whispering words of wisdom

Зиму провели смутно и сумбурно. Мише казалось, что он впал в спячку, как и весь мир вместе с ним. На улицу он выходил редко и однажды не смог открыть дверь, так как снегом завалило все, включая единственный вход в дом. Пришлось орать в окно, взывая о помощи. Ленка и Семеныч, откапывая его, знатно поржали и продрогли, зато потом они целый вечер пили чай и травили байки. На Новый год приезжали родные: к Семенычу — сын с женой и внуками, к Ленке — родители и брат с семьей, к самому Мише — мама с отцом, Лешка с женой и сыном и Оля с дочками. Места в домике для всех не хватило, даже несмотря на комнаты на втором этаже, но на выручку пришел сосед — его дом был достаточно велик, чтобы вместить всех. После этого, все как-то совершенно спонтанно скооперировались и решили отмечать праздники одной большой толпой. Дети визжали, носились по трем участкам, не разбираясь, где чей, и построили снежную крепость, вовлекая в свою войнушку всех присутствующих. Кот Колян, завидя шумную ребятню, притворялся дохлым, но это ему мало помогало — его ловили, наглаживали и зацеловывали в усатую морду так, что кот еле стоял на лапах, придавленный количеством обрушенной на него любви. Мишу изваляли в снегу раз пятьдесят (и добрую половину времени родной, между прочим, брат). Муся вполне естественным образом спелась с родителями Ленки и Семенычем, и они подолгу сидели, обсуждая молодежь. Отец же особого участия во всем этом не принимал — отходил от последствий инсульта. Он передвигался тяжело, с помощью палочки, и почти не разговаривал, только грозно шевелил бровями в ответ на все, что ему нравилось или не нравилось. Молодежь тем временем отбивалась от натиска еще более молодых, прячась по углам и закуткам. Получалось плохо, потому что их местоположение тут же сдавалось с потрохами, а дети, почти не видевшие своих родителей, решили использовать время каникул на полную катушку. Как-то, спасаясь от ватаги, Миша забежал в свой сарай и обнаружил там Ленку, которая сделала ему страшные глаза и приложила палец к губам. – Ты чего тут? – спросил Миша шепотом. – Ближе всего было, извини! Загнали в угол и прижали. Пришлось отвлекать и сигать через сетку, а тут твой сарай, – прошептала Ленка, растирая руки. – Они меня уже достали, эти дети. Дочка у тебя красавица, конечно, но шебутная, дай Бог! И рука у нее тяжелая — она мне как в спину снежком засандалила, так до сих пор больно! – Это которая? – Миша протянул Ленке сигарету. Та извлекла из кармана зажигалку. – Младшая. Старшая у тебя умная и коварная: она в самые болючие точки не целится — она сразу в печень бьет, и ты выбываешь. А жена у тебя, кстати, тоже классная! Вы поссорились, что ли, что ты сюда уехал? – Мы не поссорились, мы развелись. Так нужно было, – слова дались Мише с трудом. – Она заслужила лучшего мужа. Ей тяжело со мной было. Многим тяжело было, что уж тут говорить... Ленка ничего не сказала, лишь сочувственно похлопала его по руке. Закурили, помолчали, прислушиваясь к звукам на улице. Вдруг дверь сарая распахнулась, и в проходе возник взмыленный Леша. – С-спрячьте меня! – взмолился он. – Они хотят закопать меня в снег! – Да проходите, конечно, – Ленка потеснилась. Лешка неуклюже сел на ящик, виновато улыбнувшись, не отказался от сигареты. – Алексей Юрич! А можно мне ваш автограф? А то мы с мужем на концерте были, сфоткаться — сфоткались, а расписаться я как-то затупила... Миша, прекрати хрюкать, ты чего? Миша перестал сдерживаться и громогласно взоржал, стуча по стене кулаком. Ленка покрутила пальцем у виска. – Значит, меня просто по имени, а вот эта мелочь пузатая — Алексей Юрич? – вопросил Миша, продолжая гоготать. – Слыхал, брат? Вот это и есть популярность! Добился ты своего! – Д-дурак, – Леша покачал головой. – Распишусь, конечно. И для вас я Леша и на «ты». А т-ты, остолоп, по имени-отчеству, п-понятно тебе? Миша пихнул его в плечо, Лешка в долгу не остался — завязалась потасовка. Ящик, на котором сидел Леша, треснул, обнажив нутро. В нем обнаружилось что-то странное: шляпа с сеткой на проволочном каркасе, комбинезон, длиннющие высокие перчатки, скребки и стамески причудливых форм, консервная банка с приваренным узким носиком и гармошкой на боку... да и сам ящик, при ближайшем рассмотрении, был необычным — правильной формы, высоким, состоящим из нескольких съемных секций. – И что это т-такое? – спросил Леша с пола, вертя стамеску в руках. Ленка ухмыльнулась. – Это ж инвентарь пчеловода! Дядя Вася — ну тот, кто до Миши тут жил — пару ульев держал. Вот и осталось. А улей вы только что доломали... Договорить она не успела — дверь сарая снова открылась, и дети с воплем «Попались!» выволокли их наружу, уже там закидав снежками и победно изваляв в снегу до синих губ. – Прикинь, Мусь, у меня тут в сарае инвентарь для пчеловода есть! – рассказывал Миша маме позже, когда их наконец выкопали из сугробов и отпоили чаем. – Костюм, улей, стамески всякие... А я и не знал даже! Как в сокровищницу залез! Леха, кстати, улей сломал. Семеныч, забивавший самовар, фыркнул. – Миша, а ты вообще свой участок смотрел, изучал? – спросил он. – У тебя так-то еще и беседка есть, и банька маленькая. Василий вообще неплохое хозяйство держал. – Банька? – Леша подался вперед. – Чего ж ты м-молчал, брат?! Новый год скоро, можно обновить старую традицию! – Осади ты, полоротый! – прервал Лешку отец. – Печь в этой бане давно чистили? Трубы когда проверяли? Задохнуться захотели? – И то верно, – Семеныч сделал успокаивающий жест рукой. – Ничего, пока в мою сходите. А твою, Миша, мы по весне прочистим, и печника пригласим, чтобы осмотрел. Там давно никого не было — Вася как заболел, так все и встало. – Матери спасибо скажи, что приехала осматривать. Все этажи поубирала, а то жил бы в пыли и грязище все это время! – встрял отец. – Да, Мусь, спасибо, – Миша заметно стушевался. – Я пойду покурю покамест. Он неуклюже выполз из-за стола. Нашарил куртку, нырнул в ботинки и выскочил из дома в предбанник, ведущий на застекленную веранду. Слушать отцовское ворчание и нравоучения хотелось меньше всего, даром что после Мишиного переезда они почти не разговаривали. Лешка рассказывал, что в приснопамятном июле тринадцатого года Муся, как только Миша пришел в себя, проявила весь свой характер, встав в позу и запретив отцу хоть как-то выступать и ругаться. Отец, правда, так и не сумел обуздать себя полностью — продолжал ворчать, но конфликтов стало гораздо меньше, как, собственно, и самого общения. На веранде курили Ольга и Ленка, переговариваясь между собой. – ...не переживай, мы с дядь Петей присматриваем, он нормально себя чувствует, – услышал Миша тихий Ленкин голос. – Чем питается, правда, не знаю... Вроде бы, сам себе готовит. Но в целом, хорошо все. Он даже играть на гитаре снова стал! – А психотерапия? – спросила Ольга. – А психотерапия у меня дважды в неделю, по видеосвязи, – Миша подошел к девушкам и встал между ними. – И таблетки принимаю, как ты говорила. Леха как раз привез — до весны хватит. А тебе надо язык подрезать за распространение подробностей моей жизни, понимаешь, да? – повернулся он к Ленке. – Неужели ты думал, что человека, который пережил девять клинических смертей, реабилитацию и установку кардиостимулятора, оставили бы без присмотра? – хмыкнула Ленка, затягиваясь. – Татьяна Ивановна и Ольга первым же делом, как приехали сюда, объяснили нам ситуацию и попросили аккуратно за тобой приглядывать. Но мы с дядь Петей аккуратно не умеем — только нахрапом. – Так и знал, – Миша хмыкнул. – Оленька, мне тут такое рассказали! У меня на участке, оказывается, баня есть, деревья плодовые и ягоды! – Ягоды — это хорошо, – Оля улыбнулась. – Когда девочки приедут к тебе на лето, будут витаминов набираться. И тебе тоже не помешает, потом еще мне отдашь. – Ты оставишь мне девочек на лето? – Миша недоверчиво застыл. – Правда, что ли? – А почему бы и нет? – Оля пожала плечами. – Места для них много, чистый воздух, продукты есть, где купить. Соседи твои помогут, если что, да и сами девочки уже достаточно самостоятельные. Они очень скучали по тебе все это время — ты бы видел, как они сюда собирались, как подарки тебе готовили... Договорить она не успела — Миша сгреб ее в объятия, приподнял и покачал. Оля смеялась, трепыхаясь пойманной птичкой в его руках. Впервые за очень долгое время Миша ощущал — все у него хорошо. Это чувство распирало изнутри воздушным шариком, протискиваясь между ребрами, и казалось, что еще немного и можно будет взлететь. Оно не проходило еще долго — все праздники были прекрасными, даже отцовские комментарии не омрачали обстановку. В новогоднюю ночь звонил хмельной и веселый Шурик, звенел бокалами, спрашивал последние новости; долго и с интересом слушал про деревенское житье-бытье, рассказал про свой опыт выращивания экологически чистых помидорок, клятвенно обещался прилететь в гости. Звонил и Ренегат — скомканно поздравил, отчитался о том, что «все, Миха, побежал, концерт на концерте!», и снова умолк. Для полного счастья не хватало еще одного звонка... Но его, конечно, не прозвучало — и Миша так долго об этом думал, что даже в новогоднюю ночь загадал совсем не то, что планировал. Хотел пожелать всякого — Мусе здоровья, дочек почаще видеть, остальным успехов, себе не ебануться — но ровно на последнем ударе курантов в голове что-то трусливо пиздануло: «хочу, чтобы Андрей помирился со мной!», и Миша встретил Новый год с максимально сложным лицом. Разъехались ближе к Рождеству, которое почти никто не праздновал. Ольга и девочки уехали еще раньше, и практически все оставшееся время Миша старался проводить с мамой — та подолгу сидела с ним, выслушивая все рассказы и планы. Миша играл ей на гитаре, взахлеб делился впечатлениями от новых прочитанных книг, вспоминал Шурку и долгие разговоры с ним. Мама не перебивала, лишь ласково поглаживала его волосы. Миша, лежа на ее коленях, чувствовал себя маленьким и очень счастливым — странное, полузабытое чувство, которое было, кажется, только в далеком детстве. – У меня тут целое хозяйство, Муся, – говорил Миша лениво, пока мама заплетала его волосы в миллион маленьких косичек. – Земля, деревья, кусты какие-то... Я ж всегда это ненавидел, когда батя заставлял, сама знаешь. Вот и что мне теперь со всем этим делать? – Ну, Мишутка, если ухаживать за посадками, то будешь свежее есть, не магазинное, без добавок всяких, – мама пожала плечами. – За деревьями и кустами нужен уход по весне, потом только поддерживать. Овощи сажать тебе не обязательно — магазин есть. Можешь оставить как есть, газон посадишь — красиво, только нужно будет его подстригать. – А зачем кустам и деревьям нужны были пчелы? – не унимался Миша. Мама задумалась. – Наверное, чтобы урожай был больше. Они же пыльцу переносят, – сказала она неуверенно. – Твой прадед тоже пчел держал. Он был офицером, и рассказывал, что таким образом вспоминает молодость, как командовал взводом. Говорил, что они точно так же его не слушались. И всегда разговаривал с ними, что-то им рассказывал... – Как на концерте, – сказал Миша тихо. Родители уехали. После шумной и веселой толпы оставаться одному дома было нелегко: тишина давила, заняться было совсем нечем. Деревню заметало снегом, и казалось, что между ними и внешним миром положили огромную пуховую подушку, заглушавшую все звуки. По вечерам совершали моцион: шли втроем через всю деревню и обратно, сопровождаемые котом Коляном, который всегда был где-то впереди с высоко задранным пушистым хвостом. Потом собирались у кого-нибудь на кухне за традиционным чаепитием и разговорами. – Куплю козлика — будут козлята в будущем, молоко, мясо, – делился Семеныч. – Может, получится на продажу растить... Саню зарубим, опять же, супчик сварим, а к курочкам я нового петуха посажу, – за окном послышался недовольный петушиный клекот. – Ага, сцышь уже, разорался! Поделом тебе! – Обижаешь бедолагу почем зря, – зевала Ленка. – Я в Питер поеду в феврале на пару-тройку дней, проекты сдать. Надо кому чего привезти? – Комбик и костюм пчеловода! – выпалил Миша и отчего-то покраснел. На него посмотрели очень внимательно. – Ну... Можно просто костюм. И новый дымарь. – Комбик к Андрюшиной гитаре не подключить, сам знаешь, – Ленка пожала плечами. – Но костюм?.. Чего это ты вдруг? Мысль о пчелах засела в голове назойливой занозой с самого Нового года. В один из бесконечных вечеров, когда за окном шел снег, а Колян усердно драл старый коврик в гостиной, Миша почему-то решил, что разобрать старые вещи будет офигенной идеей. Он поднялся на второй этаж и зашел в старую хозяйскую спальню. Перебрал одежду, с сожалением отметив, что ничего примечательного в ней нет (предыдущий владелец был ниже и плотнее, так что даже нераспакованные майки категорически не подошли), поковырялся в документах, порассматривал старые фотоальбомы, повздыхал, подумал о том, что нужно спросить Семеныча, как связаться с дочерью старого хозяина, чтобы отдать ей фотографии (и тут же об этом забыл), а затем залез в книжный шкаф. Взял первую попавшуюся книгу, полистал... ...и выполз только глубоко за полночь. На его беду, книгой оказался богато иллюстрированный справочник пчеловода, и Миша потерялся в красочных картинках, терминах и определениях. А когда сориентировался, то понял, что пропал с головой в этом дивном новом мире. Все это он сбивчиво рассказал соседям, периодически пускаясь в пространные рассуждения. Семеныч и Ленка терпеливо слушали. – Пчелки — это хорошо, – сказал Семеныч. – Урожай будет больше, мед, опять же. Один улей у тебя есть, сломанный, но мы его починим, второй сделаем — лучше сразу пару ульев брать — и начнешь. Думаю, тебе понравится: пчелы очень умиротворяющие... – Если не жалят, – хохотнула Ленка. – Хотя, у дяди Васи они мирные были. Ты его записи найди, он вел дневник пчеловода, там все отмечал. Будешь им петь — были какие-то исследования, где рассказывалось, что так медонос повышается. Готовься, Миша, у тебя еще пара месяцев есть, набирайся знаний! В тот вечер Миша возвращался домой максимально воодушевленным и готовым к новым свершениям — он знал, что если вгрызется во что-то, то своего не упустит. В груди снова было тепло.