метка

***

      Сумерки сгущались, и городские огни, будто уставшие глаза, один за другим гасли в зеркале заднего вида. Машина неспешно скользила за черту города, прорезая вечернюю тишину, как нож тёплое масло. В салоне было душно, даже несмотря на приоткрытое окно: воздух вибрировал от пыли, перегара и сладковато-гниющего запаха омеги на грани.       Сынмин съёжился на пассажирском сиденье, словно пытаясь вжаться в обивку, сделаться меньше, исчезнуть. Каждое движение отзывалось в теле болью — особенно в плече, где гной под рубашкой горячо терзал его. Но боль — не новость. К ней он привык. Как привык к липкому жару, к укачиванию, к замкнутым пространствам и к ощущению чужих рук на собственном теле. Руки ныли. Плечо пульсировало под бинтом — тупо, грязно. Но боль легче стыда. Боль — это подтверждение, что ты ещё ощущаешь. Её можно вытерпеть.       Но к тишине — никогда.       Радио бубнило где-то внизу, не в силах пробиться сквозь напряжение. Хриплый голос диктора называл температуру, города, осадки. Всё это тонуло в шелесте шин, в гуле трассы, в густом молчании между ним и Чанбином. Молчание здесь имело вес. Оно давило на виски, вибрировало в груди, словно вот-вот должно было прорваться наружу криком.       От Сынмина пахло — сексом, страхом, гниющими фруктами и чем-то ещё хуже. Запах омеги в беде. Чанбин молча приоткрыл окно.       Сынмин крепче прижал к себе рюкзак — старый, потрёпанный, почти пустой. Он остаток былой жизни, где вещи хоть как-то принадлежали тебе. — Сколько ещё ехать? — голос сорвался на шёпот, словно у больного. Ким сам удивился, что осмелился заговорить. — К утру будем, — коротко отозвался Чанбин. И всё.       Никаких вопросов. Никакого «держишься?» или «нужна помощь?» — будто Сынмин просто груз на переднем сиденье, нечто временное. Только дорога, только фары, выхватывающие из темноты обочину.       Сынмин просидел в том отеле почти неделю, пока Чанбин пытался вернуть его документы и хоть немного подлечить перед дорогой. Чанбин уходил рано утром и возвращался поздно вечером. Он никогда не рассказывал, где был и что делал. Сынмина радовало только то, что он всегда оставлял еды и возвращался. Хотя бы за сексом.       Сынмин отвёл взгляд, сжал челюсть. В груди начала пульсировать глухая паника — знакомая, как старая боль. Он не знал, что страшнее: если Чанбин передумает и выбросит его на заправке… или если всё-таки довезёт до конца. До фермы. До чего-то, что он не в силах представить.       За окном проносились фонари, словно короткие вспышки чужой жизни. Темнота сгущалась, тянулась внутрь, просачивалась сквозь щели. Становилось трудно дышать.       Сынмин смотрел на профиль Чанбина, освещённый оранжевыми вспышками встречных фар. Альфа не говорил ни слова. Не смотрел на него. Вёл машину. Вёз его. Он вспоминал, как тот смотрел на него в отеле. Вроде бы — нежно. Или просто спокойно. А теперь — ни взгляда, ни жеста, ни слова. Только руль, только трасса.       Может, Чанбин просто довезёт. Оставит. Перекинет, как хрупкий груз, с рук на руки. Или просто откроет дверь на обочине и скажет: «Дальше сам»?              И Сынмин внезапно понял — он бы пошёл. Он бы вышел. Даже сейчас, ночью, в поле, с ноющим телом и липкой кожей — он бы пошёл. Потому что так привычнее. Так безопаснее, чем ждать, что кто-то останется.       Тишина внутри машины становилась невыносимой. Она давила изнутри, будто салон сжался и теперь в нём не хватало воздуха ни для вдоха, ни для слов.       Сынмин не выдержал. — Ты ведёшь себя так, будто я тебе что-то должен, — бросил он. Голос был не злой, а скорее срывающийся. — Спас меня, и что? Думаешь, теперь имеешь право молчать и смотреть, как на проблему?       Чанбин не повернул головы. Его челюсть сжалась, побелела. Он держал руль обеими руками, будто это спасение. Только через несколько секунд сказал: — Я тебя вытащил. Я не обещал, что буду гладить по голове.       Сынмин хрипло рассмеялся. Без радости. Насмешливо. — О, точно. Герой. Спас из ада, чтобы сажать в машину и смотреть, как я гнию дальше, только уже в тишине. — Ты неблагодарный, — тихо, но резко. — Я тебя не просил. — Сынмин повернулся к нему, глаза блестели в полумраке. — Я не просил ни о чём. Ни о ферме, ни о спасении. Ты просто… взял меня. Потому что мог. Потому что захотел очередную сломанную игрушку. А теперь разочарован, что она не сияет.       Чанбин рванул дыхание сквозь зубы, пальцы сжались на руле так, что костяшки побелели. — Закрой рот, — сказал он. Глухо. Сдержанно. — Просто… закрой рот, пока я не сделал что-то, о чём пожалею. — А чего жалеть? — Сынмин смотрел ему в лицо. Глаза его блестели, но не от слёз. От отчаяния. — Ты уже сделал. Ты забрал меня. Из одной клетки — в другую. Может, просто скажешь, зачем? Или ты и сам не знаешь?       Машина проносилась по ночной трассе, как лезвие. За окнами — только чёрный асфальт, идущий в бесконечность. Внутри — два тела, два чужих дыхания. Ни спасения. Ни покоя. — Чего ты хочешь от меня? — спросил Чанбин. Голос хриплый, будто выдранный из горла. — Ничего, — Сынмин отвернулся к окну. — Именно в этом всё и дело.       Машина остановилась на красный. Вокруг — пусто. Только в поле где-то далеко мигал огонёк бензоколонки, и небо над трассой будто стекло — тёмное, треснутое облаками.       Чанбин выдохнул сквозь зубы. Ладони на руле, челюсть сжата. Рядом — тишина. Но всё внутри него кипело.       В его голове, как вспышка, промелькнула картина: Ким стоит у капота машины, руки на металле, ноги расставлены. Его закатанная футболка. Зад — выпячен, напряжён, как будто просится под руку. Шорты спущены. Чанбин подходит сзади, хватает за волосы, тянет голову назад. У Кима полуоткрыт рот, в уголке — ниточка слюны, и он выдыхает: — Хочешь — трахни. Всё равно никому не нужен.       И он входит — глубоко, резко, с глухим стоном в грудной клетке. Металл капота горячий, тело под ним горячее, чем двигатель. Каждый толчок — как удар. Ким стонет, сжимается, и это не боль — это нужда. Ким не просит остановиться, подаётся назад, сильнее. Вся его поза — это покорность или отчаяние.       А Чанбин держит его за бёдра, вбивается до предела и думает только об одном: никто тебя больше не возьмёт. Только я. Только тут. Так, как ты хочешь и как не хочешь тоже.       Он вжался в кресло и сильнее вцепился в руль. — Блядь, — выдохнул тихо, с трудом заставляя себя вернуться в реальность.

***

      Хенни заглянул в гостиную. Было уже поздно, и все разошлись по комнатам, только Минхо ещё сидел перед телевизором. Он долго колебался, но все же Хенни подошёл к нему и сел у него в ногах. Он понимал, как он пахнет и чему это всё приведёт. — Всё хорошо, — сказал Минхо. — Я здесь. — Мне страшно, — прошептал Хенни. — Я знаю. — Я не хочу быть… дыркой. — Ты не будешь. — Даже если я заплачу? — Я вытру слёзы. — Правда? — Правда.       Хенни улыбнулся. Слабо. Но — впервые. — Тогда… я готов…

***

      Они вошли в спальню. Минхо закрыл дверь, но не запер.       Хенни был всё ещё напряжён, но его успокаивало, как пах Минхо, и ожидание его тёплых рук. — Всё хорошо? — Я немного волнуюсь… — Хочешь, чтобы рядом ещё кто-то был? Может быть, кто-то из омег?       Хенни покачал головой. — Ты когда-нибудь делал это с кем-то… кроме Джисона? — Ты про метку? — Минхо подошёл и обнял Хенни. Тот охнул, когда тёплые ладони оказались под футболкой, но не отстранился, а наоборот, прижался, ещё сильнее вжимаясь своим тощим телом в сильное тело Минхо. — Нет, только с ним. — И тебе… это нормально… со мной?       Минхо не ответил, а только поцеловал, нежно касаясь губ омеги, проверяя, готов ли он. Хенни заскулил. Ему было стыдно за своё поведение, но он не мог по-другому. Минхо улыбнулся, нежно провёл пальцами по скуле Хенни и ещё раз поцеловал — в этот раз не сдерживаясь, проникая языком глубже в рот. Когда Минхо отстранился, Хенни потянулся за ним. — Я буду нежным и ласковым. Я не буду торопить тебя, но ты должен понимать кое-что. Это важно. После меня в эту комнату зайдёт Чан, и ты должен будешь принять и его метку тоже.       Хенни чуть испуганно кивнул. — Почему это так важно сделать сегодня? Я… — Если мы не сделаем это, то ты не сможешь принять его как вожака. Если бы его метка была первой, то всё было бы проще, но мы уважаем твоё решение.       Хенни замер, обдумывая. Тёплые руки Минхо всё ещё касались его, не торопя. — Как только я поставлю метку, тело начнёт привязываться ко мне. И если мы зайдём далеко, потом ты просто не подпустишь Чана — не потому что не хочешь, а потому что не сможешь. До следующего цикла. — Минхо притянул его обратно к себе. — А у тебя и так они редко бывают. Возможно, пройдёт год… Близость другого альфы рядом для тебя будет ощущаться, как измена… Мы не хотим, чтобы ты через это проходил. — Я устроил вам лишних проблем?       Минхо чмокнул Хенни в висок. — Нет. Просто нужно немного больше внимания. Я не хочу, чтобы ты проснулся завтра и понял, что оказался в ловушке другого рода. — Я могу попросить об одном… — Конечно. Как я могу о тебе позаботиться сегодня? — Я боюсь остаться с Чаном один… можешь не уходить и… защитить меня если… — Конечно, но никаких «если» не случится. Даю слово.       Минхо зажёг бра и выключил верхний свет. Хенни подошёл к нему и неловко обнял его, прижавшись своей грудью к его спине и переплетая руки на его животе. — Хенни…       Тот потёрся щекой о спину и отступил. — Ты должен согласиться прежде, чем мы пойдём дальше. Когда сюда войдёт Чан, мы спросим ещё раз, но ты должен сказать, пока ещё ты можешь чётко мыслить. — Я хочу тебя и твою метку… Я приму Чана как вожака и его метку и… я понимаю, что это влечёт за собой…       Минхо повернулся и внимательно посмотрел в глаза Хенни. Тот хоть и дрожал от смеси волнения и желания, но взгляд у него был не спутанный. — Спасибо, что оказал мне такую честь.       Хенни заметил клыки и ахнул. Инстинкты брали своё, и Хенни стянул с себя футболку и вытянул шею, подставляя ее под клыки.       Минхо не торопился: он водил кончиком носа от плеча и выше к уху. Мелко целовал, оставляя чуть влажные следы на горячей коже, касался губами виска, скулы, и ниже — щека, шея. Ароматная, вкусная шея омеги. Он вылизывал чувствительное место у основания шеи, прижимая к себе Хенни. Тот уже в нетерпении тёрся о его ногу. Минхо немного отодвинул от себя омегу. — Не спеши, хорёчек.       Хенни кивнул и начал расстёгивать пуговицы на рубашке Минхо. Пальцы плохо слушались, но он справился, и теперь, содрав с него рубашку, уже Хенни припал к шее Минхо. Он беспорядочно целовал, лизал, опять жадно целовал, не думая про то, что завтра на шее Минхо расцветут синяки.       Минхо осторожно потянул домашние штаны Хенни вниз, и они легко упали. Теперь он был в одних трусах, противно липнущих к мокрой коже. Дрожал, не понимая, почему руки сильного альфы больше не прижимают его к себе. Скулил. Выпрашивая продолжение ласки.       Минхо разделся сам, наблюдая за Хенни, но тот никак не отреагировал на обнажённое тело. Альфа взял его за руку и потянул в кровать. Хенни послушно пошёл за ним. Минхо сел на край кровати. — Иди ко мне на колени.       Хенни замер. — Я… — Что такое? — Я… липкий… — Не страшно. — Минхо ловко стянул с него трусы до щиколоток, и тот, переступив через бельё, оказался на коленях у альфы. Влажная от смазки промежность скользила по напряжённому члену Минхо. — Готов? — Да, — Хенни подставил шею под клыки и прикрыл глаза. Резкая, жгучая боль накрыла его волной, а потом ему стало так легко, словно его тело совсем ничего не весило. Все прошлые переживания утратили важность. Был он и был его альфа.       Минхо уложил омегу на кровать. — Всё, — прошептал Минхо. — Ты мой.       Руки альфы ещё раз скользнули по разгорячённому телу Хенни, проверив его готовность, Минхо осторожно вошёл в него, позволяя омеге цепляться за него. Тот шумно дышал, привыкая к новым ощущениям. Минхо ждал отклика прежде, чем продолжить, и как только получил его, продолжил спокойно, уверенно двигаться, вбиваясь в него. Хенни что-то шептал куда-то в плечо Минхо, а потом, неожиданно для того, он почувствовал острые зубки омеги на своём плече. Он не мог поставить метку, но получил немного крови своего альфы и теперь благодарно зализывал ранки. — Шалишь. — Минхо занял его рот поцелуем. Он чувствовал, что Хенни уже близок. Выйдя из него, он повернул его на бок и опять вошёл в него. Теперь руки Минхо обвивали его торс, прижимая к себе. С каждым толчком они приближались к тому, что было им суждено. Хенни вздрогнул, пачкая себя и простыню. Минхо сжал его чуть сильнее, когда почувствовал, как тот обмяк.       Минхо ускорился и через несколько рваных толчков кончил в него, позволяя образоваться узлу и связать их ещё крепче. Хенни уже не мог ни думать, ни говорить. Только чувствовал, как узел держит их вместе, и как Минхо гладит его и шепчет нежности.

***

      Запах в машине стал невыносимым. Густой, затхлый, сладкий, будто от переспевших тел и несбывшихся желаний. Сынмин сжался в кресле, натянув на себя старую куртку. Его дыхание сбилось — не только от жара, но от ощущения, что что-то витало в воздухе.       Сынмин повернулся, глядя в окно, но заговорил: — У тебя на лице написано, что ты хочешь меня. — Заткнись, — рыкнул Чанбин, но неубедительно.       Сынмин сидел, прижавшись лбом к прохладному стеклу. От его тела всё ещё тянуло болью и гнилостным омежьим, испорченным запахом. Он знал это. Чувствовал, как Чанбин чуть морщился, будто терпел. Но не говорил.       Сынмин не выдержал. — Знаешь, — произнёс он, будто бы в пустоту. — Можем остановиться.       Пауза. — Я могу отсосать тебе. Быстро. Ты расслабишься и, может быть, наконец оставишь меня в покое.       Чанбин резко выдохнул, нажал чуть сильнее на газ. Машина глухо вздрогнула. — Что ты сейчас сказал? — Ты слышал, — Сынмин даже не обернулся. — Или хочешь, чтобы я повторил?       Чанбин едва не нажал на тормоз, но удержал ногу. Его пальцы стиснули руль. — Ты думаешь, я этого хочу? — голос рвался с хрипом, как будто в нём что-то лопалось. — А зачем тогда ты меня забрал? — Сынмин обернулся. Лицо — бледное, глаза тёмные, как ночное стекло. — Ты столько раз меня трахнул в том отеле. Ты пришёл за телом, Чанбин. Ну так вот оно. Пользуйся, пока ещё тёплое.       Чанбин сорвался: — Заткнись. — Не хочешь? — Сынмин усмехнулся беззвучно. — Лжец. Ты хочешь меня. Сейчас. Сломанного, грязного, вонючего. Признайся. Всё, что тебе нужно — это трахнуть меня. Прямо сейчас.       Чанбин резко затормозил. Машина встала на обочине, и только фары выхватывали из темноты обочину и кусты. — Вылезай, — бросил он. Не кричал. Холодно. Опасно. — Что? — Сынмин побледнел. — Вылезай. Если ты и правда думаешь, что это всё, что я от тебя хочу — выходи. Сними штаны. Ложись на капот. Я сделаю, как ты просишь.       Сынмин смотрел на него. Долго. Медленно. Он будто проваливался в эту тьму — в глаза Чанбина, в ночь за окнами, в самого себя.       Сынмин не двигался и не говорил. Он не знал, кто кого сейчас больше пугал — он Чанбина или Чанбин его.       Тогда Чанбин включил поворотник. Молча. Вырулил на обочину. Не сказал ни слова.       Машина остановилась на обочине. Фары выхватывали из темноты пролесок, пожухлую траву и обглоданные корни. Было так тихо, что казалось, даже мотор затаил дыхание. Только вентиляция лениво гудела под капотом, будто и она устала быть частью этого разговора.       Сынмин не шелохнулся. Не вышел. Не разделся. Только крепче вжался в сиденье, сжав рюкзак так, будто тот мог защитить. Чанбин тоже молчал. Глаза на дороге. Руки на руле. Вены набухли, суставы побелели от сжатия. — Прости, — сказал Чанбин устало.       Сынмин не ответил. — Ты прав. Я трахал тебя тогда в отеле. Потому что хотел. Потому что мог. Но не потому, что ты был только телом. — Он выдохнул. — Я не пытаюсь купить искупление. Или любовь. Я…       Сынмин сглотнул. Плечо снова ныло. Воздух казался вязким. — Тебе нужен врач, — сказал он хрипло, почти прошептал. — Я знаю, что нужен. — Я чувствую, как это гниёт. Но… — Чанбин стиснул зубы. — Мы не можем туда ехать. Ты же знаешь…       Чанбин повернулся к нему, впервые за весь вечер по-настоящему посмотрев в лицо. — Почему?       Сынмин закрыл глаза. — Потому что мои документы у них. Потому что если ввести моё имя в базу, может всплыть… У них люди в полиции, я не знаю, что на меня могли повесить… Владельцы. Может, даже ордер. — Он отвернулся к окну. — Потому что, если я попаду в больницу — они узнают…       Несколько секунд молчания. А потом: — Они тебе угрожали?       Сынмин усмехнулся безрадостно. — Они не угрожают. Если ты сломался — у тебя нет права быть больным. Ты или приносишь доход, или уходишь в расход. А больничка — это роскошь.       Он сжал пальцы на рюкзаке до хруста. Чанбин слушал. И в какой-то момент опустил голову. — Я думал… Я думал, я смогу и тебя… — Мне не пятнадцать. Я не новый. Я не чистый. Ты меня не вычистишь. Не отполируешь.       И тогда Чанбин тихо, почти шёпотом сказал: — Но я всё равно повезу тебя туда. На ферму.       Он завёл машину. Мотор вздрогнул. — Если они будут искать — будем думать. Но… — он бросил взгляд вбок.       Машина тронулась. Сынмин отвернулся обратно к окну, пряча слёзы. Он ничего не сказал. Только сжал рюкзак крепче.

***

      Хенни проснулся, но ещё не открыл глаза. Ему было хорошо и спокойно. Он чувствовал, как его обнимают, запах его альфы. Метка ещё побаливала, сейчас всё было по-другому.       Его гладили по животу, он чувствовал сонное дыхание у себя на затылке. Лёгкий стон сорвался с его губ. Метка ещё саднила. — Хенни, ты как? — голос был не Минхо.       Хёнджин открыл глаза. Над ним склонился Джисон. Джисон отстранился и дал ему сесть. — Сони? — Животные не ждут. Меня оставили позаботиться о тебе, пока не вернутся альфы. Ты так сладко спал, что я не стал тебя будить. Завтрак принести? — тараторил Джисон. — Я… — Тебе было хорошо? Конечно, было… Минхо не мог не позаботиться о тебе…       Хенни кивнул. — Ты не ревнуешь? — Немного… И Минхо, и Чанни сегодня только твои, но у меня есть Феликс, я к нему спать уйду.       Хенни уже привык, что тут омеги заботятся друг о друге.       Джисон прижал к себе Хенни и поцеловал. — Ты заботился о Минхо, я видел его шею сегодня. Спасибо.       Хенни смутился и прятал глаза. — Давай ты сходишь в душ, а я поищу, что там нам оставили покушать.       Джисон вышел из комнаты, понимая, что Хенни неудобно быть сейчас голым рядом с ним.       Джисон приготовил завтрак из того, что оставили для Хенни. Убедился, что он поел, и сам с аппетитом поел. Пока омега сидел с чашкой кофе, Джисон успел перестелить кровать. Он понимал, что скоро жар накатит на Хенни опять.

***

      Хенни устроился поудобнее в объятиях Джисона и уснул. Джисон, недолго думая, и сам уснул. Чего терять шанс отдохнуть?       Во второй раз Хенни проснулся уже в объятиях Феликса. Тот напоил его прохладной водой, потом помог переодеть футболку, и Хенни опять уснул.       В следующий раз он проснулся уже рядом с Минхо — тот так приятно пах кофе, спокойствием и домом. Он тянулся к нему, к его теплу и ласке. — Хенни, милый, как ты? — Я … странно… Но сейчас, когда ты рядом, мне лучше…       Минхо поцеловал его в висок. — Ты помнишь, о чём мы говорили с тобой?       Хенни кивнул. — Да… я готов… ты же не уйдёшь? Правда? — Буду рядом в комнате. Вон там, — Минхо указал на кресло в углу комнаты. — Я тут только для твоей безопасности… Некоторые считают, что раз стая, то это нормально, когда несколько альф с одним омегой… у нас не так…       Хенни кивнул и прижался к Минхо. — Я должен только один раз сейчас с Чаном и всё?.. — «Должен» — это не то слово… Это сложно… Но да, если ты больше не будешь хотеть, то рядом буду только я. — Спасибо. Я… Он мне нравится, и мне хорошо рядом с ним, но… страшно… немного… — После всего, что с тобой было, неудивительно. Но теперь всё хорошо. Это твой дом… — А ты мой… альфа…       Минхо легко коснулся губами метки на шее Хенни. Он ещё не мог поверить, что он реально сделал его своим. — Чувствуешь, как крепчает наша связь? — Да… и это очень интересное чувство… В прошлый раз было всё не так…       Хенни прижался ещё крепче к Минхо — воспоминания нахлынули на него. Каким же он был глупым, как же он сильно верил в любовь, которой не было… Глупый-глупый мальчик, который думал, что раз они сбежали, то это будет тайный брак, как в тех глупых книгах, что он читал в тайне от родителей.       Раздался стук в дверь. Хенни знал, кто там. И знал, зачем. Хотел ли он этого — он сам не знал. Было тяжело оторваться от Минхо. — Он может войти.       Минхо открыл дверь и впустил Чана. Они о чём-то быстро обменялись репликами, и Чан подошёл к Хенни. — Как ты, хорёчек? — Я неплохо. Лучше, чем я мог бы подумать… — Можно? — Чан протянул руку к нему. Хенни взял его руку и приложил к своему животу. Хоть его тело и кричало, что это неправильно — так близко подпускать чужого альфу, но он понимал, что он делает. Связь крепчает, дальше будет хуже… — Можно выключить свет? — тихо спросил Хенни. — Конечно. — Минхо включил небольшое бра над кроватью, накинул на него свою рубашку и выключил верхний свет. Комната утонула в полумраке.       Теперь они стояли совсем рядом. Хенни обнял Чана и принюхался. Он спас его. Он забрал его из ледяного ада, где он бы погиб. Дал дом и семью, а он… всё ещё боялся его. — Тут пахнет Минхо, он рядом, просто закрой глаза и представь, что это он.       Хенни прижался к Чану и замер, прислушиваясь к себе. — Нет. Я… Это неправильно, я хоть и боюсь, но я хочу быть с тобой, а не фантазировать о ком-то ещё… — Значит, не будем спешить.       Чан осторожно раздел Хенни и разделся сам. Теперь он мог его обнять так, что его кожа касалась разгорячённой кожи Хенни. Его руки осторожно скользили по спине Хенни, давая привыкнуть.       Полумрак помогал. А ещё то, что Минхо был где-то рядом, хоть Хенни сейчас его не видел, но знал, что он защитит его и ничего плохого не случится. Он мог касаться Чана — изучать его сильные руки и плечи, которые он помнил по воскресным обнимашкам. Своего же тела он сейчас стеснялся — смотреть там было не на что, но Минхо не оттолкнул его, значит, не всё так плохо? Он может ещё нравиться? — Я… Я тебе нравлюсь?       Хенни замолчал, испугавшись, что сказал это вслух. — Очень, — Чан осторожно поцеловал его. — Ты думаешь о своей худобе и шрамах, а я вижу тебя другим. Сильным, юрким и зубастым, как хорёка. — Какой же я сильный? Я… — Был бы слабый — давно бы тебя уже не было. Я не знаю всего, что с тобой было, но даже той части, что я знаю, хватит, чтобы понимать: ты сильный. Да, тебе странно и тяжело пока, но ты не такой слабый, как ты думаешь.       Хенни охнул. — Мы хотим, чтобы ты мог быть слабым рядом с нами. Мы твоя опора. Отпусти себя и дай просто тебя любить…       Хенни вначале не понял, кто это сказал, но это был Минхо.       Отпустить себя… Быть слабым? Разве он не такой? Слабый и жалкий?       Или…       Нет…              Нет?       Зубастый… Ведь правда, он укусил Минхо… — А если... я тебя укушу?..       Чан рассмеялся, разжал объятия. — Кусай. Сегодня я твой.       Хенни прижался к Чану и потёрся о него кончиком носа. — Рано…       Чан подхватил его и понёс в кровать. Хенни почувствовал, что альфа уже готов. Это и пугало, и радовало его. Его хотят, хотя другие омеги намного привлекательнее его сейчас. Феликс — светлый, лёгкий, как солнечный зайчик. Его кожа с россыпью веснушек, без чужих следов. Джисон — тёплый, мягкий, уютный. На его теле нет шрамов. Они красивые. Целые. Нормальные.       А он — худой, в рубцах, с чужими метками, которые вырезали, оставив новые шрамы. — Что такое? Ты опять…       Хенни кивнул. Он не мог не думать и не сравнивать. — Придётся мне тебя отвлечь от этих мыслей.       Чан навис над ним и поцеловал осторожно, но требовательно. Постель пахла Минхо и их близостью. Когда Чан случайно задел метку Минхо, Хенни выгнулся, пытаясь оттолкнуть Чана. Тот перехватил его руки и не дал. — Всё хорошо, я рядом.       Голос Минхо успокаивал его. Хенни обмяк в руках Чана, позволяя касаться себя везде — живота, бёдер, опять живот, грудь, плечи. Руки Чана были везде и нигде. Колено Чана осторожно, но уверенно вклинилось между его ног, раздвигая их. — Я готов, — голос Хенни дрогнул, но он уже устал ждать. Тело хотело и просило, а голова… — Как ты хочешь?       Хенни закрыл глаза и на миг задумался, прислушиваясь к себе. — Я хочу… Я не хочу думать, просто… быть… чувствовать… — Доверься мне. — Я бы не был тут, если бы не доверял.       Альфа коснулся губами его лба, целуя. Мазнул губами по скуле и ниже к линии челюсти, сжал Хенни чуть сильнее и погрузил клыки в его плоть рядом с меткой Минхо, стараясь не перебить её.       Хенни вскрикнул, забился в его руках, пока по телу прокатилась волна жара, сжигая всё внутри. Он бился в руках альфы, словно птичка в ладони. Раздирал его спину ногтями до крови. В голове был туман.       Чан отстранился, вглядываясь в лицо омеги. Хенни с трудом собрался, слабо улыбнулся и посмотрел в ответ на Чана. Тот поцеловал омегу, а потом перевернул его на живот, помогая принять нужную позу. Нежно погладив его по спине, он проверил, готов ли тот, и вошёл в него. Хенни уткнулся лицом в подушку Минхо, в его запах.       Где-то скрипнула дверь, но они уже не слышали, как из комнаты вышел Минхо, оставляя их одних.       Чан медленно погружался, и Хенни тянулся навстречу. Каждый толчок отзывался в позвоночнике, заставляя Хенни вздрагивать и хотеть большего. Чан держал его за талию, не давая упасть, и направлял, удерживая, сжимая его. Он двигался в такт рваному дыханию омеги, находя ритм их близости. — А… альфа… — Хенни, это я… — Чан целует его плечи и спину, продолжая осторожно двигаться, но не выдерживает и ускоряется, чувствуя, как по телу Хенни прошла волна дрожи. Мир для Хенни сжался до одной точки, где он принадлежал Чану и где среди смятых, влажных от их пота и смазки простыней они любили друг друга.       Чан помог Хенни улечься на бок и крепче прижал к себе, урча. Его тёплые руки гладили Хенни, успокаивая и убаюкивая хныкающего омегу, пока набухал узел, связывая их окончательно.

***

      Утром Хенни проснулся среди сбитых простыней, укрытый лёгким пледом. У него под боком сладко сопел Джисон. Хенни улыбнулся, укрыл Джисона пледом и, прижавшись к нему покрепче, уснул опять.