Вернутся к фанфику
Лучо
22 июня 2025, 19:29 Со своей открыткой для Евровидения Лучо тянул, кажется, до последнего. До того их эпизода у ванной Томмазо несколько раз говорил ему, что нужно съездить в Базель, и это не займет больше двух дней, но потом перестал. Лучо понимал, что открытка — необходимость, так что ехать надо, и поездку назначил сам, несмотря на то, что все еще хотелось сидеть в скорлупе.
— Они придумали концепцию с трамваем для тебя, — рассказывал Томмазо и выглядел воодушевленным. — Ты будешь сажать людей в вагончик и продавать билеты. И еще гудеть. Здо́рово, да?
— Мне нравятся трамваи, — ответил Лучо ровным тоном и перевел взгляд в окно машины, медленно моргая.
Они возвращались с утренней съемки для местного телеканала, и он чувствовал, как недополученный сон настигает его прямо здесь. Томмазо был за рулем, и Лучо на пассажирском. За окном цветущими деревьями полыхал апрель.
— Я подумал, может быть, поедем в Базель поездом? — спросил Томмазо. — Ну, знаешь, чтобы проникнуться стуком колес, и можно будет отгородиться ото всех в отдельном купе.
Томмазо говорил еще что-то, но Лучо его уже не слышал. Когда их машина подъезжала к дому Лучо, там уже стояла другая, ужасно знакомая тачка, которую он не видел около двух месяцев. Сон как рукой сняло. Сердце нервной птицей забилось в грудной клетке. Peugeot 504 кабриолет. И его нахальный хозяин курил, привалившись бедром к капоту.
— Что за…? — Томмазо сощурился, не то не сумев разглядеть знакомца, не то недоумевая так же, как и Лучо.
— Олли, — проговорил он чужое ненавистное имя.
— Так, сиди тут, — друг расстегнул ремень безопасности, едва они подъехали ближе и абы как припарковались. — Я с ним разберусь.
Тонкая рука легла ему на плечо.
— Думаю, это только наше с ним дело.
— Я пойду с тобой, — в голосе Томмазо он слышал поднимающийся гнев.
— Нет, побудь в машине. Или… не знаю. — он тоже отстегнул ремень и открыл дверь. — Просто я должен сам. Я должен.
Он вышел из машины и решительно направился к Олли — их разделяло всего пару десятков метров, — с каждым шагом чувствуя слабость в коленях. Он так сильно старался стереть из памяти это лицо, это имя, но они были частями одного мира и должны были время от времени встречать друг друга и дальше. Олли выглядел неплохо. Всё та же расстёгнутая на груди рубашка и белая майка под ней, всё те же усы, которые Лучо ещё мог вспомнить на своём лице как ощущение колючей щётки. Тот же наглый взгляд, в котором он не смог сразу разглядеть ужасных намерений Олли. Смотреть на него было тяжело, но он упрямо держал зрительный контакт.
— Здравствуй, — сказал Лучо прохладно. То, что Олли тоже рассматривает его, исхудавшего до невозможного, укутанного в шарф и берет, когда на улице во всю цветет весна, — было очевидно.
— Привет. У тебя теперь много дел, да? Дома не застанешь. — Он хмыкнул и затушил сигарету. Лучо тоже захотелось курить. — Я второй раз заезжаю, думал, уже не увижу новую звезду Италии.
— Что тебе нужно? — руки сами сложились на груди в защитном жесте. Было неуютно. Боковым зрением он увидел, что Тома все же вышел из машины и смотрит на них.
— Хотел пожелать удачи на Евровидении. Лично, раз на мои сообщения не отвечаешь.
— Для тебя странно, что я не хочу общаться после… всего? — Лучо перебирал пальцами рукав у плеча. Взгляд Олли был нахальным, но будто бы больше не пытался его раздеть. Теперь казалось, что он смотрит даже немного брезгливо. Что ж, Лучо не похорошел после того, что Олли сделал, увы.
— Мы ведь в расчете. — ответил он и оторвался бедром от своей машины, сделал шаг навстречу. Лучо выставил руку и отдалился: «Не подходи». — Ну же. Мы оба получили, что хотели, разве нет? Я заплатил свою цену. Ты не должен на меня злиться.
— Уезжай. — сказал Лучо, едва контролируя ком в горле. Слова Олли снова делали его куклой. Будто бы так было можно поступать с живыми людьми. — Прошу тебя, просто оставь меня в покое.
Олли дернул плечом и опять хмыкнул, будто бы говорил телом: «Я дал тебе всё, а ты не оценил», но вслух не сказал ничего. Он посмотрел на Томмазо, обвел его оценивающим взглядом с головы до ног. И снова промолчал.
— Ладно. Я уеду. У меня с понедельника начинается тур.
Все силы требовались Лучо, чтобы просто продолжать стоять там и выдерживать взгляд.
— Ну, счастли́во. — Олли открыл дверь своего Peugeot. — С удовольствием прочту в новостях о твоей победе.
Он сел в машину и уехал. Как только Лучо убедился, что Олли больше не может видеть его, он осел на ступеньки крыльца и дал слезам сдавить свою грудь с громким всхлипом. Томмазо подбежал к нему, упал на колени и прижал к себе.
Ничего не спрашивая и, кажется, всё понимая, он помог Лучо добраться до дома и, как был — в одежде, шарфе и сапогах, лечь на постель. Он сам сидел на полу, неудобно подогнув под себя ноги. Не прикасался, но гладил его взглядом, страдая внутри совсем не меньше.
— Сделать тебе чай? — спросил Томмазо тихо, спустя около получаса, поняв, что спасительный сон к Лучо никак не приходит, и он просто лежит с сухими раскрытыми глазами.
— Он считает, что мы в расчете, — как будто бессмысленно ответил Лучо, глядя в одну точку.
Томмазо облизнул губы. Он не спрашивал, а Лучо не говорил больше ни слова о том, что произошло, и оно, кажется, теперь стало просачиваться само сквозь трещину, которую Олли явно увеличил своим приездом.
— Как ты думаешь, — продолжил Лучо, — отдать свою победу за секс со мной — это равноценный обмен?
— Он отказался из-за этого? — голос был хриплым, слова царапали горло. — Не из-за тура?
— Когда он уходил, он сказал, что я не пожалею. — Он прикрыл глаза, будто в них начинала собираться влага. — И сейчас сказал, что я не должен на него злиться, ведь он расплатился со мной. Но я злюсь, так сильно, сильно… Мне больно, Тома. Я бы отдал ему… Вернул ему всё, швырнул в лицо билеты до Базеля, но он не вернет мне меня.
— Почему ты не дал мне вмешаться?.. — Томмазо сжал свой кулак на постели рядом с ним. — Я бы шкуру с него спустил за тебя!
— Я знаю. Ты бы сделал это.
Он не продолжил. Томмазо поднялся на ноги и стал ходить по комнате, будто ему нужно было сбросить эмоции. Лучо медленно сел на постели, снял берет и развязал шарф.
— Может, нам нужно было отказаться от Евровидения? — Томмазо запустил пальцы в волосы и растрепал их. — Почему я не узнал раньше?.. Может, еще не поздно написать организаторам, что мы не сможем?..
— Мы сможем. — Лучо посмотрел на него. В его взгляде было столько решительности, будто внутренне он смог поставить «точку». — И мы поедем снимать свою открытку с трамваем. Что ты говорил про поезд?
***
В вечер перед поездом в Базель Лучо отпустил Томмазо домой собираться, хотя тот настаивал остаться рядом, как делал несколько вечеров подряд, и Лучо, по большому счету, не хотелось быть одному в тишине, ведь собаки все еще были у родителей. Чтобы заполнить чем-то молчаливый дом, он включил телевизор. Шел какой-то фильм. Ему было все равно, ведь нужны были просто фоновые шумы, голоса. Он достал все тот же несчастливый чемодан, который был с ним в Сан-Ремо и который стал немым свидетелем его нелепого признания Томмазо. Лучо вздохнул. Собираться в дорогу все еще было довольно трудным занятием. Он расстегнул молнию и раскрыл дорожный кейс, обнаружив, что с прошлой поездки не разобрал половину вещей, которую обычно до упора напихивают в крышку и закрывают ложным дном. В этом отделе обнаружилась та кофта в сетку, которую он не мог найти, и джинсы с оторванной пуговицей. Их Лучо сразу откинул подальше, намереваясь выбросить чуть позже. Под вещами жалкой тряпкой нашлась и кукла Топо Джиджо. Должно быть, когда он собирал чемодан обратно, он бросил его в самый низ, не глядя, и небрежно завалил одеждой. Теперь Лучо аккуратно достал мышонка и с сожалением заметил, что он сильно пострадал: очень похожая на оригинал, искусно сделанная голова была непоправимо измята, и одно ухо почти оторвано. — Прости меня, малыш, — сказал он вслух тихо, вдруг обняв куклу как живое существо. — Это я во всем виноват. Я не знаю, сможет ли Лаура починить тебя. Я не знаю, сможет ли теперь кто-то… «…починить меня?» — у него не получилось произнести. Он аккуратно посадил Топо Джиджо рядом и стал складывать вещи в чемодан. Чтобы отвлечься от подкативших горьких мыслей, он сфокусировался на эфире ТВ. Фильм, который вернулся после рекламы, оказался романтической драмой, и, похоже, что Лучо включился в момент, близкий к кульминации: на экране двое целовались, явно продвигаясь к постельной сцене. Раньше для Лучо это могло вызывать интерес только с точки зрения раскадровки, красоты съемки, деталей кадра, которые украшают целую картинку. Они с Томмазо любили разбирать кинематографичность сцен из кино, имея в виду сюжет постольку-поскольку. Но теперь он видел и другое: резкий захват запястьев девушки крупной мужской рукой; то, как она проявляет желание, но и дерзко отталкивает партнера, настойчивого и возбужденного; звук разрыва её тонкого платья; его рука на её шее. Лицо горело, а ком в горле превратился в спазм тошноты. Он подскочил на ноги, споткнулся о чемодан и почти бегом ринулся в ванную. Воспаленный разум никак не мог понять связей, но пульсировал странными сигналами опасности и целым клубком из эмоций и чувств. Лучо упал на колени перед унитазом, и его какое-то время рвало, пока желудок сжимался отвратительными спазмами, даже уже извергнув всё своё содержимое. Одновременно с этим выходили и слезы. Он рыдал в голос, хватая себя за волосы, царапая кожу. Будто бы всё невыплаканное пришло к нему разом и намеревалось теперь отжать досуха. Когда сил больше не осталось, он просто продолжал сидеть там, обнимая унитаз и положив голову на руку. Его волосы были перепачканы рвотой и даже частично свисали в отверстие. Он чувствовал, как от подсохшей соли стягивало кожу на лице и на шее. Колени саднило, должно быть, он шарахнулся на пол, не рассчитав сил. Да и задница немного замёрзла на кафельном полу. И всё же он чувствовал себя чуть-чуть легче. Придя в себя достаточно, чтобы встать, он нажал кнопку смыва, не глядя на себя в зеркало, стянул одежду и влез под душ. Разум понемногу возвращался вместе с кучей вопросов типа: «Это что такое вообще было?». Лучо не имел в жизни особых проблем со здоровьем, разве что в детстве чаще других простужался, но это ведь почти нормально? Худоба легко объяснялась ускоренным метаболизмом и безмерной страстью к сигаретам. Еще была асексуальность, ну или что-то близкое к ней. Однако в современном мире это тоже не считалось болезнью, скорее просто особенностью. И вот теперь его истерично тошнило в собственном туалете без очевидных причин. К какому это вообще врачу вопрос? Он подставил лицо под струи душа. Под закрытыми веками проявились образы тех двоих с экрана, которые изображали пламенную страсть. Он испуганно открыл глаза. Может быть, на это он так среагировал? Есть ведь такое, что в подсознании остается абсолютно всё, даже если человек отказывается помнить. Да, сцена была ненасильственная, но были элементы, которые возвращали его в тот проклятый день: звук рвущейся ткани, захват рук, попытки борьбы. Мозгу, кажется, было абсолютно наплевать, что герои фильма были друг с другом по собственному желанию. Лучо отодвинул шторку душа, чтобы дать себе воздуха. Мысль, что он теперь вот так будет реагировать на любой сексуальный контент, пугала. Почти в любом фильме есть постельная сцена, если это, конечно, не детский канал. Его любимые музыканты не гнушались красочными описаниями соблазнений в песнях. Френсис часто отпускал сальные шутки. Этот мир был наполнен сексом, даже если Лучо им и не интересовался, но если раньше можно было спокойно сосуществовать с этим, но теперь это вызывало реакцию. Он опустил лицо и посмотрел на собственный безжизненный член. Несмотря на аморфное отношение Лучо к сексу с партнером, он время от времени все же прикасался к себе, просто чтобы снять скопившееся напряжение. Но это ведь тоже какое-то проявление сексуальности, так? Значит, с этим теперь тоже будут проблемы? Он почти с отвращением взял мягкий орган в руку и немного помял его в ладони. Никакой физической реакции не последовало, да и, если честно, захотелось прекратить сразу же. Он убрал руку и вымыл её с мылом. Потом домылся сам, выключил воду и вылез. За полотенцем нужно было сделать пару шагов, и это неизбежно привело к тому, что он увидел себя, голого и мокрого, в зеркале над умывальником. Все это время ему как-то удавалось избегать этого. Сначала было просто страшно видеть синяки на бледной коже, так что зеркала он обходил намеренно, а потом это получалось само собой. Конечно, утренние и вечерние процедуры перед зеркалом, были не в счет. Страшно было увидеть себя вот так, совсем без одежды. Лучо опустил руку, которая тянулась за полотенцем, и с робким любопытством приподнялся на носочки, чтобы увидеть себя. Он всегда был худым, но теперь это выглядело болезненно. Тазовые кости выпирали, и живот казался впалым под выступающими ребрами. Ноги и руки были в объеме такими, какими бывают у подростков, но он разменял четвертый десяток, и это вряд ли можно было назвать нормальным. Все такая же безволосая грудь и дурацкие розовые соски были в порядке. Он немного повернулся, рассматривая бок и спину. Синяки совсем сошли, хоть это неплохо. Он приблизил к зеркалу лицо, пальцами натянул кожу к вискам и отпустил. Под глазами были мешки, и сама кожа будто была серой. Неудивительно, в последнее время он не слишком часто выходил из дома. — Мда. — сказал он со вздохом и отошел, чтобы взять полотенце. Вопрос собственной внешности мало занимал его, сколько бы ему ни было лет. Раз он задумался о том, что неплохо бы отрастить усы, но с волосами где-либо, кроме верхней части головы, у него не сложилось. Во всем остальном собственное тело просто было в наличии — на этом всё. Как то, что зимой холодно, а летом — жарко. Днем светло, а ночью — темно. А у него просто есть тело. Вот такое. Но если раньше к собственной телесности у него не было никакого интереса, как и к тому, нравится ли он кому-то, и хочет ли его кто-то, то теперь что-то изменилось. Будто он был в отрицательных значениях восприятия. И чтобы вернуться оттуда хотя бы в свой комфортный «ноль», ему бы хотелось знать, что его тело — нормальное, такое же, как у других людей, у которых есть ощущение собственной сексуальности, а не дыра в груди, размером с резонаторное отверстие в гитарной деке, и еще одно такое же на уровне паха. Он вышел из ванной и на ватных ногах, завернутый в полотенце, пошел в спальню, решив бросить что-нибудь в чемодан с утра. Телевизор уже молчал, должно быть, выключился по таймеру. Он толкнул створку окна в спальне, подпалил сигарету и стал думать, откуда люди берут это ощущение, что они сексуальны? Ответ напрашивался очевидный: кто-то говорит им об этом. Кто-то каждую ночь — или как часто обычные люди занимаются любовью? — доказывает им совершенство их тел. Для того чтобы почувствовать такое, нужен партнер. Он прикрыл глаза от досады и грусти. Плакать уже не хотелось, но и признавать то, что это необходимый шаг на пути обратно к себе, было сложно. Даже нереалистично. Он прекрасно рассмотрел себя в зеркале и искренне бы удивился, если бы нашелся такой человек, который захочет его. И уж особенно странно, если он сам захочет кого-то после всего. За эти месяцы он лишь обнял Томмазо пару раз, и это было точно не из желания тела, а всё больше — от душевных терзаний. С последней затяжкой он понял, что мысли о Томмазо будто немного приглушили панику от предыдущих рассуждений. Может быть, если бы это был кто-то настолько близкий ему, как Тома́, всё было бы проще? Но такого человека найти практически невозможно, ему самому такие подарки судьба делала лишь дважды, и то Френсиса, при всей его важности и преданности, нельзя было сравнивать с Томмазо. Лучо кусал щеку изнутри, пока мысли крутились вокруг друга. Что, если бы это был сам Томмазо?… Идея была слишком глупой. Слишком абсурдной. Нет, он, конечно же, не собирался ничего такого предлагать ему. Он же не сумасшедший. Нужно дождаться утра, и, может быть, иметь в голову придет что-нибудь получше. Он затушил окурок и лег в постель. Тонкие еще влажные волосы разметались по подушке. Сон пришел быстро спасительным забытьем.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!