Голди

***

      Хенни понравилось помогать с животными, и на следующее утро он был готов идти опять. После завтрака, который сегодня приготовил Феликс, он решительно дал понять, что теперь он часть команды, и, запихав в карманы нарезанную морковку, пошёл вместе с Феликсом и Джисоном.       Минхо только покачал головой, наблюдая за Хенни: тот слишком быстро начал брать на себя слишком много. Как бы он не сломался, загоняя сам себя.       Хлев встречал их привычными звуками и запахами. Пахло соломой, чуть влажной шерстью животных. Феликс распахнул все двери, проветривая помещение. Джисон сегодня отвечал за корм — по три мерных ковшика корма для загона из четырёх коров, один ковшик для коз, для кур и птицы был свой корм.       Для Хенни, городского жителя, всё это было новым. Козу он трогал один раз — в начальной школе, когда они ходили на экскурсию в контактный зоопарк.       Прежде чем пойти к привычным козам, он решил подойти к Голди — той корове, что боялась лопаты. — Голди, милая, иди сюда, — тихонько позвал Хенни.       Корова посмотрела на него своими умными глазами, а потом подошла ближе, заметив угощение. Морковка исчезла из рук, а потом ещё одна. Хенни хотелось отдать Голди всю самую вкусную морковку, всю нежность, что у него была. После второй морковки Голди позволила себя погладить. Тепло под ладонью согревало не только кожу Хенни, но и его душу. — Эй, мы тут вообще работаем, — осторожно заметил Феликс и продолжил уборку. — Да-да, я уже иду к козам, — подхватив лопату, Хенни пошёл к козам, которые, завидев его, начали бесноваться: они понимали, что у него будет морковка.       С трудом он всё же зашёл к козам и начал уборку. Сгребал грязное сено, какашки, вынес поилку на улицу и помыл её, а потом поставил на место и наполнил чистой водой. Козы тут же бросились к воде, и в итоге один козлёнок плюхнулся прямо в поилку. Хенни пришлось ещё раз заменить там воду и обтереть страдальца тряпкой. Тот яростно сопротивлялся и орал, словно Хенни его резал.       Закончив первую часть своей работы, Хенни сел на чистый пол и достал морковку. Козы бросились к нему, тыкались мокрыми носами, тянули за одежду, вырывали из рук лакомство, а он тихонько смеялся.       Хенни было хорошо впервые с тех пор, как он сбежал из дома. На минуту он вспомнил родителей и их дом. Он улыбался, думая о них, но всё это было, словно кадры из чужой жизни, где ему уже нет места.       Где-то рядом Феликс толкал тачку, а Джисон ругался с упрямой коровой. Солнце пробивалось сквозь открытые двери, и в этом свете ферма дышала, как живое существо.       Неожиданно для себя Хенни заметил метлу и решил подмести дорожки, до которых у жителей фермы никак не доходили руки. Довольный, он смотрел на результат своей работы. Сделать что-то не для себя, а для других.       А чуть позже, когда работа закончилась, Феликс нашёл Чана — там, где можно было выдохнуть.

***

      Феликс нашёл Чана на заднем дворе, в свете позднего солнца. Тот сидел на ступеньке у сарая, прижав к груди одну из старых куриц. Птица сопела довольным шариком, пока Чан что-то бормотал ей в перья. Видимо, снова называл по именам всех её давно умерших подруг. — У тебя есть минутка? — спросил Ликс. Голос был лёгкий, почти певучий, но в нём прятался какой-то тонкий ледник.       Чан поднял глаза. Улыбнулся, но не широко. — Всегда.       Он осторожно поставил курицу на землю. Та фыркнула и ушла вглубь двора, оставив за собой перо. Феликс сел рядом. Босиком, как всегда. В обнимку с тихим вопросом в глазах. — Ты разговаривал с Джисоном?       Джисон сам ему не рассказал, но Феликс слышал обрывок разговора Джисона и Минхо. Феликсу не понравились разговоры, которые появились в стае, и то, к чему это может привести. Хоть он и привык уже к Хенни, разброд и шатание, начавшиеся с его появлением, бесили Феликса. — Да. — Он просил? — Да. — Ты согласился? — Нет, — Чан выдохнул и закрыл глаза, запрокинув голову к небу. — Я его выслушал. И сказал, что прежде, чем мы станем родителями, он должен повзрослеть.       Феликс кивнул. Тихо. Слишком тихо. — А ты сам… хочешь? — Что? — Ребёнка.       Пауза. Лёгкий ветер прошёлся по двору, шевельнул перья и волосы. Чан медленно опустил взгляд на него. — А ты?       Феликс рассмеялся. Коротко. Почти печально. — Я первый. Значит, я должен хотеть, да? — Нет. Это не правило. Это твой выбор. — Тогда не знаю. Я долго думал, что не хочу. Что щенки — это про кого-то другого. Про взрослых, про заботливых омег. А я — просто… я. Маленький… — Ты не просто ты, — мягко сказал Чан. — А потом я подумал: может, я не боюсь щенка. Может, я боюсь быть не главным для тебя…       И вот оно. Сердце. Чан не дёрнулся. Он знал, что это когда-нибудь прозвучит. Но всё равно кольнуло. — Ты — мой выбор. Не первое имя в списке. Мой выбор. — А если Сонни родит? Ты будешь с ним ближе? Он станет центром, а я… — Ликси, — Чан положил руку ему на колено. — Даже если в доме будет сто детей, ты останешься моим «всегда». Моим началом. Моей рукой, за которую я держался, когда было темно. — А ты хочешь? — Да. Не сейчас. Но… да. Иногда я вижу это. Тебя — с малышом на руках. Или нас — с крошечным кем-то, кто будет пахнуть и тобой, и мной. И в этих образах ты всегда рядом. Я не представляю ребёнка без тебя.       Феликс опустил голову. Прислонился лбом к его плечу. Пахло травой, курицей и домом. — А если я скажу, что ещё не готов? — Тогда мы не будем спешить. Мы не торопим весну, верно? Она приходит сама. — А если я никогда не буду готов? — Значит, мы будем просто счастливы. У нас уже есть стая. И любовь. И воскресные обнимашки.       Феликс усмехнулся сквозь дыхание. — А если ты передумаешь? — Тогда я буду жить с этим выбором, потому что ты — моя семья.       Они сидели так, пока не стемнело. Пока не появились звёзды, а курица не вернулась требовать свою вечернюю порцию внимания.       Феликс коснулся губами плеча Чана. — Спасибо, что не сказал «конечно, ты тоже родишь». Спасибо, что спросил. — Спасибо, что ответил, — тихо сказал Чан. — У нас будет всё. Или ничего. Но вместе.       Феликс не ответил. Только сжал его пальцы.

***

      Сегодня была очередь Джисона помогать с готовкой ужина. Он не особо это любил и умел, но простая работа — нарезать овощи, накрыть на стол, помыть посуду — его устраивала.       Рисоварка варила рис, на плите томилось овощное пряное рагу. В духовке стоял пирог с вареньем. Джисону хотелось поскорее отведать этого пирога и уютно устроиться отдыхать где-то в гостиной среди пледов и подушек. Возможно, посмотреть по телевизору какой-то сериал.       Тяжело вздохнув, Джисон продолжил мыть посуду. — Что такое? Почему ты такой несчастный? — шутливо спросил Минхо, протирая стол. — Спать хочу. — Ну так иди поспи немного, до ужина ещё есть время, я закончу с посудой сам. — Правда?       Минхо кивнул, и Джисон быстро вытер руки полотенцем и выскользнул в гостиную. Там он завалился на диван, завернувшись в плед, и задремал.       Минхо остался на кухне. До готовности пирога оставалось десять минут, и всё было на своих местах — рагу томилось, рисоварка щёлкнула, переходя в режим подогрева. В доме пахло жареными овощами, сладким тестом и чем-то домашним, щемяще знакомым.       Феликс вернулся первым — с лёгкой усталостью на лице. Он молча помыл руки, подхватил полотенце и начал расставлять тарелки. За ним пришёл Чан, промолчал, но коснулся его плеча в молчаливом жесте, полном благодарности.       Минхо улыбнулся им и молча протянул чашки горячего чая. Сегодня это был японский ходзича — янтарно-коричневый, почти как светлый кофе или бульон. На вкус он был необычным, словно в него добавили жжёный рис. Его в один из прошлых визитов привёз Чанбин.       Когда Хенни появился на кухне, он сначала замер. Все были здесь. Смеялись. Тарелки звенели, в раковине ещё капала вода, Джисон зевал, уже устроившись с пледом на стуле. Ему не хватило времени подремать, но есть он хотел больше, чем спать.       Феликс махнул Хенни рукой: — Ты как раз вовремя. Сейчас пирог достанем. — Пахнет очень вкусно, — пробормотал Хенни и присел на край стула. Он всё ещё держался немного особняком, но на лице уже не было той прежней застывшей маски. Он уже не ждал, что кто-то скажет: «Это не твоё место».       Пирог оказался слишком горячим, чтобы есть сразу. Минхо поставил его в центр стола, как награду за долгий день. Довольный, он сел, вытянув ноги. Джисон подтянулся ближе к нему.       Минхо наблюдал за Хенни. Тот сильно изменился и перестал быть забитым зверьком. Стал лучше кушать, и у него начала пропадать болезненная худоба. Он всё ещё был очень худым, но уже не казалось, что он готов умереть. Вот только что Минхо слышал его смех.       Прижился?       Там, за пределами фермы, мир был жесток к таким омегам, как Хенни, без защиты семьи или стаи. Но, кажется, за Хенни можно больше не волноваться.       Смех. Мягкие запахи. Домашняя жара. Кто-то включил телевизор — фоном заиграл старый мультик. На секунду всё стало идеально. На секунду Хенни позволил себе поверить, что он дома.       Стая переместилась в гостиную. Чан сидел на диване, а рядом пристроился Феликс; на полу, в ногах у Чана, сидел Джисон, прислонив голову к его коленям, а тот гладил его по волосам.       Хенни опять дремал в своём любимом кресле в углу комнаты, наблюдая за стаей сквозь опущенные ресницы. Вот пришёл Минхо и подошёл к Чану, что-то шепнул ему на ухо, а потом сел на второй диван, взял пульт от телевизора и начал переключать каналы, пока не нашёл фильм, который его устроил.       Хенни знал этот фильм — он смотрел его несколько раз, когда был подростком, но с того места, где он сидел, не было видно телевизор. Он колебался. Здесь, в кресле, было безопасно — он знал, как делать вид, что спит. Но диван звал. Проверить — правда ли можно. Или опять нельзя.       И тогда он принял решение: встал и вместе со своей подушкой и пледом пошёл на диван к Минхо. — Можно?.. — замялся хорёк. — Тут не нужно спрашивать, просто садись, — Минхо похлопал по дивану.       Хенни сел на другой конец дивана, но постепенно оказывался всё ближе и ближе к Минхо, пока не положил голову ему на плечо. Рука Минхо осторожно скользнула по его спине; Хенни вздрогнул, но остался на месте. Минхо укутал его получше в плед и продолжил смотреть фильм.       Хенни немного знобило — видимо, он сегодня переработал на ферме. Слишком сильно хотел помочь.       Раньше Хенни и не знал, можно ли вот так — сесть рядом, лечь на плечо, знать, что тебя не прогонят. Но всё, что было раньше, не работало здесь. Здесь — можно. Рука Минхо неспешно гладила его по спине, так же, как он сам ещё утром гладил Голди. Он ничего не ждал в ответ, ничего не просил. Просто немного ласки уставшему хорьку.       Чуть погодя, к ним присоединился и Джисон, заинтересовавшись фильмом. Он улёгся, положив свою кудрявую голову на колени Хенни. Теперь Хенни мог запустить пальцы в его волосы и немного массировать голову — тот довольно заурчал.       Феликс утянул Чана в спальню. Джисон взглянул в их сторону, словно решая, а не пойти ли с ними, но остался на диване.       Хенни нравилось быть зажатым между двумя телами — от этого было спокойно. Чувствовать тепло Минхо, дыхание Джисона на своей коже. Быть частью этого тёплого клубка.

***

      Хенни почувствовал это ещё ночью. Проснулся в тишине, но внутри всё гудело — будто тело пело тревожную, низкую ноту. Простыня прилипла к коже; пахло потом и чем-то ещё, сладким, едким. Он сел на кровати, вытер лоб и понял — началось.       Отдых, еда, место, где он наконец обрёл спокойствие, и организм это почувствовал. Хорёк знал, что это должно случиться. Знал, что его тело не станет ждать разрешения. Но всё равно надеялся — ещё день, ещё ночь. Может, он успеет… что? Стать кем-то, кто не боится? Кто не дрожит от каждого звука? Кто хочет — по-настоящему хочет?       Сейчас он не хотел. Он боялся.       Он медленно выбрался из постели, прошёл на цыпочках на кухню. Выпил воды. Постоял у окна — мир был тихим. А внутри — всё горело. Между ног — теплее, чем должно быть. Тело уже знало: скоро оно будет просить.       Хенни вернулся в комнату и лёг, стараясь не думать. Знобило, словно в начале болезни. Не чувствовать запахов. Но не смог. Мозг подсказывал: Минхо — в соседней комнате. Его запах — тёплый, густой, обволакивающий. Он не приближался. Но тело Хенни уже тянулось. Уже ждало.       Возможно, Минхо там опять один. Возможно, он тоже хочет тепла и любви, и Хенни мог бы ему дать. Просто два одиноких человека этой ночью заботятся друг о друге? Хенни задумался, как давно он был с тем, с кем хотел быть. Слишком давно. Слишком давно его не касались с нежностью и желанием. Хотя чего тут можно было хотеть? От него остались одни кости и немного плоти…       Проснулся он позже — разбитый, вялый. Кожа зудела, сердце билось тяжело. В ванной он стоял под горячей водой, тёр себя губкой, намыливался трижды, менял полотенце. Потом мазал тело кремом Джисона — сладким, с запахом кокоса, надеясь, что это скроет запах.       Но не скрыло. Сладкий крем не перебил того, что уже просыпалось в нём. В теле. В крови. В запахе. Ещё, может быть, день или, если повезёт, два — и его накроет. И что тогда? Он не член стаи. Он не имел права на близость и заботу в свой период. У него не было течки сколько? Почти год или даже больше. Пустой, не способный даже на это. И вот сейчас…