shine until tomorrow

Почти сразу же его обступила тишина. Слышны были только шаги и шорох опавших листьев под ногами. Деревенское кладбище было совсем не страшным, даже несмотря на общую атмосферность. Оно и само казалось давно вымершим, как их деревенька — многие захоронения просели и заросли травой, кое-где оградки поглотили деревья. Миша споткнулся о корень, выругался, услышал впереди неясный звук и пошёл на него. И через какое-то время снова застыл соляным столпом — узнал собственную песню. – И снизу дно, и сверху дно, кругом темно, и даже днем в твое окно не светит солнце, – голос явно принадлежал Ленке. – И ночью беззвездно в твоей душе-е... Да только это в моей беззвездно. Все говорят, что боль не навсегда, что она пройдёт. Три года уже, а легче не становится. Я хочу быть с тобой, не могу отпустить да и не хочу. Как жить без тебя, расскажи? Я ведь до сих пор не знаю. Миша подошел ближе. Соседка сидела, сгорбившись, обняв себя руками, на скамейке перед памятником. Тот выглядел чужеродно среди запустения — аккуратный темный камень, буквы на нем остро блестели золотом в лучах уходящего солнца. – ...ты прости, что я к тебе не хожу часто. Дел много, к зиме готовлюсь, два проекта до Нового года взяла. А вот тебе новость — у нас с дядь Петей новый сосед. Грустный, правда, почти всегда, только недавно разговорился, оттаял. И седой весь, представляешь? Кто бы знал, что в наши края такого человека занесет, – Ленка издала странный звук, похожий на всхлип, и спрятала лицо в высокий воротник. Миша присел на скамейку рядом. Подумал немного, снял куртку и набросил Ленке на плечи. Та судорожно дернулась, не показывая лица, вцепилась в кожу. Её пальцы словно окаменели и казались совсем тонкими, как хрупкие птичьи косточки. – Дальний путь зовет меня, но уйти я не могу, – послышался из-под свитера прерывающийся голос. – Возвращаюсь снова я, твой облик в сердце берегу. Его любимая песня. Была. – Давно знаешь? – спросил Миша. – Про тебя-то? Да с того момента, как увидела, – Ленка приподняла голову. – Риелторша все кудахтала: известная личность будет тут жить! Папарацци разнюхают! Все предупреждала, как с ними надо себя вести. Кто это будет, правда, так и не сказала. А потом ты приехал — грустный, снулый, сутулый, седой весь. Какие там папарацци, я тебя только по татуировкам и узнала. Дядь Петя тоже в курсе, его сын долгое время был вашим поклонником. А этот вообще, узнал бы — до потолка бы прыгал, – она махнула рукой в сторону памятника. Они помолчали. Миша закурил, протянул Ленке сигарету. Та не отказалась и долго чиркала колесиком зажигалки. – Мы с ним... со школы вместе были — точно нитка с иголкой: как нас за одну парту посадили, так мы и не расставались ни разу. Он для меня всем был — и другом, и братом, а потом уже любимым. Вместе в колледж поступили, вместе МАРХИ закончили, за проект этот взялись. Как он в армию ушёл, писем мне писал тонны, по четыре получала за раз. Я ему чертежи посылала, а он росписи придумывал, – голос Ленки дрожал и обрывался высокими, фальцетными нотами. – Когда вернулся, мы поженились. А в четырнадцатом году он заболел. Врачи сказали — лейкоз. За полгода сгорел, прозрачный стал. Он в Питере хотел лежать, но родители в Москву забрали. А мне часть праха досталась — и теперь он здесь, – она печально усмехнулась. – Сначала я ужасно злилась на него. Кричала, что он ушел, что предал меня... Волком выла. А теперь живу и за себя, и за него. И пою постоянно. Он очень любил… мы вдвоём это всегда делали. Мне кажется, что он меня слышит, и так меньше в груди свербит. Миша закашлялся — история была ужасно ему знакома. Он бросил взгляд на памятник и вдруг застыл: точно такие же инициалы он видел на протяжении почти всей своей жизни. – Его Андрей звали, – Ленка проследила за его взглядом. – Андрей Сергеевич. Забавно бы вышло, если б вы встретились, не находишь? Миша не находил. Они молчали ещё долго. Молчали и курили, и слышно было только потрескивание табачного фильтра. – Если бы можно было все отмотать, все вернуть… – глухо проговорила вдруг Ленка, – если бы я заставила его сходить к врачу, когда он плохо себя почувствовал в первый раз... Мы ведь поругались тогда ужасно, я его обидела. И теперь он оставил меня навсегда, а я ведь так много ему не сказала, не извинилась... – Ты ничего не могла изменить, – возразил ей Миша. – Ты ведь не можешь видеть будущее, не могла знать, что так получится, понимаешь, да? – Да толку-то? – соседка вскинулась, подняла лицо, бледное и зареванное. – Ты представь только: уезжает твой любимый человек в печь. Медленно, безысходно, с ржавым таким техническим звуком. И ты понимаешь, что это все. Что сейчас он сгорит — руки его красивые, волосы, пальцы длинные, глаза эти, которые ты так любишь. И больше ты его не увидишь, не обнимешь. Не скажешь, что скучаешь, не извинишься за все обидные слова. И чертежи, которые ты не закончила, он уже не посмотрит. Никогда, понимаешь? – она прерывисто вздохнула, нервно зашарила по карманам. Достала пачку сигарет, извлекла еще одну, нервно прикурила, предложив жестом Мише. Тот покачал головой. – Он больше не возьмёт в руки гитару, не споет тебе похабную песню, не осветит своей улыбкой весь мир. Он станет пеплом, а потом его спрячут под землю. И все, что тебе останется — это провожать его взглядом. Слез нет совсем, а внутри ощущение, будто тебе ломают ребра наживую, крошат стальными кулаками в мелкую крошку, в костяную муку. А ты вздохнуть от этой боли не можешь и заорать не можешь. Потому что этим боль не приглушишь и не зальешь. И ты думаешь: ну что ты за уродина, какая же ты мудила. Даже слез пожалела, а глаза сухие. Хотя часть тебя ушла вместе с ним и гореть теперь будет всегда… и болеть: ты-то живой еще... Миша прикрыл глаза. Слова больно резонировали в голове, падали на сердце тяжелыми комьями могильной земли. Он живо представил себе похожую картину: большой зал, смахивающий на Юбилейный, толпы рыдающих фанатов, билборды, родители, друзья-музыканты, жена и две дочери, молчаливо жмущиеся друг к другу потерянными воробушками. И Андрея. С обескровленными губами, сомкнутыми веками, сложенными руками. Знакомого, родного, но ужасно бледного, словно бы присыпанного белой пылью. Одеревеневшего окончательно, бесповоротно мертвого, необычно молчаливого и величавого в своем посмертии. Забравшего с собой все волшебные миры, что он создал для них обоих, все то, что они несли и над чем работали только вдвоем. Будет лежать где-нибудь на Богословском, неподалеку от Цоя, и к нему не зарастет народная тропа — в то время, как Миша будет жить дальше со своей пустотой, когда сказочный мир захлопнет двери навсегда. Представил — и почувствовал, как уходит земля из-под ног, как встают дыбом волосы, как воздух в лёгких вдруг сжимается до размеров микроскопической песчинки. Где-то в горле тяжело и гулко застучало сердце. Андрея нет, его больше нет, его нет… да как такое возможно, да как же, да что это за злая шутка такая? Андрей, конечно, любил пошутить, но шутки его всегда были солеными, никак не черными... – Ох, Боже мой! – воскликнули откуда-то сбоку. – Михаил Юрьевич, Миша, дыши, слышишь?! Вдох-выдох! Дыши, ну! Воздух вернулся обратно странными тягучими толчками. Картинка, которую так ярко нарисовало воображение, все еще стояла перед глазами, будто бы выжглась где-то внутри зрачков ужасным клеймом. Ленка трясла его за плечо, и когда он открыл, наконец, глаза, чувствительно толкнула под ребра. – Дурак! – всхлипнула она тоненько. – Ты что, вправду все представил, что ли? На себя примерил? И я-то, идиотка, хороша — рот раскрыла! Ты мою боль себе не бери и ничего своего не подставляй! Беду не зови — она и не придёт, ты понимаешь, нет? Миша не ответил. Дрожащими руками выудил сигарету из пачки, закурил. Губы прыгали, перед глазами плыло, но туман постепенно рассеивался. И правда, чего это он? Андрей жив-здоров, в туры ездит, с Ольгой все права разделил чин чинарем, дочерей воспитывает, жизни радуется. Про него даже не вспоминает уже много лет, но оно и к лучшему, наверное. Зачем ему такой балласт-то, в самом деле? И так проблем хлебнул со всеми Мишиными ломками, на всю жизнь хватило... – Пошли, – Ленка хлопнула руками по коленям и встала. – Покажу тебе нашу вотчину, и домой пойдем. Все равно закрыть нужно, да и холодает. Идём, идём. Спи спокойно, Андрюш, я тебя ещё навещу. Миша послушно встал и пошёл за соседкой. Та вела его в сторону старой церкви. Когда дошли, налегла всем телом на дверь, которая держалась на соплях, сердито отмахнувшись от предложенной помощи — не трогай, она капризная! — и, наконец, открыла, жестом пригласив его войти. Миша вошёл и застыл. Внутри маленькая церквушка оказалась неожиданно просторной и совсем пустой. Кое-где около стен стояли леса, какие-то банки, кисти и валики, но в целом ничего больше не было. Даже место, где должны были находиться иконы, щерилось слепо пустыми провалами с остатками позолоты. Пахло сыростью каменной кладки, запустением и старой, очень старой штукатуркой. Но все искупали росписи — потертые, кое-где осыпавшиеся, поблекшие, но удивительно точно и явно с огромной любовью выписанные когда-то неизвестным мастером. Лики святых были различимы, краска, будучи основательно потрепанной, поражала богатством палитры, и даже имена были все еще видны. Миша взглянул на ближайшую стену и дернулся: на него безмятежно взирал седобородый старец с книгой в руке. – Это... – голос почему-то охрип. – Это все сохранилось? Здесь? Но ведь трава на крыше, со стен сыплется, ё-моё! Как? – Мы с Андрюшей пригласили нашу одногруппницу — она реставратор, – Ленка вздохнула и провела рукой по стене. – Она сказала, что восстановить все можно, но тридцать тысяч за квадратный метр мы не потянули — спонсор слился, и финансирование встало. Она помогла нам укрепить немного красочный слой, чтобы не рассыпалось, но не больше. Показала мне как, я и делаю что могу, – она махнула рукой в сторону банок. – Я бы и сама попробовала восстановить, но я совсем ничего об этом не знаю. Мастер тут был рукастый, сам видишь. Да и никто не будет сюда ходить, а любое помещение религиозного толка имеет смысл восстанавливать, если оно будет использоваться. На самом деле, главная ценность не в этом. Помоги мне, я покажу. Миша непонимающе воззрился на Ленку. Та подскочила поближе к большим вратам, встала с правой стороны, жестом показала — стой, где стоишь — набрала в грудь побольше воздуха. И тут же выдохнула. – Ты не поешь после больницы совсем-совсем? – спросила она. Миша покачал головой. – Придётся, Михаил Юрьевич. Помнишь ещё ту песню, которую вы записывали с Пелагеей? Я бы и сама могла, но здесь, чтобы понять прикол, нужно два голоса. Давай попробуем? – она немного помычала, разогреваясь, высоко задрала подбородок, вдохнула. – Ой, при лужку, при лужке-е, при широком по-оле!.. – При зна-ко-омом табу-не-е, конь гулял на во-оле! – подхватил Миша машинально. – Ты гуляй, гуляй мой конь, гуляй, наслажда-ай-ся!.. – Молодому казаку ты не попадайся! Воздух вокруг словно сгустился, налился закатным солнцем, проникающим сквозь пыльные стекла и фигурные решётки. Их голоса поднялись ввысь, под самые своды к небольшому куполу, и вдруг рассыпались серебристым дождем, отражаясь от стен, резонируя, вибрируя, переливаясь всеми гранями. Голос Миши легко перекрыл тоненький Ленкин, но удивительным образом оба были хорошо различимы. Звучание приобрело какую-то особую окраску, и казалось, будто бы песня идёт не с земли, а сверху, с самого неба, от купола, разносясь по всему пространству чистыми, почти хрустальными колокольчиками. Миша замолк, часто-часто задышал, округлил глаза. Собственный его голос, его верный инструмент, показался вдруг чужим и непривычным, бархатным, приобретшим почему-то совсем другую тембральную окраску. Эффект был очень неожиданным, и Ленка довольно захихикала, наблюдая за поочередно сменяющимися выражениями Мишиного лица. – Самое главное в этой церкви — её акустика, – зачастила она хрипло. – Тот, кто строил, свое дело хорошо знал. Снаружи она несуразная, это правда, но тут все, абсолютно все работает на четкий и чистый звук! Здесь два купола — один совсем маленький, и очень хитро расположены резонаторы, – она показала на выемки в большом куполе. – Все подогнано, от конхи до рассветов, голосники стоят, стены толстенные, да и росписи нанесены поверх известкового раствора — звук мягкий становится и богатый, никакая реверберация не страшна! А ещё свод в алтаре сделан хорошим таким, правильным параболоидом, и иконостас подогнали так, что звуки не теряются... – Ленка вдруг осеклась, увидев, как вытягивается лицо напротив. – Ты не знаешь, что это такое, да? Короче, когда здесь пели, а поют обычно хором, многоголосием, без музыки, слышно было каждого отдельно, вот как нас сейчас. И священника было слышно отдельно, а он вообще скачет туда-сюда. Такую акустику грамотную я не видела почти нигде, даже в Исаакии нет такой: его иностранец проектировал, а они в таких тонкостях не секут, им лишь бы все правильно и симметрично было, – она пренебрежительно фыркнула. – А купол рассмотрел? Он высокий, но широкий, поэтому твой голос так звучит, все низкие частоты усиливает!.. – Остановись, – Миша сделал властный жест рукой, будто собрал губы в щепоть, и Ленка послушно замолкла. – Я тебя понял. Не все, правда, но смысл уловил, понимаешь, да? Я же не совсем тупой. – Так поэтому я тебе и объясняю, ты ведь музыкант, – соседка развела руками. – Кстати, скажи мне, как музыкант, я нормально пою-то хоть? Или кровь из ушей, как дядь Петя говорит? Миша расхохотался. Ленка подхватила, и их голоса опять рассыпались по всей церквушке. – Вот если бы хрень всякую не исполняла, было бы неплохо, – вынес Миша вердикт, отсмеявшись. – Ещё раз услышу, что ты Сектор Газа поешь — очки тебе откушу, поняла, да? – Тут мы друг друга поняли без слов! Ведь у нас очень чистая любовь! Нафига слова нам, мы и так поймем! То, о чем думаем ночью мы вдвоем! – Ленка показала ему язык. – А слушай, ты со своим голосищем неплохо бы на клиросе смотрелся. Попробовать не хочешь, а, Горшочек? «Горшочек» вместо ответа прицельно запустил утащенной с лесов тряпкой под звонкий Ленкин хохот. – Ну ты подумай, – говорила ему Ленка уже потом, когда они возвращались домой, провожаемые шорохом листьев и закатным солнцем. – Тебе необязательно петь духовное, хотя госпел — вещь классная. Я, скорее, про то, чтобы снова начать петь. Акустика там — сам слышал какая, звук инструментов тоже не потеряется... Не должен твой голос исчезнуть, Миша. Ты и сам не знаешь, скольким людям он дарил и дарит желание жить и творить каждый день. – Да врёшь ты, ё-моё, – пробурчал Миша, чувствуя, как предательски ползут по скулам пятна румянца. – Не только в песнях же счастье, на самом деле, понимаешь, да? – Счастье, счастье, что это слово значит?.. – протянула Ленка и грустно улыбнулась. – Не только, я согласна. Но без них было бы совсем, совсем тяжко. А если уж кто-то это умеет делать... Они молчали всю оставшуюся до участков дорогу, и перед тем как разойтись, Ленка похлопала Мишу по плечу — для этого ей пришлось встать на цыпочки. – Давай, не грусти, – произнесла она на прощание. – А над тем, что я сказала, подумай, ладно? Миша думал весь вечер. Ходил из угла в угол, размышляя. Мысли не слушались. Солнце село, сумерки опустились на деревеньку, постепенно все потонуло в густой, мерзлой темноте. Мяукнул и поскребся в дверь Колян. Миша впустил — кот, ночевавший поочередно в каждом из трех соседских домов, вальяжно прошествовал мимо и развалился в кресле, помахивая пышным хвостом. Навязчивая, ускользающая мысль свербила где-то в затылке, но поймать её никак не удавалось. Миша снова походил из угла в угол. Прочел пару страниц книги. Поужинал, поделился трапезой с Коляном. Кот благодарно мурлыкал и терся о ноги с простодушной открытостью, а затем улегся на колени, не прекращая мурчать. Миша рассеянно почесывал его за ухом, следя взглядом за запоздавшей мухой. Вот муха летит, вот садится на подлокотник кресла, сбегает вниз по его кожаному боку, округлому, словно остов гитары... Гитары. Гитары, твою мать! Колян слетел с Мишиных коленей и недовольно замяукал. Миша, устыдившись, потрепал его между ушей, поспешно натянул на себя кроссовки, выскочил на улицу и тут же об этом пожалел: холодный ветер забрался под футболку, окатив лавиной кусачих мурашек с ног до головы. Это его, впрочем, не остановило. Как Миша оказался на соседнем участке, он уже и не помнил — осознал себя только тогда, когда вовсю барабанил в дверь. Ленка открыла с мокрой головой и в пижаме. Увидев его, смешно округлила глаза, схватила за руку и втащила в дом. – Дурак, что ли? – спросила она сердито. – Ночью минус три обещали, заболеть хочешь? Ты чего такой взъерошенный? Случилось что-то? – Ты говорила про гитару, – Миша замахал руками, пытаясь донести свою мысль, и мучительно скривил лицо. – Тогда. Там. На кладбище, – Ленка смотрела очень внимательно, сбивая тем самым с мысли. Это раздражало. – У тебя осталась? Мне очень нужно. Соседка пожевала губами, прикрыла глаза, словно что-то решая. Наконец кивнула коротко и поманила за собой. Миша неловко скинул кроссовки и пошел следом, поймав себя на довольно неприятной мысли, что напросился в гости без приглашения. Ленка привела его в большую комнату — по всей видимости, гостиную. В углу стоял верстак, рядом примостилась большая доска на ножках, чем-то похожая на мольберт — только сверху на ней было что-то, напоминающее схематичную роборуку с угольником. Под боком у них находился письменный стол с компьютером. У компьютера почему-то было два экрана, а клавиатура была завалена бумагами. В целом, комната выглядела так, будто её хозяева так и не определились, в каком стиле её выдержать, да ещё и не нашли места для кабинета. Ленка вышла, а Миша подошел к журнальному столику с фоторамками, не сумев сдержать любопытства. Вот двое подростков с лентами выпускников, вот мальчишка в военной форме на перроне вокзала, вот свадебное фото, а вот они уже в прямоугольных шапочках и мантиях выпускников университета. И ещё одно фото: улыбчивая пара, а посередине — Миша фыркнул — Лёшка ещё времен Кукрыниксов, юный готический принц. Ленкин муж практически не напоминал его Андрея, даром что и был тёзкой. Он был высоким, плечистым и крепким парнем, но носил длинные волосы в косичках и бороду, а его руки были зататуированы от ключиц до запястий какими-то замысловатыми узорами, немного похожими на росписи на стенах Тамтама. Да и вообще, больше всего на свете он напоминал викинга, которого по недоразумению швырнуло в современность. И на всех, абсолютно на всех фото он сверкал улыбкой от уха до уха. Зато Ленку было легко узнать — даром что сейчас она носила волосы гораздо короче, чем тогда. – Держи. Его гитара была, – Ленка, как оказалось, стояла у входа и наблюдала за ним с печальной улыбкой. – Никому не давала, не трогала даже, пыль только вытирала. Сама я после Андрюшиной смерти не играю. – А если его гитара, то, может, и не надо? – засомневался Миша. – Она ж как женщина любимая, понимаешь, да? В чужие руки... – Родные руки ее больше не возьмут, – по лицу соседки пробежала судорога. – А если б он узнал, что именно ты попросил, то, даже не дослушав просьбы, побежал бы за ней. Так что давай. Миша взял гитару, пробежался руками по грифу, погладил по гладкому боку. Приятно удивился: не китайская — чешская Кремона, простенькая совсем, конечно, но… Вся усыпана надписями, покрыта сверху тонким слоем лака для сохранности. Он вгляделся в написанное, ухмыльнулся, увидев, что это автографы. Вот Илюха Черт, вот размашистая роспись Серёги Чигракова с пацификом, вот аккуратная «Гарик» Игорь Иваныча, Валерка Скородед, Бутусов, БГ, Летов и даже... Ну да. Его собственный. И Андрюхин совсем рядышком, практически на одной линии. – Вот хоть убей, не помню, чтобы расписывался на гитаре, – сообщил Миша удивленно. – Это когда было? – В две тысячи девятом, – Ленка улыбнулась. – После концерта в Зеленом театре — вы курили стояли, а мы вас по-соседски свинтили. Ты ещё сказал... – Реконструкторы! – Миша взмахнул рукой. – Я вспомнил! В июле! Твой в кольчуге был, а я ещё Андрюху подъебнул, что вот, люди в такую жару в железе ходят, а он майку сменил, не выдержал... Он запнулся, вспомнив, как тогда Андрей стушевался и покраснел. В Зеленом театре на излете июля было ужасно жарко, Князь в какой-то момент действительно сменил футболку на жилетку, а Миша откровенно залипал и отпускал дурацкие шуточки, пытаясь спрятать неловкость. Андрей тогда начал активно качаться, выглядел монументально, притягивал взгляды... Эх, Андрюха-Андрюха. – Чаю хочешь? – вывела его из прострации Ленка. Миша мотнул головой — мол, молчи лучше, пока запал не пропал. Он подкрутил колки, проверил струны, погладил Андрееву роспись украдкой, начал играть, и, наконец, запел. Акустика в доме была, конечно, совсем не такой, как в церкви: стены частично поглощали звук. Струны радостно вибрировали под пальцами, кончики которых подрагивали и ныли — давно не играл — голос привычно лёг на музыку, будто бы не было предыдущих лет, что он провел в молчании. Музыка снова несла его на больших и ласковых ладонях, огромной теплой волной накрывала сердце и скрывала от всего внешнего мира. «Чёрный ворон, чёрный ворон, что ты вьешься надо мной?» – пел Миша, и ночные птицы за окном почтительно притихали. «Ты добычи не дождёшься, чёрный ворон, я не твой!» – пел Миша, и неведомый Бог потревоженно ворочался на облаке, прикрыв глаза. Все вокруг замерло в царстве аккордов и бархатном голосе, замерла и Ленка, зажав рот обеими руками, вытаращившись на него мокрыми глазами. А Миша пел, и песня его проникала сквозь окна и стены, и конца-края этому видно не было. Он был на своём месте. Там, где и должен был быть. Теперь все было правильно. Семеныч на следующее утро косился на него очень странно. Поздоровался, долго приглядывался, но молчал, и Миша в какой-то момент усвистел, не выдержав этой многозначительной тишины. Долго играл сам себе на гитаре, мычал и пел на рыбе, старательно избегая собственных же песен, а подустав, просто перебирал струны. Услышав голоса за стеной, принялся играть чуть громче, чтобы не подслушивать, но получилось так себе. – Ты теперь с Мишкой, что ли, воду мутишь? – спрашивал Семеныч, вокруг которого кудахтали куры. – Шуры-муры крутишь? Видел я вчера, как он к тебе ходил! – Да ты чего, дядь Петь, – отвечала ему Ленка. – За гитарой он приходил, не слышишь, что ли, играет? Какие там шуры-муры, вот ты выдумщик, конечно... – Ну а чего, ты молодая, он молодой, даром что седой, – Семеныч, кажется, немного смутился. – Вы оба одинокие, вот я и... – Так, – судя по звуку, Ленка с влажным хрустом воткнула в землю лопату. – Давай-ка кое-что проясним, дядь Петь. Во-первых, Миша прилично меня старше. Во-вторых, он совсем не в моем вкусе. А в третьих, если ты забыл, я только-только потеряла любимого человека, и никаких других мне не нужно, ясно тебе? Они помолчали, слышно было только, как Семеныч рубит курам ботву, да как Ленка копает землю. Через какое-то время оба синхронно защелкали зажигалками. – Но ведь три года прошло, – снова подал голос Семеныч. – Я подумал, может быть... Жалко мне вас обоих, понимаешь? – А ты сам-то как скоро женился после того, как теть Марьяна умерла, а? – Ленка звучала уже не раздраженно, а грустно. – А не женился ты больше, правда же? Когда твое солнце закатилось, никакая свеча его не заменит. Ни одна звезда больше не заслонит, у тебя ведь уже была одна. Все, дядь Петь, не говори об этом больше, не рви мне сердце, прошу тебя. И лишнего не выдумывай. Миша ударил по струнам и перевёл дух. Одним неприятным разговором было меньше — да что уж, от сердца знатно отлегло. Какие ему отношения уже, кто на него посмотрит — седой весь, коробочка кардиостимулятора едва заметно выпирает под кожей, сам толстый стал — почти без движения — да и музыка не идёт как надо. Солнце его, правда, сияло в небесах, и никакой свечой было не заменить... А только не нужен он был уже тому солнцу.