Ничего не случилось

***

Прошло уже пару дней с тех пор, как закончилась течка Хенни, и он почти оправился. Этим утром он вышел к завтраку. На кухне пахло свежеиспечённым хлебом — вот почему Минхо оставил их с Джисоном одних в постели и так рано куда-то ушёл. — Доброе утро. Джисон повис на нём с объятиями, словно они не виделись неделю, хотя спали в одной кровати. — Доброе утро. Хенни выпутался из его рук и сел за стол. Руки сами потянулись к горячему хлебу. Щедро намазав кусок маслом, он откусил, не думая о других. — Хенни, ты бы подождал, пока все сядут, — спокойно сказал Минхо. Хенни что-то промычал с набитым ртом. — Ой, дай ему поесть, ему нужны силы, — Феликс сел рядом с Хенни и тоже взял себе хлеб. Джисон тем временем выпрашивал внимание Минхо, помогая накрывать на стол, но на деле только мешал. Чан наблюдал за ними, прислонившись к косяку двери. Его семья стала больше; наконец Хенни перестал бояться и замирать при виде него. Быстро позавтракав, Чан поехал развозить заказы — сегодня у него было много дел. — Я хочу пойти с вами. — А ты готов? — Пока не попробую — не узнаю. Если не смогу, то хотя бы подышу воздухом. Минхо подошёл и коснулся лба Хенни — тот уже не был горячим. — Не напрягайся. Дай себе время, если нужно. Хенни кивнул. Ему всё ещё было непривычно принимать заботу, но он больше не искал в ней скрытых мотивов. Феликс только покачал головой — ведь работать за двоих придётся ему. Они допили чай и вышли на улицу. Ветер приятно освежал, но Феликс чувствовал в нём что-то чужое и опасное. Хенни вместе с омегами пошёл к животным, тайком прихватив для них морковку.

***

Машина, подняв облако пыли, затормозила у деревянных ворот фермы. Чанбин вышел, открыл ворота и заехал на территорию. Он привычно остановил машину у крыльца и вышел. Вторым вышел Сынмин — медленно, будто боялся, что всё это сон и он снова проснётся на грязном полу. Сынмин держался за ручку двери, словно за спасательный круг. Кожа — бледная, взгляд — потухший. На нём была чужая, слишком большая рубашка, пропитанная запахом Чанбина: тяжёлым, резким, слишком насыщенным для его измученного тела. Его собственная одежда давно пропиталась потом и гноем, и, в отличие от Чанбина с его дорожной сумкой, у Сынмина почти ничего не было — только усталость, сочащаяся в каждом шаге. Он боялся смотреть по сторонам. Боялся нелепо — не того, что его прогонят, а того, что его оставят. Снова. В новом месте, среди новых людей, где всё казалось чужим. — Минхо! — голос Чанбина хлестнул тишину, как плеть. Он заметил знакомую фигуру в окне и впервые за долгое время ощутил облегчение. — Нужна помощь. Минхо не ответил. Лишь спустя несколько секунд на крыльце появился силуэт в тёмной рубашке и аккуратных домашних штанах. Альфа. От него тянуло жжёным кофе и сдержанным гневом, который сегодня он даже не пытался скрывать. — Ты. — ни приветствия, ни вопросов. Чанбин не ответил. Стоял, словно высеченный из камня. — Что происходит? — Минхо кивнул в сторону Сынмина. Он шумно выдохнул, с усилием подавляя гримасу: от Сынмина тянуло гнилым и кислым — отчаянием, жаром, бедой. — Кто он такой? Зачем ты его привёз? — Он остаётся. Здесь. — Чанбин сделал шаг вперёд. — Я прошу тебя, Минхо. Помоги. Минхо вскинул брови. Слово «прошу» резануло воздух — не как мольба, а как ультиматум. — Чан не будет против, — Чанбин сжал челюсть. — Чёрт, я правда прошу тебя. Минхо молча скрестил руки. Несколько секунд — и всё же подошёл ближе. Его взгляд скользнул по Сынмину, и тот, словно обожжённый, отступил на шаг, сжавшись. Чанбин расстегнул рубашку Кима. Медленно, осторожно — и даже Минхо, привыкший ко многому, на секунду побледнел. Гной сочился из повязки, ткань прилипла к коже. Плечо было багровым и опухшим. Кима трясло. — Чёрт… — выдохнул Минхо. — Он даже не чувствует, — тихо сказал Чанбин. — Привык. Минхо перевёл взгляд на Сынмина — тот старался ни на кого не смотреть. Его пальцы дрожали, но не от холода. — Ему нужен врач. Настоящий. — Мы не можем в больницу. — Настолько всё плохо? — Думаешь, я бы пришёл сюда просить тебя, если бы можно было иначе? Минхо вскинул брови и краем губ усмехнулся — не от веселья, а от того, насколько по-человечески абсурдной выглядела ситуация. — Ты знаешь, где есть пустая комната. Пойдём. Сынмин не двинулся сразу. Только когда Чанбин коснулся его спины — мягко, почти невесомо подтолкнул к дому, — он сделал первый шаг.

***

Комната была светлой и простой: чистое бельё, окно с видом на лес. Здесь пахло не жизнью, а покоем. Ни запаха дешёвого лосьона, ни феромонов, ни пота чужих рук — только воздух. Свободный. Непривычный. Сынмин вдыхал его так, будто учился этому заново. Минхо достал из шкафа аккуратно сложенную пижаму — мягкую, слегка выцветшую. — Ванная там. Если сможешь — сам. Если нет — зови, я помогу. Но сначала мне нужно поговорить… с ним. Он не смотрел на Сынмина — просто вышел. Дверь за ним закрылась, и в ту же секунду комната наполнилась тишиной. Глубокой, странной. Будто вместе с этим звуком исчез последний кусочек реальности. Сынмин опустился на край кровати. Матрас прогнулся. Он уставился на свои руки — костлявые, с ободранной кожей на костяшках, словно чужие. Он не понимал, зачем он здесь. Зачем его вообще вытащили.

***

Чанбин сидел на кухне, уставившись в стену, будто пытался найти в ней ответы. — Где все? — спросил он без выражения. — Будут после обеда, — ответил Минхо, облокотившись о дверной косяк. Он выглядел уставшим, но в голосе звучала твёрдость. Последние недели изменили его: он больше не убегал. Теперь он знал, ради чего живёт — чтобы защищать. — А куда поехали? — Не твоё дело, — отрезал Минхо. — Лучше поговорим о том, что касается тебя. Раз ты здесь — подчиняешься моим правилам. Он оттолкнулся от косяка и шагнул внутрь, тяжело глядя на Чанбина: — Первое: ты покупаешь триста порций пудинга. Я теряю заказ из-за того, что теперь вожусь с твоим… с ним. Мне нужны эти деньги. — Ясно, — кивнул Чанбин. — Второе: сейчас поедешь за доктором Хо. Я скину адрес. Заплатишь столько, сколько он скажет. Здесь нужны не компрессы и настойки, а антибиотики, анализы крови — всё серьёзно. Он держит язык за зубами. — Хорошо. — И последнее, — Минхо шагнул ближе, — если я хоть раз увижу, что ты поднимаешь руку на младших или хоть словом их прижмёшь, — я не Чан. Я выкину тебя отсюда лично. — Смотри-ка, каким стал резким, — хмыкнул Чанбин. — Не в твоём положении злить меня, — сухо ответил Минхо. — А теперь — в машину. Твой врач не будет ждать. Чанбин молча поднялся, достал бумажник и бросил на стол пачку купюр. Этого хватило бы на шестьсот порций — если не больше. Минхо скривился: — Деньгами не разбрасывайся. Тебе ещё платить доктору. — Не беспокойся, сладкий, — усмехнулся Чанбин. — На всё хватит.

***

Когда Сынмин вышел из ванной — чистый, в мягких пижамных штанах и кофте от того же комплекта, накинутой на плечи, — Минхо уже ждал в комнате. Надеть футболку он не смог: поднять руку было слишком больно. На полу стояла старая пластиковая коробка с аптечкой, куда было набросано всё вперемешку: от обезболивающих до антибиотиков, от перекиси до препаратов, которыми Минхо лечил приболевших телят. — Ложись, головой сюда, — спокойно скомандовал он. — Я застелил кровать, так что можешь не переживать, если испачкаешь. Сынмин замер, уставившись на хрустящую клеёнку поверх чистой простыни. Простыня казалась слишком белой, слишком свежей — такой, на которой не умирают. Он всё равно лёг. Не потому, что доверял — просто потому, что не было сил не лечь. Если уж решил — то до конца. — Скоро приедет доктор, — сказал Минхо. — Нельзя! — Сынмин резко попытался приподняться, но тут же дёрнулся от боли. — Этот не проболтается, — хмыкнул Минхо. — Расслабься и дай нам помочь. Иначе сдохнешь и пойдёшь в компост. — Хорошо… — пробормотал Сынмин. — Можно вопрос? — Давай. — На ферме есть свиньи? — Нет. А что? — Просто… стало интересно. Повисла тишина. Минхо медленно поднял голову от коробки и несколько секунд смотрел на него. Потом тихо, почти удивлённо сказал: — Свиней тут точно нет. — Понятно… — Сынмин выдохнул. Уголки губ дёрнулись — не в улыбке, а в гримасе. Будто вопрос был смешным, хотя на самом деле он всё ещё не знал, оставят ли его здесь — живым. Из приоткрытого окна донёсся гул приближающейся машины. Минхо уже было обрадовался, но по звуку понял: это вернулся Чан с младшими, а не доктор. Он вздохнул и поднялся. — Сейчас вернусь, — сказал Минхо, уже у дверей. — Только предупрежу остальных, что ты у нас в гостях. Доктор Хо вот-вот будет. Скоро тебе станет легче. Он бросил Сынмину одну из своих самых беззаботно-очаровательных улыбок — почти слишком тёплую для этой ситуации — и вышел, исчезнув за дверью. Минхо быстро спустился по лестнице. Его шаги — уверенные, лёгкие — отражали то странное тепло, что поселилось в груди: тепло от дома, от тех, кто в нём. — Как ты, Хорёчек? — спросил он, подойдя к Хенни. Его губы коснулись макушки — жест лёгкий, почти неуловимый, но от него у омеги дрогнули ресницы. — Всё хорошо, — Хенни кивнул. Он впервые покинул ферму и ездил помогать развозить заказы. Заодно они заехали купить ему немного одежды и новые кеды. Минхо перевёл взгляд на Чана и чуть качнул головой в сторону кухни. — У нас… гости. Чанбин привёз… подарок, так сказать. Такое словами трудно описать. — Я чувствую, — нахмурился Чан. — Сначала подумал, что мне кажется, но… — он снова принюхался, и губы его дрогнули. — Чёрт. Что за— — Всё очень плохо, — спокойно, но жёстко прервал его Минхо. — Я вызвал доктора Хо. Держи младших внизу и, возможно, попрошу Ликси подняться — у него есть опыт, может пригодиться. Подробности, если захочешь, спроси у брата. А я пошёл. Он ещё раз бросил на Хенни долгий, наполненный нежностью взгляд и повернулся к лестнице. Подниматься было тяжело — не физически, а морально. День обещал быть долгим. Снова. Чанбин вошёл в кухню и без сил опустился на стул рядом с братом. Приложил ладонь к вискам, будто пытаясь сдержать пульсирующую боль. — Можешь не спрашивать? Хотя бы пока. Чан поднял бровь и усмехнулся в кружку: — Ты мне это говоришь? Он поставил перед братом чашку с горячим — запах был невнятный, травяной. Чанбин сделал глоток. Ни вкуса, ни тепла — будто в тумане. — Я проебался, — хрипло сказал он, — по всем фронтам. — Я заметил, — Чан вздохнул. — Ложись. Моя комната свободна. Тебе бы хотя бы на пару часов вырубиться. — Блядь… — Чанбин потёр лицо, будто хотел стереть с себя всё — грязь, вину, усталость. — Я… — Если есть что-то, что мне нужно знать прямо сейчас — говори. Остальное потом. У нас тут, похоже, не на пару дней проблема. — Доктор, которого мне дал Минхо… — Чанбин закатил глаза. — Бля, он же коновал. От него воняет, как от старого самогонного аппарата. — Он ветеринар. Сейчас — да. Но я ему доверяю, — спокойно сказал Чан, глядя в окно. — Иди спать, — добавил он мягко, без нажима. — Потом обсудим. Всё обсудим. Всё равно ты сейчас ничего не можешь сделать. Он толкнул брата в плечо — не грубо, но настойчиво.

***

Доктор Хо вошёл, не стуча. От него тянуло перегаром, пылью старого сарая и чем-то едким, резким — смесью пепла, гнилой земли, травяного отвара и табака, который он, похоже, жевал вместо завтрака. Но в руках у него был аккуратный металлический кейс с защёлкой, а движения — быстрые и точные. Пальцы тонкие, в мозолях. Пахло от него так, что даже омежий жар Сынмина поблёк. Он бросил взгляд на лежащего Сынмина. Тот не шевелился — полуобнажённый, с истерзанным плечом, на клеёнке, как на убой. Из раны — вспухшей, багрово-жёлтой — сочился тусклый гной. — Так, — сказал Хо. Ни «здравствуйте», ни вопросов. Только взгляд на Минхо. — Держать будешь? — Буду. — Хорошо. Без капельницы пока. Сначала — грязь выпустить. Он не стал надевать маску. Только протёр руки спиртом и натянул одноразовые перчатки. Поднёс к носу банку с раствором — хмуро кивнул. — Дерьмо, конечно. Но сгодится. Он подошёл и сел. Не глядя, достал длинную одноразовую иглу — скорее ветеринарную, чем медицинскую — и вогнал её в тёплую, гниющую плоть, будто вскрывал консервную банку. Из-под кожи брызнуло. Не кровь — грязь. Слизисто-жёлтая, вязкая, с тухлым запахом. Гной выплеснулся на клеёнку. Сынмин тихо захрипел, выгнулся, но Минхо уже сжал его плечо, придавив к матрасу. — Потерпи, — глухо сказал он. — Это нужно. Хо выжимал рану, как вытаскивают змей из норы. Казалось, он выходит из самого сердца. Воздух в комнате сгустился, стал тяжёлым. — Погано сидело, — буркнул Хо, промывая рану шприцем и швыряя окровавленную салфетку в ведро. — Глубоко. Минхо чувствовал, как Сынмин дрожит. Но тот не плакал — только сжимал зубы так крепко, что, казалось, хрустела челюсть. — Дыши, — прошептал Минхо. — Всё. Ещё немного. Потом — лекарство. Хо уже доставал шприц с мутно-жёлтым раствором. — Антибиотики. Не для коров, не бойся. Тебе подойдёт. Он резко вколол иглу. Сынмин дёрнулся и застонал. Воздух вырвался из него, как из лопнувшего воздушного шарика. Затем доктор Хо перевязал рану и поставил капельницу. Хо отступил, снял перчатки и вытер лоб. — Ещё завтра и послезавтра это колоть. Потом — по состоянию. Ещё на две недели вот это купишь — как обычно, в городе, скажи, что от меня. — Доктор Хо бросил на стол у окна мятый клочок бумаги с названием лекарства. — Жить будет. Пока. Только наблюдать. И кормить. И пусть спит сколько сможет. — Я сделаю, — сказал Минхо. — Спасибо. Хо хмыкнул, будто не услышал. Закрывая кейс, пробормотал: — Выживает не тот, кого спасают. А тот, кто сам не даёт себе сдохнуть. Завтра можешь начать давать свои отвары, но с компрессами подожди ещё пару дней. Минхо кивнул, отмечая про себя график лекарств и отваров. Хо ушёл, оставив за собой шлейф вони. Минхо подошёл ближе. Положил прохладный компресс на лоб Сынмина. Тот не открыл глаз, но дыхание стало ровнее. — Всё, — тихо сказал Минхо. — Вроде справились. Ты теперь с нами. Сынмин не ответил. Но пальцы, сжимавшие простыню, дрогнули.

***

Чанбин зашёл в комнату, где лежал Сынмин. Полумрак, влажный воздух, настойчивый запах лекарств, бинтов и вываренных трав. В углу на табурете — таз с мутной водой, рядом свисает мокрое полотенце. Комната казалась клеткой, в которой держали хрупкую, изломанную жизнь. Сынмин лежал на простыне, белее которой была только его кожа. Под глазами — тени, волосы мокрые от пота, губы — треснувшие, обветренные. Из капельницы ритмично падали капли. Он не смотрел на Чанбина — только дыхание, неглубокое и болезненное, выдавало, что он ещё здесь. Ещё жив. Чанбин присел на край кровати. Сначала просто смотрел. Потом не сдержался — наклонился ближе. — Как ты? — голос звучал непривычно тихо, почти неуверенно. Ким едва заметно улыбнулся — не губами, глазами: влажными, тусклыми. Он не произнёс ни слова. Да и не нужно было — всё было написано на его теле. Чанбин аккуратно откинул край одеяла. Под ним — бинты, много бинтов. Они пересекались на груди, плечах, боках, словно кто-то пытался этим марлевым крестом склеить распадающееся тело. Он положил ладонь на впалый живот — осторожно, но всё равно почувствовал, как под кожей дрогнули мышцы. Запах был сладковатый, густой, тягучий — омежий, чистая уязвимость. Это был крик тела: «я жив, но мне больно». Он щекотал ноздри, плавился в сознании, вызывая первобытное желание прижать, удержать, впиться зубами, оставить метку — и уничтожить остатки сопротивления. Чанбин шумно втянул воздух и сжал кулаки. Он чувствовал страх — физически: как сопротивление под кожей Сынмина, как дрожь, как ужас в расширенных зрачках. Они смотрели друг на друга — как змея и кролик. Один знал, что может. Другой — что не может. Даже если бы у Сынмина были силы, он не смог бы сказать «нет». Его купили. А у вещи нет права на отказ. Дверь открылась с резким хлопком. Чан вошёл, и его тяжёлый, мшистый запах альфы прокатился по комнате волной. У Сынмина дёрнулась грудь. Он вжал голову в подушку. Только не вдвоём. Только не сейчас. Пожалуйста. У него нет сил — ни принять, ни пережить. — Младшие испугались того, что тут происходит, — Чан говорил спокойно, но в голосе звенело напряжение. — Они чувствуют ужас омеги. — Здесь не происходит ничего плохого, — заговорил Чанбин. Его голос будто царапал горло. — Я зашёл узнать, как он себя чувствует… — Ты думаешь, мы не чувствуем, как ты давишь на него? Как сильно ты его хочешь? — Здесь ничего не происходит, — твердил Чанбин. Слова вылетали глухо, автоматически. — Только потому, что я вошёл. Ты правда считаешь, что согласие выглядит так? Посмотри в эти глаза. Я не позволю тебе насиловать кого-либо в моём доме. Чан подошёл ближе. Его взгляд был холодным. — Малыш, ты хочешь, чтобы я ушёл? Сынмин моргнул, губы дрогнули. Он с трудом сглотнул и выдавил: — Всё хорошо… Он может… он может делать со мной всё, что захочет. Никто в комнате не поверил его словам. — Пожалуйста, выйди и остынь, — голос Чана стал твёрже. — Я серьёзно прошу тебя уйти. Чанбин смотрел на него, будто не понимал, что слышит. Его руки всё ещё лежали на теле Сынмина. Секунда. Другая. Потом — с усилием, почти рывком — он отстранился и вышел. Хлопнула дверь. Сынмин смотрел в потолок. — Зачем ты это сделал? — голос дрожал. — Зачем… он уйдёт… он меня бросит… Я бы потерпел… он никогда не был по-настоящему жесток ко мне… Слёзы стекали по вискам. Он не выл, не плакал вслух — просто слёзы текли. Он терял себя по капле. — Он вернётся. — Я бы смог… — Сынмин уткнулся в простыню. — Ты не дал мне даже побыть для него тёплой дыркой… Молчание стало тяжелее воздуха. Даже листья за окном замерли. — Если бы он к тебе так относился, — тихо сказал Чан, — он бы не привёл тебя сюда. Он бы не стал лечить тебя. Он вернётся. Просто сейчас тебе нельзя принимать альфу — иначе организм не справится. Всё, что в тебе есть… должно выйти. Это заберёт много сил. Но потом станет легче. Обещаю. Сынмин молчал. Он не верил. Не мог. Дверь открылась. Кто-то вошёл. Уже неважно кто. — Уйди, — Джисон подошёл к Чану. Его голос был глухим, но твёрдым. — Ты его пугаешь. Любой альфа пугает и путает его. Выйди, пожалуйста. Чан кивнул и ушёл, даже не обернувшись. Лицо у него было каменным. Только сжатые кулаки выдавали напряжение. Снаружи завёлся мотор — и Чанбин уехал.

***

Теперь за Сынмином ухаживали только младшие. Мягкие руки, приглушённые запахи, тёплая вода. Они обтирали его тело, меняли повязки, поддерживали, когда он, дрожа, пытался дойти до туалета. Минхо заглядывал — ставил уколы, измерял температуру, проверял, что всё идёт как надо, — и сразу уходил. Он не мог долго находиться в этой комнате. Феликс… тот просто молчал. Его разрывало изнутри от запаха чужого омеги, но он держался и продолжал помогать. Он не понимал, как вообще можно выжить в таком состоянии. Он видел травмы Хорька, срывы Джисона, когда тот только появился, но то, что было с Сынмином, — было иным. Чан и Минхо догадывались, откуда Чанбин привёл Сынмина. Минхо в прежней стае не допускали до подобных «развлечений», но он примерно понимал, как устроен этот мир. Чан знал больше. Он пару раз бывал в таких местах за компанию, когда ещё жил в городе. Он знал эту смесь — запах дешёвых духов, феромонов и насилия. Запах, похожий на тот, что исходил от Сынмина.