Вечер в Красном Бархате

      Чанбин сидел за столиком в баре «Красный бархат» — не в ВИП-зале, нет, в самом центре этого гниющего представления, где мрак сочился со стен, как запечённая кровь. Воздух был тяжёлым — от искусственного дыма, ароматизированных свечей и сладкого запаха человеческого тела, давно забывшего запах мыла. Вся эта показная роскошь — красный бархат, золотые кисти, искры стразов и зеркала — лишь подчёркивала убогость происходящего. Всё тут было не настоящим, даже смех.       Он громко смеялся, смачно хлопал официантов по задницам, сыпал деньгами так щедро, что даже самые циничные из работников заведения начинали заглядываться. Его пьяный хохот резал уши, а движения были размашистыми, грубыми — как у человека, который уже перешёл грань между "весёлым" и "опасным". — Выбирай любого, — хозяин бара, мужчина с лицом, напоминающим подтаявшее сало, потирал руки. — Сегодня ты оставил тут столько, что могу подарить тебе кого угодно. Даже без обёртки.       Чанбин пьяно ухмыльнулся, усадив себе на колени одного из официантов. Тот замер, глаза расширились от ужаса, но Чанбин лишь притянул его ближе, обнял — и тут же отпустил, будто потерял интерес. — Ладно, я передумал. Хочу того, — он ткнул пальцем в сторону бара. — За стойкой. — Тёмного? — хозяин фыркнул. — О, господи… Ты серьёзно? — А что не так? — Да он уже наполовину труп. Когда-то был ничего, но сейчас… Да и в постели он бревно, — хозяин скривился, будто вспомнил что-то неприятное. — Если хочешь, могу показать, что у него под рубашкой. Там только в крематорий дорога.       Чанбин наклонился вперёд, глаза блеснули в полумраке. — Вот и отлично. Отдай его мне, и тебе не придётся пачкать руки. — Ха! И что ты с ним сделаешь? — У меня брат-фермер. — Чанбин ухмыльнулся, и в его голосе появилось что-то леденящее. — Свиньи, знаешь ли, всеядные. Особенно если мясо… правильно подготовить.       Хозяин закатился смехом. Настоящим, животным, от которого его жир трясся, как желе. Он бил кулаком по столу, вытирал слёзы и снова хохотал, пока Чанбин сидел, наблюдая за ним с холодным любопытством. — Ты — настоящий маньяк! — выдавил хозяин, отдышавшись. — Ладно, забирай своего «для корма». Только, чёрт возьми, пришли потом видео!       Чанбин пьяно хрюкнул в ответ, а затем хозяин крикнул в сторону бара: — Эй, Ким! Быстро собрал вещи и чтобы через пять минут был тут!

***

      Он не сразу понял, что его зовут. Уже давно никто не звал его к клиентам. Последние месяцы он мыл посуду, вытирал стойку, иногда — если совсем не было сил — прятался в подсобке, прижимая ладонь к воспалённому укусу на плече.       Когда ему сказали, что его «продали», он сначала не поверил.       Меня? Зачем? — Говорят, из тебя выйдет отличный корм для свиней, — добавил хозяин, и его смех прозвучал, как скрип ножа по кости. Ким стоял, не двигаясь. Где-то в глубине души он когда-то мечтал, что его выкупят. Что кто-то увидит в нём человека. Но оказалось, он годится только на то, чтобы его съели.       Ну что ж… хоть быстро.       Хозяин дёрнул его за рубашку, обнажив плечо. Кожа была красной, горячей, с жёлтыми прожилками гноя. Повеяло чем-то кислым. Хозяин с отвращением поморщился.       Но не Чанбин.       Тот лишь приподнял бровь, будто рассматривал товар. — На ферме сойдёт, — пробормотал он. — Там есть крюки… можно подвесить, поиграть…       Хозяин снова захохотал. — Обязательно пришли видео! За такое я даже доплачу! — Обязательно пришлю! — пьяно хихикнул Чанбин и смачно шлепнул Кима по попе так, что тот аж пошатнулся и чуть не упал на стол. — Я вам скажу, на ферме столько приколюх есть… Плеточки разные, крючочки, ножечки, уууух, как можно поиграть в тишине фермы. И братишка мой любимый сможет поиграть, а то сидит там скучает вдали от города. — Иди собирай вещи, — приказал Хозяин. Или уже бывший хозяин Кима.       Кима стошнило бы, если бы в нём что-то ещё оставалось. Но он был пуст. Он молча пошёл собирать вещи. Их было мало. Всё, что у него осталось — танцевальный костюм, старая фотография, пара футболок да спортивные штаны, дешёвый рюкзак. Костюм он положил последним — он не знал, зачем. Может, из упрямства. Просто не хотелось, чтобы чужие руки трогали его.       Машина ждала.       Чанбин, шатаясь, опирался на капот. Хозяин курил, довольный сделкой. — Моя зарплата?.. — Ким почти не надеялся, но спросил. — Тебе больше не понадобятся деньги, — хозяин усмехнулся.       Чанбин открыл багажник. — Залезай. Вещи едут отдельно.       Ким не спорил.       В багажнике было темно, душно и страшно. Он прижал к себе рюкзак. Машина тронулась. Ким обнял свой рюкзак и закрыл глаза. Может быть, он умрёт быстро. Может быть, ему не придётся долго мучиться. Хотя кто он такой, чтобы надеяться. Он знал, кем был человек, который его купил. Да, он узнал его не с первого взгляда, но узнал и понимал, что к нему он может испытывать только презрение.       Машина ехала недолго, но каждый поворот казался вечностью. Он не знал, где окажется. Что будет дальше. Смерть? Ужас? Пытки?

***

      Когда багажник открылся, Ким зажмурился, ожидая удара.       Но вместо этого он услышал спокойный голос: — Вылезай.       Чанбин стоял перед ним. Трезвый. Холодный. Совсем не тот человек, что был в баре. — Это правда? Про ферму? — прошептал Ким. — Да. Но свиней там нет. И я не собираюсь тебя убивать. — Тогда зачем?..       Чанбин протянул руку, помогая ему выбраться. — Дойдём до номера. Там поговорим.       И только теперь Ким заметил — в его глазах не было жестокости.       Только усталость. И что-то ещё…

***

      Первый раз он попал в «Красный бархат» семь или восемь месяцев назад. Его затащил туда один сомнительный тип, что предлагал перспективное сотрудничество. Но слова так и остались лишь пустыми обещаниями. С тех пор возвращался туда уже в четвёртый раз. К нему подходили. Присаживались. Улыбались. Один был особенно хорош собой — безупречная кожа, глаза, будто нарисованные, точёная линия ключиц. Предлагал подняться наверх в номера с почасовой оплатой. Голос — как масло, как яд. Но Чанбин только качал головой, вежливо, но скучающе. Но Чанбина зацепило не это.       В свой первый визит он увидел того, о ком не переставал думать все эти месяцы. Юноша вышел на сцену в полупрозрачных шароварах и украшении из монет и цепочек на груди. Не было постановочной развязности, не было "сценического хищника" — он выглядел так, будто оказался там случайно. И начал двигаться. Медленно. Покачивания бёдер — как у тех, кто не танцует, а выживает. Руки — осторожные, будто прощупывающие воздух. Он смотрел в зал и будто никого не видел. Он был один.       Зал затих на секунду, потом зааплодировал — но когда танцор не стал раздеваться, раздалось ворчание: — Да ладно, скинь хоть трусы! — Мы не за этим пришли!       Танцор лишь улыбнулся — вежливо, холодно — и соскользнул со сцены.       Чанбин не сводил с него глаз, пока тот обходил столики, собирая чаевые. Его походка была лёгкой, почти невесомой, но в глазах… в глазах стояла усталость.       Когда он подошёл к Чанбину, тот заметил, как его пальцы слегка дрожат. — Спасибо за внимание, — голос был тихим, но чистым.       Чанбин медленно достал бумажник, не торопясь, наслаждаясь моментом. Подойдя к столику Чанбина, он не особо чего-то ожидал, но улыбнулся ему с надеждой на чаевые. Он усмехнулся и медленно потянулся за бумажником. Он не стеснялся разглядывать тело танцора. Парнишка облизал губы — не жест соблазнения, а скорее нервный тик. Чанбин вынул из бумажника самую крупную банкноту, задумчиво посмотрел на парня. Тот был максимально напряжён. — Как тебя зовут? — Ким… — Ты хорошо танцевал, Ким, — лёгким движением он засунул купюру за пояс танцора, туда, где уже было несколько мелких купюр от других зрителей. — Благодарю… Я… — Чанбин улыбнулся и слегка кивнул, показывая, что понимает.       Чанбин лишь кивнул, но его взгляд скользнул вниз — к вырезу на груди, где между монетами виднелись розовые соски.       Хочется провести языком…       Когда Ким ушёл, Чанбин ещё долго смотрел ему вслед, отмечая, как шаровары обтягивают его упругую задницу при каждом шаге.       Через неделю Чанбин вернулся. На сцене сменялись танцоры — кто-то раздевался, кто-то садился клиентам на колени, обещая «ещё больше» за дополнительные деньги. Но Кима не было. — А где Ким? — спросил Чанбин у официанта.       Тот фыркнул: — Сегодня вечер пятницы. Никто не хочет смотреть на его унылые пляски. — Меня интересует приватный танец. Но только с ним.       Официант скривился: — Этот даже в рот не берёт. Зря потратите деньги.       Но Чанбин уже достал купюру и сунул ему в карман.       Через пять минут менеджер, улыбаясь, провёл его в комнату с красными бархатными шторами. — Приватный танец — десять тысяч. Минет — пятнадцать. Полный сервис — тридцать. Трогать можно, но пальцы внутрь не засовывать. Поцелуи — плюс пять.       Чанбин бросил на стол две купюры. — Только танец.       Музыка заиграла.       В комнату вошёл Ким — в том же восточном костюме, но сегодня его движения были скованными.       «Не в настроении танцевать», как оказалось, означало синяк под глазом и следы на запястьях.       Чанбин стиснул зубы, но промолчал. Танец был короче, чем в прошлый раз. Ким сбросил шаровары, остался в трусах, затем неуверенно устроился у него на коленях. Чанбин не стал ждать — руки сами обхватили его бёдра, сжали упругую плоть. Ким вздрогнул, но не отстранился. — Можно целовать?       Чанбин достал ещё пять тысяч, сунул ему за резинку трусов.       Ответом стал нервный кивок. Он наклонился, впился губами в его шею — нежно, но требовательно.       Кожа пахла потом, дешёвым лосьоном и чем-то ещё… Под слоем тонального крема он нащупал чужие укусы.       Ким замер, когда музыка оборвалась. Его пальцы вцепились в Чанбина — сейчас войдут, увидят, накажут. Но вместо распахнувшейся двери в тишине прозвучал лишь щелчок — сигнал окончания песни. — Господин, желаете продлить? — голос менеджера за стеной звучал безразлично.       Чанбин не ответил. Просто достал из бумажника новую купюру, бросил её на подлокотник кресла. Десять тысяч. Ещё одна песня.       Ким не двигался, лишь его грудь быстро вздымалась под тонкой тканью костюма. В полумраке комнаты его кожа казалась бледной, почти фарфоровой — если не считать синяков. — Садись, — голос Чанбина был низким, хрипловатым от возбуждения.       Колебание длилось секунду. Потом Ким снова оказался у него на коленях — на этот раз ближе, опасно ближе. Его бёдра обхватили Чанбина, и тот почувствовал через ткань брюк жар, исходящий от омеги. — Прикрой меня… — шёпот Кима обжёг ухо. — Тут камеры. Они увидят, что я делаю… не то, за что ты заплатил.       Его пальцы дрожали, расстёгивая пуговицу на брюках Чанбина. Металлическая застёжка звякнула, молния расстегнулась с тихим шипением. Чанбин не дышал.       Тёплая ладонь скользнула внутрь, обнажая его член — твёрдый, уже влажный от предэякулята. — Блядь… — вырвалось у него, когда пальцы Кима обхватили ствол.       Движение вверх. Вниз. Медленно, слишком медленно — будто омега боялся сделать что-то не так. Но кожа под его ладонью была горячей, почти обжигающей, и Чанбин не мог сдержать стон. — Давай… — он впился пальцами в бёдра Кима, чувствуя, как тот вздрагивает.              Ким наклонился ближе, его дыхание обожгло шею Чанбина: — Тише… они могут услышать.       Его губы едва коснулись кожи — не поцелуй, а намёк, лёгкий, как перо. Но этого хватило, чтобы волна жара прокатилась по телу Чанбина.       Рука на члене ускорилась. Пальцы сжимали чуть сильнее, большой палец растирал каплю смазки по головке, заставляя альфу выгибаться в кресле. — Вот так… — Чанбин захрипел, впиваясь ногтями в плоть Кима.       Омега не отвечал. Только его дыхание становилось чаще, прерывистее. Между их телами росло напряжение — ненависть? Жажда? Чанбин не знал. Он знал только, что хочет больше.       Его руки скользнули по телу Кима, ощупывая рёбра, живот, грудь. Кожа там была гладкой, горячей, будто омега горел изнутри. — Ты… — Чанбин оборвал себя, когда пальцы наткнулись на шрам. Метка. Ким замер, его рука на члене Чанбина дрогнула. — Не… не трогай там.       Но Чанбин уже наклонялся, прижимаясь губами к повреждённой коже. Соль. Пот. Что-то горькое. Он лизнул шрам, почувствовав, как Ким вздрагивает. — Ты… ты не должен… — Должен, — Чанбин прикусил шею Кима, не кусая, просто отмечая.       Омега застонал — тихо, испуганно. Но его рука на члене Чанбина сжала его сильнее. Музыка за стеной набирала обороты, ритм битов сливался с их учащённым дыханием. Чанбин не знал, какая песня играла сейчас — он слышал только стук собственной крови в висках. — Я… я не могу… — голос Кима сорвался, когда Чанбин провёл языком по его ключице. — Можешь.       Ладонь омеги ускорилась, движения стали резче, отчаяннее. Чанбин чувствовал, как нарастает давление внизу живота — близко, слишком близко…       И Чанбин взорвался.       Горячая волна прокатилась по телу, сперма забрызгала живот Кима, его костюм. Омега не отстранился — лишь его пальцы дрожали, когда он продолжал двигать рукой, выжимая последние капли.       Тишина.       Только их тяжёлое дыхание и далёкий голос менеджера: — Время вышло.       Ким отпрянул, как ошпаренный. Его глаза были широко раскрыты, губы припухли от укусов. — Я… — он попятился, подбирая шаровары с пола.       Чанбин молча наблюдал, как омега торопливо вытирает ладонью белые капли с живота. — Ты оставил деньги, — сказал он наконец. Ким обернулся. На полу валялись купюры — те, что Чанбин бросил ранее.       Он бросился подбирать их, движения резкие, испуганные. — Я не… я не за это… — голос дрожал.       Чанбин протянул ещё две купюры. — Возьми… просто так… Тебе не помешает…       Ким замер, потом медленно взял деньги. Его пальцы коснулись ладони Чанбина — на секунду, не больше. Потом он убежал, прижимая к груди смятые банкноты.       А Чанбин остался сидеть, прикрыв глаза.       Его запах всё ещё витал в воздухе. Сладкий. Испорченный.

***

      Воздух в баре был густым от дыма и перегара, пол пропитан липким слоем пролитых коктейлей и чего-то ещё — чего-то кислого, въевшегося в дерево навсегда. Чанбин переступил порог, и его сразу обдало волной тепла, смешанного с запахом дешёвого парфюма и пота. Он не планировал возвращаться. Но ноги сами привели его сюда.       Барная стойка блестела в тусклом свете, отражая ряды бутылок с поддельным виски и водкой. За ней стоял он.       Ким.       Но не тот, что танцевал под звон монет. Этот Ким носил обтягивающий кроп-топ, слишком короткий для его худого тела. Ткань едва прикрывала укусы на шее, зато соблазнительно открывала живот и тонкую блядскую цепочку на талии. Его руки двигались механически — наливал, смешивал, протирал бокалы. Улыбался. Заученно.       Чанбин опустился на барный стул. — Виски.       Ким поставил перед ним бокал, не глядя. — Хорошего вечера.       Голос был плоским, безжизненным. — Спасибо.       Чанбин положил на стойку крупную купюру. — Сдачу можешь оставить себе.       Пальцы Кима дрогнули, но он лишь кивнул.       Прошло минут десять. — Обновить напиток? — Ким снова перед ним, пустой взгляд, натянутая улыбка. — Нет. — Тогда советую посетить туалет.       Глаза их встретились на секунду. Ким едва заметно мотнул головой в сторону бархатных штор.       Чанбин поднялся.       Туалет оказался несвежим и с затхлым запахом. Чанбин уже поворачивался к выходу, когда из тени вырвалась рука и вцепилась в его рукав. — Быстро.       Ким потянул его за собой, за очередную штору, в узкое помещение, забитое швабрами, вёдрами и запахом хлорки. — Чёрт…       Их губы столкнулись — жёстко, без прелюдий. Ким впился в его рот, как утопающий, а его руки уже лезли в брюки Чанбина, дрожа от спешки. — Времени нет… — он прошипел между поцелуями.              Чанбин не стал ждать. Его ладони впились под кроп-топ, сжали упругие соски, заставив Кима выгнуться. — А-а…       Омега опустился на колени, торопливо расстёгивая ремень. Его пальцы дрожали, но движенья были точными — он знал, что делает.       Член Чанбина выскользнул наружу, уже твёрдый, готовый. — Да…       Губы Кима обхватили его — горячие, влажные, идеальные. Чанбин закинул голову, впиваясь пальцами в стену. Рот омеги двигался умело, слишком умело — язык скользил по головке, губы сжимались, щёки втягивались. — Блядь…       Он не мог сдержать стонов. Его пальцы впились в волосы Кима, оттягивая его. — Хватит…       Тонкая нить слюны порвалась между его членом и опухшими губами омеги. Ким смотрел снизу вверх — ресницы подрагивали, дыхание частое. Чанбин рывком поднял его, развернул и прижал к стене. — Меня скоро будут искать… — прошептал Ким, но не сопротивлялся, когда Чанбин стянул с него шорты. Голая кожа, горячая, чуть липкая от пота. Чанбин не стал ждать. Он вошёл резко, без прелюдий, надеясь на естественную смазку омеги, чувствуя, как тело Кима сжимается вокруг него. — А-ах!       Омега впился пальцами в стену, но не просил остановиться. Чанбин двигался — быстрее, жёстче. Одна рука сжимала талию Кима, другая скользила вниз, обхватывая его член. Ким застонал, и его тело затряслось в оргазме. Чанбин последовал за ним, впившись зубами в его плечо.       Тишина.       Только их тяжёлое дыхание. Потом шаги за дверью. Ким отстранился, торопливо натягивая шорты. — Уходи.       Чанбин поправил брюки. Они не сказали больше ни слова.

***

      Следующая встреча была ещё короче. Ещё грубее. Чанбин прижал его к той же стене, вошёл ещё резче. Ким стонал, но не сопротивлялся. Его кожа пахла теперь не только потом, но и чем-то гнилым — смесью дешёвого мыла, болезни и отчаяния.       Чанбин трахал его, но думал о другом — о том омеге с монетами на груди, о том, кто танцевал.       А перед ним был только потрёпанный мальчик с потухшими глазами. Когда он кончил, то просто вышел. Не оглянулся. Больше он сюда не вернётся.