказалась девчонкой. Невысокой, веснушчатой, худенькой и ужасно бледной. Строительный комбинезон на ней болтался, как на вешалке, волосы немилосердно кучерявились, а на скуле, незамеченный, красовался шлепок краски. Девица, как оказалось, рассматривала его в ответ — пробежалась взглядом по седым волосам, остановилась ненадолго на татуированных руках, сама себе кивнула и расплылась в обезоруживающей улыбке. – Ого, какой ты расписной весь, Михаил! Красивый! – присвистнула она. – Будем знакомы, меня Лена зовут! А у тебя рубанка нет? А ты чего, горишь, что ли? – Яичница у меня пригорела, блин, из-за песен твоих! – Миша еле сдержал улыбку. – Хрень какую-то поешь, ё-мое! – Не хрень, а Сектор Газа! Юру Хоя не обижай! – Ленка смешно наморщила нос. – Если выйдешь, компенсирую твою яичницу. Щас, погоди. Миша ухмыльнулся и вышел. Ленка забежала в дом и выскочила, победно потряхивая контейнерами. Казалось, что она все делает на бегу. Остановилась у забора и снова присвистнула — ростом она едва доставала до Мишиного плеча. – Ещё и высокий какой! Ух ты! Завидный ты жених, все девчонки от тебя млеют, небось? – А тебе лишь бы на мужиков глазеть! – прогудел Семеныч от своего забора. – Не сцы, дядь Петь, на красивого мужчину грех не посмотреть. Не тебе же одному в лучах внимания купаться, – отмахнулась соседка. – Держи, Михаил, это тебе. А это дядь Пете передай, чтоб не ворчал. Так у тебя точно рубанка нет? – Миша попытался было открыть рот, но ответ Ленке будто и не был нужен. – Ай, ладно, пока вы раздуплитесь, я свой найду! Контейнеры вернете! Ну все, я побежала. И ме-ертвый ме-есяц еле о-о-освещает пу-уть!.. Она унеслась вихрем. Миша тряхнул головой, переваривая количество вываленного на голову, и протянул руку со вторым контейнером соседу. – Шебутная она девка, – ухмыльнулся Семеныч. – Громкая и поет постоянно ерунду всякую. Но готовит хорошо, ещё и нам с тобой достанется. В контейнере оказались сырники. Вкусные домашние сырники. Поедая их, Миша думал, что о покое теперь можно забыть. Впрочем, ему это начинало даже нравиться. *** Если раньше дни тянулись, как приставшая к подошве жвачка, то теперь они летели словно перелетные птицы. Соседи не подкачали и внедрились в его жизнь так плотно, Миша даже вякнуть не успел. Семеныч регулярно и безошибочно выхватывал момент, когда Миша выползал на свет божий, и приседал ему на уши. Он оказался страстным любителем истории, и они регулярно закусывались за анархию и прочие политические течения. Когда выяснилось, что Семеныч на дух не переваривает Кропоткина, ор стоял такой, что, казалось, деревья содрогались. Также Семеныч регулярно просил Мишу помочь: то подать инструменты, пока он сарай подновляет, то доски подержать, пока ошкуривает. Мелкие, несложные поручения, но Миша был даже рад, что руки заняты, и вскоре, не спрашивая, стал присоединяться сам. Периодически они подолгу сидели и курили, обсуждая все на свете, и их идиллию не нарушало ничего, кроме петуха Сани, путавшегося у них под ногами. – Кирдык тебе! – угрожал Семеныч. – Вот зарублю тебя — Ленке отдам. Она из тебя такой суп наварганит — мы неделю есть будем и нахваливать! Рано или поздно ты допрыгаешься, это я тебе обещаю! Саня недовольно клекотал, но продолжал барагозить и будить всех по утрам. Иногда его гонял Колян — крупный вальяжный серый кот. Ленка говорила, что котик — её, но сам Колян, видимо, воспринимал себя государственным и сновал между участками, считая их своей вотчиной по праву. Подкармливали его всем миром, поэтому кот был практически идеален во всех отношениях: домашнюю живность не душил, перебил мышей в округе, давал себя погладить и басовито мурлыкал. Ленка же была архитектором. Как путано рассказывал Семеныч, церквушка в их деревне была образцом какого-то там редкого направления, и её собирались восстанавливать с максимальным сохранением исторического наследия, для чего и делегировали двух перспективных выпускников аж из самой Москвы. Финансирование почему-то заглохло, а ребята остались. – Но она же тут одна? – зачем-то уточнил Миша. – А второй где? – Второй… – Семеныч сморщился и с силой провел ладонью по лицу. – Эх… не моя это история. Она сама тебе расскажет, если захочет. Не бери в голову, сынок. Случай представился довольно скоро. В один день Миша, выйдя во двор, понял, что чего-то не хватает. Пока до него дошло, чего именно: солнце преодолело уже полнеба, и подули первые ледяные ветры — предвестники зимы. – А Ленка где? – спросил Миша у соседа. – Тихо что-то сегодня. – Скучаешь, что ли, по её голосу? – ухмыльнулся Семеныч. – Уж не ты ли говорил, что её репертуар надо хорошенько потрясти, чтобы херни не исполняла? – Да я вышел к тебе, а звука и нет, – Миша хохотнул. – Хоть какого-то. Привык уже, понимаешь, да? Не видел её? – Она у себя там. Пора бы ей домой, на самом деле, холодно становится, – Семеныч, штукатуривший стенку, махнул мастерком в сторону церкви. – Не сходишь, сынок? Заодно и посмотришь, что там. А то ты за пределы участка только за сигаретами да продуктами в магазин и ходишь. Но лучше иди через погост — ближе будет. Если вурдалаков не боишься. Миша хотел было сказать, что вурдалаки рядом с ним даже срать не сядут после всей произошедшей херни, но сдержался. Накинул на себя куртку и пошёл в сторону лесополосы, где виднелись первые покосившиеся кресты.