for though they may be parted

Жить с новой реальностью оказалось полнейшим, кромешным пиздецом. Наступил и прошел его день рождения: приезжала семья, все радовались и жарили шашлыки (сволочь Шурик отмазался делами, но Миша подозревал, что своим почти трехлетним пребыванием в рехабе надоел ему до смерти), а после этого Оля забрала дочек домой, готовиться к школе. – На все каникулы приедем в следующий раз! – стращала его Настя, часто-часто моргая, пока Сашка, шмыгая носом, тискала кота Коляна. – И на все лето! – Да хоть навсегда оставайтесь, ё-моё! – не реже моргал в ответ Миша. – Я буду вас ждать. И звоните мне каждый день! Нет, каждые два часа! – Па-апка-а! – гудела на одной ноте Сашка, не отлипая от Мишиной ноги. – Поехали с нами! – Я очень хочу, правда-правда, – Миша опустился на колени и покрепче прижал к себе обеих дочек. Те доверчиво прильнули. – Но вы же знаете, у меня тут пчелки, я их оставить не могу. Колян, опять же, будет скучать, понимаете, да? Не могу я отсюда уехать. Лучше вы приезжайте ко мне почаще, а я буду вам звонить по видео. Спустя два часа горестного рева и многословных прощаний дети все же уехали, а Миша снова остался один. Теперь ничего не могло помешать ему думать целыми днями о том, что мучило и болело, никак не могло умереть внутри. Мише казалось, что он превратился в одержимого — такое с ним случилось лишь один раз и продолжалось без малого тридцать лет. Если бы ему кто рассказал о том, что он будет постоянно (без шуток, постоянно!) думать о бывшем лучшем друге и неконтролируемо при этом краснеть, он бы первый ржал дальше, чем видел. Но он думал и ничего не мог с собой поделать. Только работа с пчелочками и отвлекала его, оставшееся же время Миша ходил неприкаянным и ввязывался во все, во что его втягивали. Ему не хватало Андрюхи — пора было посмотреть правде в лицо. Он ужасно скучал, до боли в забрюшинном пространстве, до сосущей пустоты под ложечкой. Ему смертельно хотелось позвонить и поговорить, просто поговорить. Признаться, как было тяжело все шесть лет, что Андрея не было рядом с ним, поделиться какими-то тайнами, которых у них когда-то было множество, полистать тетради с рисунками, которых у Андрюхи, наверняка, накопилось. Придумать вместе новую песню, поиграть на гитаре, снова спеть на два голоса. Выпить, теперь уже, конечно, чаю. Миша бы рассказал Андрею про рехаб, про пчел, показал бы свое хозяйство, а Андрей бы посмеялся. Или порадовался бы. Миша не знал, но очень хотел узнать. Друзья тоже не помогали. Днем все Мишины мысли и руки занимали пчелы, вечером он сидел в компьютере. Скачал себе, наконец, третьего Ведьмака, которым ему прожужжали все уши, принялся потихоньку проходить его, долго ругался с Шурой по телефону. Шура и рассказал ему про то, что договорился с Андреем на оцифровку всех архивных видео, музыки и концертов, скинул ссылку, просил поделиться обратной связью и дать о себе знать хотя бы в комментариях. Миша и зашел — сдуру — а потом, долгой и душной ночью, ругал Шурку на все лады так, что в далекой Америке Балунов должен был, как минимум, покрыться коростой от всего того, что Миша на него наговорил. Теперь Андрей стоял перед глазами почти всегда и в разных своих периодах, спасибо видеозаписям. Память словно бы издевательски прокручивала моменты из архивов, выдававших все, что было между ними: как они с Андреем обнимались, как смотрели друг на друга. Во сне эти взгляды были совсем иными — в них будто был какой-то глубоко интимный подтекст, которого Миша раньше не замечал. Андрей смотрел так, что взгляды эти почти ощущались на коже, словно бы он трогал Мишу — так что часто по утрам тот просыпался озадаченным и краснел, как девица на выданье. Даже Оленька не смотрела на него так... откровенно, что ли. Жадно, с болезненной нежностью, с глубокой, не вытравленной ничем тоской — вот как смотрел Андрей во снах. К вящему Мишиному ужасу, он чувствовал то же самое. Психологу о таком Миша рассказать постеснялся. В Америке к этому относились иначе — Миша и не такого насмотрелся за годы пребывания в рехабе, но ощущение, что тебя непременно осудят за то, что порицалось всеми еще со времен его юности, нельзя было убрать по щелчку. Он помнил, что почувствовал, когда узнал, что у Шурки отношения не только с Ириной, но и с ее Борисом, помнил, как его это мучило и терзало. И даже сейчас ему было трудно об этом думать, несмотря на то, что напрямую его Шуркины отношения не касались. Он ведь оставался его лучшим другом, да и на более близкие отношения не претендовал... не то, что Андрей. То, что Андрей как бы тоже не претендовал, Миша отметал как несостоятельную теорию — во сне претендовал? Значит, считается, ведь дыма без огня не бывает. Ну или это с самим Мишей что-то не так. Организм не соглашался. Ни голова, ни тело. – Шурка, а как ты думаешь, – пытался обтекаемо задавать вопросы по скайпу Миша, – если снова все восстановилось... Что бы это могло значить? – В каком смысле «все восстановилось»? – не врубался Шурик. – Что-то опять болит? Ты к врачу обращался? – Да. То есть, нет, – путался Миша. – Восстановилось то, что раньше не работало, понимаешь, да? – Не понимаю, – мотал головой Шурик. – Ты все-таки починил свою баню? А в чем проблема тогда? – Шура, да ну еб твою мать! – злился Миша. – Стоит опять, ну что тут непонятного? – Так радоваться надо, Гаврила! – Балунов пожимал плечами. – Поздравляю тебя, так сказать, с возрождением мужественности! Твоя рыбка снова на плаву! Найди себе бабу и вперед — покорять новые высоты! Звонок тогда завершился ничем, и Миша выполз греться на крылечке, донельзя раздосадованный. Светило солнце, гудели пчелки, Семеныч где-то вдалеке рубил дрова, а Ленка была совсем рядом — сидела за верстаком и полировала наждачкой полку, напевая, по своему обыкновению. – Навеки вашей стать мечтаю я, и в э-этот ча-ас! – слышался ее задумчивый голос. – Пуска-ай моя любо-овь коснется ва-ас!.. Она рассеянно тянула один и тот же отрывок несколько раз, будто заевшая пластинка, водила руками по полке, влезала в самые мелкие сочленения узорной резьбы, а Миша наблюдал за ней. Совет Шурика найти бабу показался вдруг довольно простым и логичным выходом из ситуации, а из ближайших особей женского пола поблизости были только бабка Маша из седьмого дома (с которой, по слухам, Семеныч после смерти жены водил близкое знакомство), коза Варька, кошка Катюха, которую привел недавно Колян (Мишины соседи тогда жалели кастрированного кота на два ехидных голоса) и, собственно, сама Ленка. Рассматривая Ленку с ног до головы, Миша честно пытался найти хоть что-то, что могло бы показаться ему привлекательным, но при всей своей симпатии, отыскать ничего не смог — Ленка была невысокая, излишне резкая в чертах, словно состояла из острых углов, слишком худая, немилосердно кучерявая да еще и на данный момент чумазая. Совсем никакого сравнения с Оленькой, например, или с Анфиской — вот те были опиздинительно красивые, особенно Оля — мягкая, округлая, с длиннющими ногами, с глазами своими голубыми, носом-кнопкой, совсем как у Андрюхи... Миша в очередной раз поймал себя на крамольной мысли и обозлился. Да к тому же строчка из песни, тянущаяся по двадцатому кругу, совсем уж осточертела. – В подвалах замка у меня сокровища хранятся! – напел он. – К твоим ногам, любовь моя, сложу я все богатства!.. Забыла, что ли, слова, ё-моё? Ленка вздрогнула, выронила наждачку и уставилась на него так, будто у него выросла вторая голова. – Ниху... э-э-э... одуреть можно! – выдала она, хлопая глазами. – Ты давно здесь? – Достаточно, – ворчливо отозвался Миша. – Тебе кассету зажевало? – Я слова забыла, – Ленка пожала плечами. – А с тобой все хорошо? Я тут Акустический исполняю, а ты подпевать стал... Ты чего такой смурной-то? Миша поморщился. – Я вот тут новости читал, – поспешно перевел он тему. – Сидел, офигевал. Представь себе: один человек много лет дружил с другим человеком. А потом прошло много лет, они расстались, а он в какой-то момент понял, что у него к нему... Ну... Чувства. – Ну ведь такое часто бывает, разве нет? – Ленка отложила наждачку и с хрустом потянулась. – Чувствам же время нужно, чтобы созреть, оформиться... – Но ты ведь со своим сразу! – не согласился Миша. – И оба поняли, что это из-за любви все, нет? – Мы-то — другое дело, – Ленка погрустнела. – Он мне судьбой был предназначен. Ведь мы могли и не встретиться. Его со мной тогда посадили только потому, что в другом классе, куда он должен был идти, мест не было. Так просто случилось, понимаешь? И то, мы ведь тоже не сразу друг друга полюбили, мы долго дружили. Правда, мы и мелкими были совсем... – Да это ладно... – Миша рубанул рукой воздух. – Есть нюанс, понимаешь, да? Они... они одного пола, короче, понятно, да? Выпалив это, Миша зажмурился — слова показались ему оглушающе стыдными. Однако, бурной реакции не последовало, и он открыл глаза. – Ну и что? – Ленка безмятежно пожала плечами. – Это разве плохо? – Ну как же! – Миша принялся загибать пальцы. – Фанаты не поймут, денег будет мало, альбомы продаваться перестанут! Скажут «пидоров стыдно слушать», понимаешь, да? Вся репутация, вся работа — насмарку! – Это ты про тот скандал с Земфирой, что ли? – соседка хихикнула. – Да брось. Музыкантов всегда шипперили, особенно участников групп. Даже вас с Князем и то... – Как это шиповали? – встрепенулся Миша. – В смысле, нас с Князем?! – Ну, шипперили — приписывали романтические или сексуальные отношения, – Ленка сделала успокаивающий жест рукой. – Не парься ты так. Фанаты часто так делают, особенно если отношения между предметами воздыхания ближе деловых. Да и ничего особенного в подобном нет — любовь всегда одна, к кому бы она ни была. Миша замолчал, переваривая. Ленка снова взяла в руки наждачку. – Любовь всегда одна, к гламурным девкам, к заполярным города-ам, – запела она тихо. – И алгоритм таков, что ты в итоге все теряешь. Попробовать забыть, и попытаться что-о-то изменить... Любовь всегда сильней, ты снова проиграешь. Кстати, Миша! Я поеду в город на днях, хочешь со мной? – Хочу, – Миша встрепенулся. – Завтра готовься — будем мед снимать, а потом уже пойдет осенняя подкормка, за канди поедем! И за таблетками от аллергии, наверное... *** Медосбор вышел веселым и сумбурным, как и все бытие, впрочем. Процесс изъятия медовых рамок пчелам, ожидаемо, не понравился — они сердито гудели, вздымались тучей и облепляли каждого, кто осмеливался приближаться к ульям. Покусаны были все — и Миша, и Семеныч, и Ленка, и даже петух. Дымарь особо не помогал, пчелы долго не могли успокоиться, а в сарае, где стояла медогонка, их и вовсе было столько, что пришлось перетаскивать перегонный аппарат к Семенычу в дом. Все труды вернулись сторицей в тот самый момент, когда первые струйки меда потекли в подставленный контейнер сквозь ситечко. Восхитительно золотистый, тягучий и густой — мед словно бы впитал в себя весь солнечный свет того лета, аромат луговых трав, гитарные переборы, которыми Миша мучил пчел, смех дочек, ворчание Семеныча и Ленкины песни — все самое лучшее было в нем. Какое-то время Миша и соседи, затаив дыхание, тупо наблюдали, как оседает юбочкой медовая струйка в сито и только затем, по капле, наполняет контейнер; как плавают на поверхности ситечка хлопья восковых крышечек. Пчелы хорошо постарались, словно бы вознаградив за всю заботу, пусть даже частенько довольно неуклюжую, но с самого первого раза они собрали столько меда, что хватило на три больших куботейнера. – Ну и куда его девать? – чесал в затылке Миша. – Мы ж его в жизни не сожрем. – Ну смотри, частью меда мы зальем забрус. Вот эти вот срезанные с сот восковые крышечки — это ж первое средство при простудах и ангинах, – принялся загибать пальцы Семеныч. – Еще часть, с твоего позволения, я бы сыну и детям отдал... – Да хоть все пусть забирают, – махнул рукой Миша. – И себе возьми. Ленка, ты своим тоже предложи, я Оле, Мусе с батей и Лехе дам, еще пацанам можно... – Ну вот, уже часть уйдет, – подытожил Семеныч. – Излишки продать можно, у Василия обычно брали. Или пчелам оставишь на зиму. – Воск можешь мне отдать, – подала голос Ленка. – Я свеч наделаю. Все пристроим, Мишка, не переживай. Совместными усилиями отмыли полы, залили медогонку водой, а потом слили и оттащили Мише в огород — как сказал Семеныч, чтобы пчелы собрали остатки. Разлили мед по банкам, отдали семьям, спрятали в погреба. Ленка нарисовала на листе фанеры объявление о продаже меда, размашисто написала Мишин телефон, и самодельный рекламный щит торжественно водрузили на забор. В тот же вечер пришли первые покупатели из деревенских. Пробовали, очень хвалили качество, обещали рассказать родственникам и друзьям. – Ну, пошли дела кое-как, – шумно радовался Миша, когда они с Ленкой ехали в город. – Эдак и бизнес можно наладить, понимаешь, да? – Ты особо не торопись, – сказала Ленка. – Это работа тяжелая, сам знаешь, а у тебя кардиостимулятор. Черт! – она резко ударила по тормозам, увидев пост ГАИ. – Перекрыто все. – А далеко пешком до магазина? – спросил Миша. – Не-а, – Ленка ткнула в экран телефона, – через площадь, и ты вывеску увидишь. Правда, придется через толпу идти, там концерт какой-то, поэтому и перекрыли. Запомнил, где машина? Как закончишь, позвони мне. И тяжелое не таскай, лучше пусть доставят. Они разошлись в разные стороны. Миша побрел в сторону площади. Там, около установленной сцены, уже клубилась толпа. Тяжело содрогался асфальт под ногами, перенимая вибрацию огромных колонок, гремел чей-то голос — и Миша пошел на него. Зачем-то задержался, глядя на сцену, закрыл глаза. Хотелось немного побыть в этой атмосфере, представить себя ее частью. Вот сейчас из-за кулис объявили бы их с ребятами выход, они бы стукнулись кулаками на удачу, выскочили на сцену и крикнули бы... – ...Пр-ривет, ребятки!!! – раздался усиленный микрофоном и огромными колонками жизнерадостный голос, прошивший с ног до головы, пригвоздивший к месту стальным тросом, осиновым колом, отозвавшийся в каждой клетке тела, срезонировавший в голову не хуже колокольного набата. – С праздником вас! Блядь. Блядь, блядь, блядь. Наконец-то. Уйти Миша так и не смог. Просто не сумел. Стоял соляным столпом, как дурак, как пугало, привязанное к шесту — и смотрел, не отрываясь, на сцену. Люди рядом с ним танцевали, громко орали и пели, а Мише все было нипочем — он не видел и не слышал никого и ничего. Взгляд зафиксировался на активно бегающей по сцене фигурке: вот Андрей машет руками, вот треплет за плечи своего блондинистого гитариста, вот утирает лоб и пьет из бутылки в перерывах — привычные, до боли знакомые жесты, и каждый тренькал где-то внутри жалобной струной. В какой-то момент это стало самым настоящим реквиемом, подозрительно напоминающим по звучанию ебучую куклу колдуна. Вокруг бесновались, а Миша стоял и пялился, пялился, пялился, не в силах насмотреться. Будто бы не было всех этих долгих и одиноких лет. Будто Андрей сейчас закончит, спрыгнет и скажет привычное «ну что, Мих, по пиву?» и обнимет его за плечи. Чушь, конечно. Скорее всего, Андрей даже его не видел — со сцены вообще было сложно что-либо разглядеть — но мечтать Мише никто не запрещал. Он плыл в звуках родного голоса, а весь мир как будто смазался вокруг. Забылось вдруг все, особенно тот факт, что в этом городе он проездом и его ждет соседка. Хотелось только, чтобы это мгновение застыло навсегда на внутренней стороне век: он в толпе, и Андрей на сцене. Только так, никак иначе. Андрей свой успех заслужил. Миша же заслужил вечно им любоваться. – Наша последняя песня не относится к репертуару группы КняZz, – заговорил Андрей снова. – Однако, мы с группой очень хотели бы посвятить ее одному нашему доброму другу, которого с нами сейчас нет. Мы очень скучаем по тебе. Я очень скучаю по тебе. Блондинчик понятливо кивнул и заиграл. Андрей присел на край сцены, поболтал ногами, обежал толпу взглядом. – Я пытался уйти от любви-и, – пропел Андрей, и Мишу окатило жгучими мурашками с ног до головы. – Я брал острую бритву и правил себя!.. Черт бы его побрал. Андрей пел, а Миша вспоминал, как в далеком восемьдесят девятом впервые пришел к Андрюхе домой — смешной вихрастый мальчишка с пробивающимися усиками, стрелками на брюках и гитарой за спиной. Они пили чай с печеньем, и Миша играл на гитаре, а потом они слушали пластинку «Князь тишины» Наутилуса и услышали эту самую песню. «Охренеть не встать! – сказал тогда Андрей с восторгом. – Как же много в этой песне тоски по любимому человеку, а, Горшок? Вот бы мне тоже так петь!». Кажется, именно тогда Миша просидел всю ночь, подбирая ее на гитаре. Как давно это было. – Твое имя давно-о-о стало другим, глаза навсегда потеряли свой цвет! Пьяный врач мне сказал — тебя больше нет!.. Пожарный выдал мне справку, что дом твой сгорел!.. Андрей пел, и в сердце Миши рушились последние мосты, трескались замшелые камни старых покосившихся крепостей. Было больно, но еще больнее стало, когда взгляд Андрея внезапно остановился на нем. Миша и так не мог пошевелиться, а в этот момент еще и забыл, как дышать. – Но я хочу быть с тобой! – голос Андрея вдруг дрогнул, стал горьким, наполнился щемящей тоской. – Я хочу быть с тобой! Я та-а-ак хочу быть с тобой!.. Андрей продолжал петь, и Миша наконец отмер. Сердце глухо билось, кардиостимулятор послушно умиротворял его, но в подреберье заболело так, что впору было завыть. Он поймал еще раз взгляд Андрея — на прощание — повернулся и пошел к машине, с трудом пробираясь сквозь подпевающую толпу. Ему не хотелось больше ничего, он напрочь забыл про то, что должен был купить. Ему просто необходимо было убраться как можно дальше от этой сцены, с этой площади и из этого города, только бы не рвать себе больше сердце. Ленка, увидев его, испуганно прижала руки ко рту. – Я ничего не купил, – пробормотал Миша вяло. – Не смог пробраться... сквозь толпу. – Закажем, ничего страшного, – соседка с жалостью покачала головой и вздохнула. – Поехали домой, поздно уже. Они ехали в полном молчании. Миша долго пытался закурить. Удалось не с первого раза. В горле и носу свербело. Ленка молчала. Все пятьдесят километров пути дороги мелькали в Мишиных глазах, а в горле все так же продолжало невыносимо жечь. Домой добрались еще засветло, и не успели они выйти из машины, как увидели Семеныча, стоящего у калитки. Сосед выглядел нездорово красным и активно махал руками. – Дядь Петь! Случилось что? – Ленка выскочила из машины и подбежала к нему. Остановилась неподалеку и ахнула — шея старика отекла и побагровела. – Что с тобой?! – Пшела, шкотина, ушалила меня в яшык, когда я шай пил, – прошамкал Семеныч. – Но я выпил таблетку. – Какая, нахрен, таблетка?! Ты шею свою видел? – Ленка всплеснула руками. – Срочно в больницу! Миша, ты с нами поедешь? – Не, – Миша мотнул головой. – Я тут сам справлюсь. Больницы с юности ненавижу. Позвоните, когда будет прием, хорошо? – Ладно, – Ленка помогла Семенычу усесться на переднее сиденье и махнула рукой. – Когда будешь пить чай, проверь, нет ли там пчелочек. Скоро будем! Они уехали, и Миша остался наедине с собой и своими мыслями. Долго хандрить ему, однако, не дали: пришли за медом соседи, еще одни позвонили, пообещал заскочить Леха, отзвонилась Ленка, сообщив, что приема они все еще ждут, и очередь отныне и до завтра. Звонки шли один за другим, Миша отвечал, отвечал и ужасно устал, поэтому на очередной незнакомый номер огрызнулся. – Але! Килограмм меда тыщу триста, за пять кило скидку дам. Соты закончились, – буркнул он. – Что возьмете? В трубке помолчали, а потом что-то невнятно пропыхтели. – Не слышу, – Миша потряс телефон. – Так что, брать будете? – Буду. Два килограмма, – проговорила вдруг трубка. – Только я территориально в Волхове, как к вам подъехать? – Деревня Подсосня называется. По Коле поедете, потом сворачивать к Елошне, – Миша хохотнул в трубку, собеседник тоже гоготнул. – Вбейте в навигатор. Дом на окраине стоит, на заборе щит, не потеряетесь. – Добро, – отозвался голос. – Через час примерно будем. Миша удовлетворенно угукнул. Зашел в дом, достал две банки, поставил их в пакет и вынес на крыльцо. Подумал немного, подхватил гитару, сел на скамейку спиной к калитке и принялся наигрывать. Солнце потихоньку катилось к горизонту, пчелы возвращались в ульи, Миша играл и в какой-то момент, увлекшись, принялся петь. Пел долго, перебирая в памяти самые любимые песни, и тяжелый узел где-то в горле понемногу распускался. За спиной послышалось шуршание шин, но Миша не обернулся, ему очень хотелось допеть. – Эй, хозяин! Я за медом! – услышал он ужасно знакомый голос. – Мишка, неужели это все-таки ты?! Спина одеревенела, в горле что-то булькнуло, и гитара, вывалившись из разом ослабевших пальцев, плавно съехала к ногам.