Вернутся к фанфику

Томмазо

15 июня 2025, 18:02
      Ехать домой к себе, а не к Лучо, было уже не странно, но Томмазо все еще злился из-за этого. Он хлопнул дверью такси и выслушал ругательства от водителя. Как же наплевать. У него были проблемы посерьёзнее: они отказались от участия в четвертой пре-пати Евровидения, и пятая тоже была под вопросом. Во всех странах-участницах уже были известны представители — Томмазо даже подписался на ребят из Украины и датчанку с крутым вокалом, — но Лучо наотрез отказывался как-либо погружаться во всё это. Он отшучивался, что хочет послушать всех в первый раз на самом конкурсе, но это мало было похоже на правду. Томмазо казалось, что они пропускают что-то важное. Конечно, никто из них не был по-настоящему увлечен конкурсом, но раз уж они стали его частью, то почему не берут от жизни всё? Френсис, которого он пытался перетянуть на свою сторону и переубедить упрямого Лучо, удивительно стойко сохранял нейтралитет. Томмазо от этого казалось, что он совсем один, и вообще-то заварил всю эту кашу с конкурсом, который никому, кроме него, не был нужен.       Но это всё было лишь поводом отвлекаться от слона в комнате. Всё было куда хуже, и Томмазо очень боялся себе признаваться в том, что происходит нечто большее, и оно куда страшнее. Их с Лучо связь будто бы таяла день ото дня, подтачивая крохотными капельками то, что Томмазо опрометчиво считал вечным — их нежную дружбу с безлимитным доверием, длинной в долгие годы. Он боялся хотя бы намеком заговорить о своем этом страхе с Лучо, потому что если это ему не кажется, что выхода он никакого не видел. Тогда уже ни конкурса, ни общего творчества, ничего ему было бы не нужно.       Такси довезло его до дома, но в пустую квартиру подниматься не хотелось. Он сел на скамейку во дворе и закурил. Было уже темно, и огонек сигареты казался слишком ярким. Было на чем сфокусировать взгляд.       Сколько он помнил их вместе, он всегда любил его. Наверное, это было влюбленностью в первый год, маленьким источником, звонким ключом. Но Лучо уже тогда был таким, к которому не подойти, и не прикоснуться — воздушный, неземной, невероятно талантливый. Не созданный для того, чтобы испытывать человеческие чувства. Томмазо несколько раз заходил с разных сторон, чтобы прощупать почву: задавал провокационные вопросы, когда они, подвыпившие, играли в «я никогда не» в своей малой компании, и с удивлением смог найти в прошлом Лучо лишь некие абстрактные короткие отношения без пола и возраста. Друг будто бы не хотел говорить об этом, и быстро переводил тему, чтобы больше это не обсуждать. Потом был еще раз в студии, когда Томмазо пошутил, что Лучо держит свою гитару, как драгоценную женщину, на что тот сказал, что ни одна женщина в его жизни не звучала так, как эта гитара, а, значит, незачем ласкать и заботиться. Из осколков случайных фраз можно было сделать простой, но не очень приятный для Томмазо вывод: Лучо это все не нужно. Это казалось странным, потому что других таких чудаков, которые совсем не нуждались в человеческом тепле, он не знал. Но раз ему в сердце попал именно такой, то что же. Он не собирался ломать жизнь ни ему и не себе.       Томмазо знал, как работает любовь. Нужно было подождать и не проявлять себя, и чувства сойдут на нет. Но прошел год, два, пять, а его чувства никуда не уходили. Становились спокойным необъятным морем и топили в себе. Так что ему пришлось научиться любить Лучо по-своему. Прикасаться заботой и поддержкой — быть его менеджером, делать за него обычные земные дела. Целовать его кадрами через объектив камеры — снимать его красоту, оставлять в истории красивое лицо и тело, воспевать его талант подбирать образы. Заниматься с ним любовью — через музыку, вместе играть, быть его второй гитарой, вторым голосом. Со временем интимность достигла апогея, когда Лучо допустил его к созданию текстов и мелодий. Они будто бы были мужьями много лет, благополучно пропустив и стадию милования в медовом месяце, и притирку, сразу перейдя к тому, что они — почти один человек, и для понимания им не было нужно даже слов.       На удивление, и сам Томмазо находил определенное счастье в этих отношениях. Быть вместе вот так, и существовать рядом было лучше, чем совсем не быть. Он пару раз пытался знакомиться с кем-то, и даже разделять постель на пару ночей, но у этого не было ценности. А у того, что у них с Лучо — было. И он перестал пытаться.       После Сан-Ремо Лучо будто бы стал другим человеком.       С ним стало сложнее говорить, и почти невозможно — физически взаимодействовать. Он стал пропускать репетиции в студии, и замыкался в своих четырех стенах, выдворив из них не только их с Френсисом, но и своих замечательных собак — те третий месяц гостили в загородном доме родителей Лучо. Он шарахался от прикосновений и объятий, хотя схватить его в охапку и покружить — раньше было самым обычным делом. Он надевал на себя добрую половину шкафа каждый раз, хотя были времена, когда ходил в одном белье, как библейский Адам в раю, не знавший ни стыда ни холода.       — Старик, ты загоняешься, — сказал ему Френсис, когда Томмазо в очередной раз искал ответ на вопрос, что же происходит. — Мы пережили чертову эмоциональную мясорубку в Сан-Ремо, и нам предстоит еще одна, с банкетом из фондю. А ты чего-то хочешь от человека, который весь оголенный нерв.       Объяснение казалось разумным, и Томмазо подождал еще, наблюдая, как Лучо отстраняется от него еще дальше, утекает сквозь пальцы. И даже тех иллюзий, что он сам строил на счет химии между ними почти не оставалось.       Раздраженный и злой, он набрал номер Лучо, затушив свою сигарету.       — Тома? Что-нибудь случилось? — ответил он не сразу, чем еще больше накрутил Томмазо.       — Ты должен согласиться поехать в Мадрид. — сказал он строго.       — Ладно. — тихо отозвался Лучо.       Томмазо будто не услышал этого и продолжил тем же тоном:       — Я не понимаю, почему мы все пропускаем. Учитывая как ты теперь относишься к нашим «студиям», и к нам с Френсисом, я буду настаивать на том, что тебя совершенно ничего не держит в Милане. И мы должны поехать.       — Хорошо. — снова также тихо ответил Лучо.       — Что? — вдруг расслышал Томмазо. — Ты согласен? Мы поедем?       — Мы поедем. Раз это так важно для тебя.       — Лючи… — Он потер рукой лицо, сильно провел пальцами по бровям. — Это важно для нас всех, ты понимаешь?.. У нас впереди весь мир, а ты ведешь себя так, будто он тебе совсем не нужен. Мы же мечтали с тобой о большом турне, ты помнишь? Лючи, мы хотели три года не возвращаться домой.       В трубке молчали и тихо дышали. У Томмазо дернулась губа.       — Ты там, Лючи?       — Да… И… Ты можешь подтвердить наше участие. Ты прав, нам. нужно выбираться из этого дерьма.       — О чем ты говоришь? — Получилось спросить хрипло. Что-то было не так.       — О том, что мы едем в Мадрид.       Томмазо был готов поклясться что речь шла о чем угодно, только не о пре-пати.       

***

      Они условились встретиться в студии около полудня через два дня. Томмазо не спешил: несколько предыдущих раз Лучо сильно опаздывал или вообще не приходил, так что он решил оставить транспорт и немного пройтись пешком. Идти налегке было приятно: над Миланом в апреле обычно сгущались облака, но дождей почти совсем не было, и погода стояла сухая и неяркая. Томмазо своим профессиональным взглядом видел в этом идеальную площадку для съемок, а если бы они с Лучо взялись снимать что-нибудь сейчас, как в старые добрые…       На узкой улочке, всего в квартале от студии, пожилой мужчина обновлял букеты в стеклянных вазах уличного прилавка небольшой цветочной лавочки. Томмазо замедлил шаг, засмотревшись на цветы. Он вспомнил, как Лучо записывал короткое интервью для Instagram, в котором сказал что-то такое: «Мир требует от нас быть твёрдыми, как камень, и совершенными, как цветы, забывая, что даже цветы держатся на тонком стебле». Он сам тогда стоял за кадром, со стороны оператора, и следил за тем, чтобы Лучо прекрасно выглядел в кадре, но, кажется, только сейчас понял смысл тех его слов.       — Будьте добры, этот букет для меня? — обратился он к мужчине, указывая на пёстрый пучок с белыми, желтыми и фиолетовыми цветами. Он сам не знал названий никаких из них, кроме, разве что, тюльпанов, но купить букет хотелось. Захотелось прямо сейчас. Для Лучо. Мужчина охотно протянул ему цветы и тепло улыбнулся.       В студии было открыто, значит, Томмазо пришел не первым. Значит, Лучо захотел прийти. Может быть, тот их ночной разговор по телефону, хоть и был грубоватым, но имел результаты? Томмазо сделал несколько шагов, и услышал фортепианную мелодию. Он остановился, не доходя пару шагов до самой комнаты с инструментами, и привалился плечом к стене. В музыке было столько грусти. Саму мелодию он не узнал, возможно, это была какая-то импровизация, и это было неудивительно. Раньше Лучо часто сочинял что-нибудь в одиночестве или прямо с ним. А теперь он будто бы играл то, что у него было на душе, и это очень тревожило. Почему все так тоскливо?..       — Я слышу, что ты пришел. — сказал Лучо, перестав играть.       — Ладно. Я просто не хотел мешать. — Томмазо неловко улыбался, выйдя из укрытия. Он пристроил свой подарок на крышке старого пианино, за которым сидел Лучо. У них был и синтезатор, но Лучо чаще выбирал пианино, такое же, на каком учился играть в детстве.       — Купил цветы? — он мазнул взглядом по бутонам. Томмазо ждал, что он улыбнется, но этого не произошло.       — Просто подумал о тебе и захотел купить. Тебе нравится?       Лучо поднялся со своего места, взял букет и приложил к лицу, вдыхая аромат. Ему нравилось, и это было заметно. Но он решил оставить это без комментариев.       — Лючи, я правда много думаю о тебе в последнее время. Не меньше, конечно, чем и раньше, но… Я просто хочу знать, что все это мы делаем не зря, и не против тебя. У людей, таких как ты, бывают времена, когда все наскучивает, или становится будто бы не своим, но если я могу сделать что-то, чтобы тебе помочь, ты только мне скажи. Ты ведь можешь сказать, да?       — Ты купил мне цветы. Это помогает. — сказал Лучо и положил букет назад на крышку. — И я ведь согласился на ту вечеринку поехать. Разве этого недостаточно, чтобы…       — Чтобы я от тебя отстал? — невесело усмехнулся Томмазо. Он отошел и взял свою гитару, закинул ремешок на шею.       — Ты понимаешь меня, как никто. — наконец-то улыбнулся Лучо.       — Ладно. А что ты играл?       — Какую-то ерунду. Прогоним нашу песню для конкурса? Надеюсь, что я не забыл, как петь.       Существовать в пространстве безопасных тем и музыки было куда проще, чем разбираться в чувствах и отношениях. Томмазо ударил по струнам, и все стало почти как раньше. Но это почему-то больше не напоминало нечто интимное.

***

      — Мы... почти готовы. Наверное. Я не знаю, минут 30-40? Лючи пытается найти ту кофту в сетку с Сан-Ремо. И вообще-то пока не преуспевает. Давай я позвоню тебе чуть позже, да? Ты будь готов. Чао.       До самолета в Мадрид было еще часа четыре, плюс дорога до аэропорта, и, само собой, регистрация и всякие мелочи на месте. А Лучо битый час копался в шкафу и все еще был на начальной стадии сбора чемодана. Томмазо держался изо всех сил, но снова начинал на него сердиться. То, что Лучо не хочет ехать ни в какой Мадрид, было совершенно очевидно, но также непонятно, почему, если просто не из вредности. Организатор мадридской вечеринки писал ему каждые полчаса, уточняя, приедут ли они, успеют ли на общение с блогерами и прессой или будет только выступление. И Томмазо пока все подтверждал, но с каждым сообщением был все меньше в этом уверен.       — Давай я помогу. — не выдержал он и подошел к шкафу.              — Я не знаю, где она. — спокойно сказал Лучо. Кажется, найдется кофта или нет, его и вовсе не интересовало. Томмазо накалялся. После репетиции и пары обедов вдвоем, ему начало казаться, что все налаживается, но сейчас хрупкое спокойствие опять было под угрозой.       Чемодан довольствовался всего парой вещей, а все остальные были разбросаны возле шкафа. Впрочем, в этом ничего необычного не было, но нервные клетки уничтожались одна за одной.       — Дай мне. — сказал Томмазо и стал перебирать вещи, будто бы это были просто тряпки. Он все яростнее отшвыривал их обратно в шкаф, а Лучо просто сидел рядом, подогнув под себя ноги. Когда он попытался вытащить пиджак из-под его ноги, он случайно коснулся его бедра и Лучо отскочил как ошпаренный. — Да какого черта, Лучо!       — Я уже просмотрел тут—       — Что с тобой такое? — перебил он Лучо, и, кажется, напугал его своим тоном, который прогремел как гром. — Мои руки стали бить тебя током? Или я сам стал тебе противен? Да? Я тебе надоел, хуже горького салата, признайся? Потому что я чертовых два месяца пытаюсь понять, что делаю не так, но дело не во мне, да? Точнее, не в том, что я делаю?       — Томá… — тихо попробовал Лучо. Он смотрел на него огромными глазами, и вдруг начал дрожать, явно пугаясь такого настроения друга.       — Нет уж, ты мне скажи. Потому что мне это всё поперёк желудка, Лючи. Да, ты хрупкая творческая душа, но и я тоже не сапожник! Я не могу понять, почему мой милый, дорогой Лучо стал таким нелюдимым. Почему тебя так ранило долбанное Сан-Ремо, хотя и я был там и прожил все то же самое, и не поехал крышей и не стал глыбой—       — Может потому что тебя никто не насиловал?! — выпалил Лучо, и от страха за эти слова будто перестал дышать, а потом и совсем отполз к стене.       Томмазо поперхнулся недосказанными словами в своем горле. С минуту они оба просто смотрели друг на друга, потрясенные и совершенно потерянные.       — Ч…Что?..       Но Лучо молчал, облизывал губы и пятился. А потом он подскочил на ноги и сорвался, чтобы укрыться в ванной. Шокированный Томмазо поздно понял, что упустил возможность поймать его: дверь ванной захлопнулась и щелкнула замком. Ему понадобилось немного времени, чтобы слова Лучо перестали набатом биться в ушах. Это звучало как правда, но правдой быть не могло, нет, нет, конечно не могло.       Он на дрожащих ногах подошел к ванной, где шумела вода.       — Лючи… Мы можем поговорить?       Никакого ответа не было, но напор воды еще усилился.       — Пожалуйста, Лючи.       — Уходи. — Полувсхлип из-за двери разрывал сердце. — И… ты можешь все отменить?.. Я не смо—       — К черту Мадрид. Серьёзно. Ты можешь просто меня впустить?.. Лючи…мой Лючи… — он говорил громко, но с каждым словом затихал, чувствуя, как в груди разливается боль. Эта боль не принадлежала ему — она была за него, за самое родное и такое хрупкое существо. Кто посмел его обидеть? Кто посмел прикоснуться? Томмазо казалось раньше, что он убьет того, кто уронит хоть один волос с его головы, а теперь, выходит, что-то по-настоящему страшное произошло буквально под его носом, а он ничего не сделал. Где? Когда? Это произошло на Сан-Ремо?..       Воспоминания замелькали диафильмами под веками: елейная улыбка под усами на круглом лице, пафосная ретро-тачка, шампанское, завтрак… От тяжести этих образов он осел на пол, оперевшись спиной на стену рядом с дверью ванны, и уперев взгляд в одну точку.       Тем временем вода стихла, а он не заметил. Потом зашумел замок в двери и вот, наконец, она сама открылась. Лучо вышел, закрыл её и сел так же, как и Томмазо, только прислонившись спиной к двери. Он не плакал, но с длинных волос, которые свисали спереди, стекала вода. Томмазо заметил, когда несколько капель упали ему на штаны и промочили их до кожи. Оба молчали, и это продолжалось уже довольно долго. Просто сидели так, пока телефон Томмазо не завибрировал. «Френсис». Томмазо нахмурил брови. Как быстро для него все вокруг утратило значение.       — Чиччо, мы… не поедем в Мадрид. — сказал он без сил, и уронил телефон на плечо, чтобы не слушать тираду от Френсиса о том, что они оба — безответственные дети. — Давай поговорим завтра, ладно? То есть… нет, мы не в порядке. Но я правда не могу объяснить сейчас. И… ты мог бы поговорить с менеджером в Мадриде, потому что… — голос дрогнул. Но Френсис всё же был их надежной опорой, и согласился без объяснений. — Спасибо. Я скину тебе контакт. Придумай что-нибудь. Я… верну тебе 35 евро за билет.       Он убрал телефон от уха, но отчетливо услышал «Иди нахуй, дорогой», прежде чем сбросить звонок.       — Френсис всё уладит. — сказал он просто чтобы что-нибудь сказать. Лучо молчал. — Ты... не собирался говорить мне, верно?..       Лучо покачал головой. Потом он вытащил пачку Lucky Strike и зажигалку из кармана. Они взяли по сигарете и прикурили друг другу. Когда пространство вокруг заволокло серым дымком, Томмазо почувствовал, что в груди стало полегче.       — А Френсис знал?       — Он меня забирал оттуда. Без подробностей. Просто… видел меня. Сразу. — Лучо говорил почти спокойно, но это было обманчиво. — Не злись на него. Он не говорил, потому что я попросил.       Никогда у них внутри троицы не было ни ревности, ни конкуренции. Но в тот короткий миг Томмазо ревновал Лучо к Френсису, как никого и никогда. Знать, что у этих двоих есть такая тайна, которую они берегут от него, было ужасно. Было предательством. Хотя оба они, наверняка имели в голове лучшие побуждения, когда придумали это. Томмазо глубоко затянулся и прижмурился от того, как засаднило в лёгких.       — Почему?..       — Ты — это другое.       — Я не понимаю.       — Я не хотел тебя потерять. — Лучо выдохнул дым тонкой струйкой.       — А Френсиса не боялся потерять?       — Он не чувствует меня так. Не смотрит на меня так. — Светлые ресницы Лучо дрогнули под тяжестью влаги. — И ты тоже теперь не будешь смотреть.       Может быть, они и правда были — один человек? Потому что Томмазо без объяснений понял, о чем была тревога Лучо. И — о, нет, — это не было предательством. Лучо все это время тоже чувствовал тот ненаписанный, невысказанный роман между ними, с лёгкостью раскусив Томмазо. Интересно, как давно? Наверное, сразу. Он просто принял правила, которые Томмазо и установил: они оставляют чувства подвешенными в воздухе, чтобы никогда ими не воспользоваться, но никто не говорил, что их нет, или что они кому-то из них не нужны. Так что теперь, спустя годы, даже десятилетия, обнаружить, что они, чувства, все еще висят над их головами, было почти странно. Как найти ящик со старыми пластинками в гараже. Или альбом с фотографиями. Грудь снова давило, но уже не от боли. Тут было другое.       «И ты тоже не будешь смотреть» — означало, что Томмазо, узнав о том, что телом Лучо принадлежал кому-то еще, утратит свою многолетнюю влюбленность в него. Перестанет восхищаться и боготворить. Перестанет его желать, даже если в реальности близости в их жизни не случится никогда. И то, что он Томмазо ничего не сказал, означало, что у этого всего, пусть даже аморфного и условного, была ценность, которую Лучо планировал беречь даже ценой своего ментального здоровья.       Томмазо понадобилось три сигареты, чтобы осмыслить всё это. Потом он развернулся к Лучо лицом, посмотрел в его глаза. Слезы у Лучо так и не пролились, засохли и слепили ресницы между собой. Томмазо казалось, что красивее этого лица он в жизни ничего не видел.       — Я хочу смотреть на тебя до конца своей жизни, ты понимаешь?.. Что бы ни случилось.       — Зачем я нужен тебе, Томá? Поломанный, пустой.       — Во-первых, это вовсе не так. — Томмазо хотел взять его руки, но касаться его было теперь страшно, когда он знал, почему он не позволял этого. — А во-вторых, нужен затем же, зачем и все эти годы, Лючи. Чтобы быть моим ангелом. Моим маэстро. Моим самым близким человеком. Моей… — он не смог произнести слов любви, но Лучо ведь и так все знал.       — Не загадывай. — сказал Лучо со вздохом. — Теперь всё может пойти не так.       Пообещать ему, что не пойдет? Но Томмазо не мог этого знать, и только опустил глаза.       — Может, попробуем встать? А то пол холодный. — сказал Лучо.       Чтобы встать, он сам протянул Томмазо обе свои ладони, и тот взял их в свои. Это больше не ощущалось привычным механическим движением, каким было раньше. Это было чем-то сверх. Наверное, Лучо прав в том, что все теперь может пойти не так. Но, может быть, это не означало «пойти плохо»?       Когда они поднялись с пола и встряхнули ноги, Лучо выглядел неловким и растерянным.       — Что? Я уберу пепел и окурки. Может, найду какое-нибудь успокоительное для тебя. Ты можешь пойти в кровать, если хочешь. Я потом уйду.       Лучо шагнул к нему вплотную и прижался в объятии. Его голова пристроилась на плече, также идеально, как и всегда, когда у него было сентиментальное настроение. Томмазо осторожно положил руки на его спину. Он мог чувствовать, как бьется его сердце. Звук жизни. Которая, может быть, только начиналась?       — Сможешь… остаться сегодня?

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!