Море

***

Закончив утренние дела, Чан собрал перекус и пошёл за Феликсом. Тот сопротивлялся, но всё же отложил всё и пошёл за Чаном. Они не сказали, куда едут, — просто сказали не ждать их до вечера. Чан вывел машину за ворота. — Куда едем? — К морю. — Но куда? Там много мест же… — Какая разница? Просто едем, а там решим. — Хорошо. Феликс включил музыку и откинулся на сиденье. Мимо тянулись поля и пролесок, залитые утренним солнцем. Воздух за окном был свежим, пахло ещё не успевшей высохнуть росой и прелой листвой. Феликс приоткрыл окно — ветер тут же ворвался в салон, взъерошил его светлые волосы, принёс запах нагретой земли и далёкой воды. Он вдохнул глубже, чувствуя, как напряжение в плечах понемногу отпускает. — Давно мы вот так никуда не ездили. Может быть… Да… туда… — Куда? — оживился Феликс. — Сюрприз. Дорога тянулась через пролесок, пока они не выехали на трассу в сторону города, проехали ещё минут двадцать мимо кафе, куда поставляли сыр, и покатили дальше. За окнами уже не было ни полей, ни леса — только небо, огромное, бледно-голубое, и где-то вдалеке угадывалась полоса воды, ещё не видимая, но уже угадываемая по особенному, чуть солоноватому ветру. — Так куда мы? — К морю же… — Хорошо. — Ты же сам вчера сказал, что скучаешь по дороге. — Только не говори, что мы бросили ферму и сбежали… — А ты этого хочешь? Феликс задумался, а потом замотал головой. — Нет. Точно нет… — Тогда едем гулять. Они свернули и вскоре подъехали к пирсу. Хоть ещё не начался сезон, там уже продавали мороженое, солёные крендельки, дети катались на каруселях, а взрослые прогуливались. Пахло жареным миндалём, сладкой ватой и морем — тем особенным, чуть йодистым запахом, от которого кружилась голова и хотелось дышать глубже. Ветер с воды трепал навесы киосков, заставляя их хлопать, и гнал по набережной лёгкую позёмку из песчинок. — И зачем мы тут? — Это же очевидно. Есть мороженое и кататься на каруселях. — Они же детские… — А когда ты катался в последний раз? — Ммм… никогда? Я на лошади катался… живой… — Тогда пошли. — Но это для детей же… — Пошли, я договорюсь. Феликс мрачно вылез из машины, и они пошли к каруселям. Было немноголюдно, и одна карусель стояла пустой. Мелодия призывно играла, лампочки мигали. Из киоска пахло попкорном. — Это глупо… — Феликс цеплялся за руку Чана. — Пошли. Просто пара кругов… ради меня. — Только ради тебя. Красно-белый шатёр над каруселью, разноцветные деревянные лошадки и наконец карета — розовая, в блёстках и позолоченными завитками. — Нет. Точно нет. — Мы слишком большие для лошадок. — Нет. — Пойдём. Чан настойчиво, но нежно подвёл Феликса к карете. — Я… Это для детей… — Просто пара кругов. Феликс сел в карету. Он недовольно смотрел на Чана, сложив руки на груди. — Тебе понравится. — Невозможно. Музыка заиграла, и карусель двинулась. Цветные лошадки, лампочки, детская заедающая мелодия и эта глупая карета. К концу первого круга Феликс улыбнулся. Чан довольно сидел напротив него. Ещё один круг — и Феликс легко рассмеялся. — Хорошо. Хватит. — Нееет, ещё один круг. — Чан сам смеялся. В этой детской карусели была какая-то магия. Феликс запрокинул голову и смотрел на лампочки под красно-белым куполом, чувствуя, как солёный ветер с моря касался его лица. Карусель остановилась. Феликс спрыгнул первым, всё ещё улыбаясь, и потянул Чана за рукав к пирсу. Доски поскрипывали под ногами, где-то внизу плескалась вода. Они сели на самый край, свесив ноги. Феликс сунул руку в пакет с попкорном, потом откусил от мороженого Чана — ванильное, в хрустящей глазури. Солёный бриз трепал их волосы, приносил крики чаек и далёкие гудки кораблей. Вода переливалась на солнце, и на горизонте маячил одинокий корабль. Феликс прикрыл глаза, вдыхая полной грудью — пахло свободой, пахло тем самым «потом», о котором они говорили у костра. Но сейчас это не пугало. — Спасибо, — тихо сказал он. — Тебе нравится? — Дурацкая карусель... — Феликс закатил глаза, но в голосе не было злости. Хрустнул попкорном. — И море... и это... всё. Давно я так не смеялся. Не помню даже, когда. Чан не ответил. Только крепче сжал его ладонь. Они сидели, жуя попкорн, облизывая мороженое, слушая чаек. Феликс откинул голову и закрыл глаза. Ветер трепал его светлые волосы, запутывал их, бросал на лицо, но он не убирал. Ему нравилось это ощущение — быть частью ветра, быть здесь, сейчас, без мыслей о ферме, о заказах. Только море, попкорн и Чан рядом. На обратном пути они почти не говорили. Феликс смотрел на дорогу, на поля, на небо, которое темнело с каждой минутой. В голове всё ещё шумел морской ветер, и в этом шуме было что-то успокаивающее. Дом встретил их запахом ужина и голосами. Кто-то смеялся, кто-то перебирал посуду. Жизнь текла своим чередом. Феликс вошёл на кухню. Минхо мешал что-то в кастрюле, не оборачиваясь. Джисон сидел на стуле, поджав ноги, и чистил яблоко длинной спиралью. — Как море? — спросил Минхо. — Солёное, — Феликс усмехнулся и стянул куртку. — И карусель была розовая. Джисон поднял бровь, отправил яблочную спираль в рот. — Ты? На карусели? — Не я, — Феликс кивнул в сторону двери, где появился Чан. — Мы. Джисон хмыкнул. — Хо, мне это тоже нужно.

***

Прошло уже несколько недель с тех пор, как Сынмин появился на ферме. Ужин подходил к концу. На кухне оставались только младшие. В комнате пахло тушёным мясом и свежеиспечённым хлебом. За окном медленно загорались звёзды. Хенни ковырялся в тарелке, лениво поглядывая в окно. Джисон оживлённо болтал, что-то показывая руками. Феликс, как всегда, ел молча. Сынмин встал. Резко, почти дерзко. Хотел уйти. — Это правда? — вдруг спросил Джисон. — Он нашёл тебя в борделе? Мы много чего про тебя слышали, но нам никто ничего нормально не объяснил. А ты уже достаточно окреп, чтобы с нами поговорить. Тишина. Только звякнула вилка, выскользнувшая из рук Хенни. — Так, — ответил Сынмин. Прямо. Без эмоций. — Ладно, — Феликс сглотнул. — Буду честен. Мы все гадаем… почему именно ты. — Потому что я мусор? — Нет… — он замялся. — Просто… Он ведь… Чанбин всегда выбирает лучшее. Он всегда перебирает тут чашки, пока не найдёт идеальную себе — без трещин, без сколов. Машина сверкает, ботинки — будто с витрины. А тут — ты. Красивый, но больной. Испуганный. Не особо живой. — Он меня тоже пугал. Когда я ещё не был в стае, загнал в угол, повалил на кровать. Я думал — всё. Он сделает… что-то. Но он просто смотрел, ждал. Ему нравился мой страх, — пробормотал Хенни. — Но я правда боялся. — Мне он тоже ничего не сделал, хотя много чего было, — вдруг фыркнул Джисон. — Вы считаете его опасным? — тихо спросил Сынмин. — Нет, — ответил Феликс. — Он… другой. Он заботится. Он привозил тебе лекарства, звонит каждый день, узнаёт, как ты. Просто он… Сынмин молчал. Не знал, что чувствовать. — Он привозил лекарства? Звонил? — Да. Но, видимо, не хотел, чтобы ты знал. Он заплатил врачу и… Наступила тишина. Потом Сынмин выдохнул, глядя в стол. — Я попал в бордель в шестнадцать. Не спрашивайте как. Можете не верить, но работы там хватало. Был официантом, убирал комнаты, готовил. Танцевал. Не так, как вы думаете — экзотически, да, но… Я пытался быть полезным. — Сынмин немного помолчал. — Я никогда не продавал себя. Он — Чанбин — никогда не покупал меня. Последний раз… меня просто отдали. На убой. На корм. Он сказал, что отдаст на корм свиньям, а привез сюда. Просто так… забрал меня оттуда. Просто так. — Сынмин рассмеялся. — Если бы трахался за деньги, жил бы лучше или помер быстрее. А так... Он поднялся, потянулся, плечи хрустнули. — Я хочу кое-что показать. Сынмин отодвинул стул и медленно встал, словно старик, не юноша. Кости хрустнули, и футболка, чуть великоватая, соскользнула с плеча, оголив болезненно торчащую ключицу. Он встал в просвете между столом и плитой — лампа над раковиной отбрасывала мягкий свет, словно на маленькую сцену, отделённую от всего остального мира. Он не сказал ни слова. Просто закрыл глаза, будто сосредоточился на чём-то, что было только внутри него. Грудь приподнялась от вздоха — тонкая, в рубцах. И он начал двигаться. Сначала — почти незаметно. Пальцы дрожали. Руки пошли вверх, но одна повисла наполовину — боль не дала. Он не застонал. Просто продолжил, изменив позу. Прогнул спину и медленно покачал бёдрами, будто вспоминал забытый язык. Движения были неуверенными, но в них уже жила странная магия. Не страсть, а искренность. — Чёрт… — прошептал Феликс, застыв с куском хлеба в руке. Сынмин усмехнулся краешком рта и, не открывая глаз, чуть приподнял футболку, обнажая живот — впалый, без былой округлости, но всё ещё красивый. Его кожа была тонкой, как пергамент. Но он не скрывал этого. Он показывал, каким он стал — и каким был. Он начал танцевать сильнее — бёдра описывали круги, восьмёрки, волны, будто в теле зазвучала музыка, которую слышал только он. Живот волновался, будто вода. Одна рука повисла, вторая скользнула к бедру, а потом вверх по рёбрам. Он жил этим движением. Даже когда развернулся спиной и показал, как умеет работать тазом. Это было красиво. Без монеток, без музыки, но в каждом резком толчке и мягком изгибе читался навык. Это был танец живота. Медленные, текучие движения, где каждая мышца хоть и болела, но говорила: «я помню». Джисон отложил вилку. Хенни замер, глаза расширились — он впервые видел что-то такое. — Вот этим… — Сынмин выдохнул, обернувшись. — …этим я и зарабатывал, когда мы встретились. Я был одним из худших. Потому что зрителям нужно было другое. Он сел обратно, тяжело опускаясь. Вдохнул и улыбнулся впервые по-настоящему. Его улыбка была горькой и мягкой, как солнце в ноябре. — Когда-то я встретил омегу. Наставника. У него было… испорченное лицо. Бывший артист. Он работал на кухне. Я убирал посуду — и мы как-то разговорились. Он сказал, что мне не выжить, если я не научусь… удивлять. И показал первые движения. Не для клиентов... И я… запомнил. Хоть что-то, что чувствуется как моё. Он учил меня в перерывах, а потом я уже сам пробовал. Джисон сидел с открытым ртом. — Теперь я понимаю, почему он на тебя запал, — тихо сказал Феликс. Сынмин покраснел. Глаза его стали влажными, но он отвернулся, делая вид, что потянулся за стаканом. — Я… просто старался. Это единственное, что у меня получалось. — А мы даже не знали, — хрипло выдохнул Джисон. — И теперь мне так стыдно. Я думал, ты… ну, просто один из. — Я и есть. Один из. Но не повезло, или мне повезло — я уже не знаю. Меня вытащили. И пусть я не знаю зачем — я пытаюсь быть благодарным. Просто… благодарным. Он снова улыбнулся.

***

В спальне было полумрачно. Только ночник на тумбочке отбрасывал тёплое пятно света, скользя по покрывалу и подрагивающим шторам. Джисон лежал на животе, уткнувшись носом в подушку, волосы разбросаны по плечам. Хенни сидел у изножья, щёлкал пальцами по краю одеяла. В дверь мягко постучали. — Я, — прошептал Феликс. — Можно? — Заходи, — отозвался Хенни первым. Феликс прошёл, прижал дверь и скользнул в кровать к Джисону. Подтянул колени к груди. Помолчал. — Не могу спать. Всё думаю… — Про него? — спросил Джисон, не открывая глаз. — Про нас. Про него. Про то, как всё изменилось. Повисла пауза. Только глухое дыхание, и где-то в коридоре тикали старые часы. — Он странный, — тихо сказал Хенни. — Как будто раньше всего боится. Но когда он танцевал… я не знал, что так можно… — Он меня бесит, но вы оба меня бесили ещё больше, — добавил Феликс. — Он сильный. Я бы так не смог… Я бы свернулся клубком и не вывез. — Он смог, потому что ему некуда больше, — сказал Джисон. Голос был уставшим. — Но знаешь, что страшно? — Что? — Что он не видит в себе ничего хорошего. Что он реально верит: он дырка, ненужный… А это… — он повернулся на бок, глядя на Хенни, потом на Феликса, — это разрушает. Хенни молчал. Потом вдруг прошептал: — А если он останется, и Чанбин вернётся… ты сможешь? Смотреть на них? Феликс отвёл взгляд. — Наверное. Я… — А ты, Джисон, что думаешь? — спросил Хенни. Джисон пожал плечами. — Я не знаю. Но если такой, как Чанбин, может быть к нему добрым, может, не всё так плохо. Снова тишина. — Он вечно сидит в углу и смотрит. И я всё думаю — может, надо подвинуться? — тихо сказал Феликс. Хенни кивнул. — А может, не подвинуться, а просто положить что-то рядом. И не трогать. Пока сам не попросит. Как ты приручал того енота. — Вот и сделаем так, — Джисон зевнул. — Ликс, иди к себе. Завтра в сыроварню на рассвете. Феликс усмехнулся. — Ага. Он встал, поправил плед на ногах у Хенни. Потом коснулся плеча Джисона. — Спасибо. — За что? — За то, что можно говорить вслух. Хенни потянулся и обнял его за талию. Молча. Коротко. Тепло. Феликс вышел. Хенни долго смотрел на закрытую дверь. Потом повернулся к Джисону, который уже почти спал, и тихо сказал: — Сынмин, кажется, боится, что мы его не примем. Джисон не открыл глаз, но ответил: — Примем. Мы же приняли тебя. Хенни усмехнулся, укутался в одеяло и закрыл глаза. А в комнате остались только тишина, ночь и два омеги, которые вдруг стали взрослее. И добрее.

***

В следующие дни Феликс ловил себя на том, что улыбается без причины. Чан замечал, но молчал только иногда сжимал его руку на ходу, когда они шли к хлеву. Море осталось в памяти солёным вкусом и ветром в волосах. Дни тянулись ровно, как нитка за иголкой. Утром сыроварня, днём возня с козами, вечером чай и старые фильмы. Сынмин понемногу оживал. Не сразу сначала просто перестал вздрагивать от каждого шороха. Потом начал выходить к завтраку сам, не дожидаясь, пока его позовут. Минхо ставил перед ним тарелку, не спрашивая, хочет ли он есть. Сынмин ел. Молча. Но уже без того отчаянного усилия, с которым он отправлял в рот каждый кусок в первые дни.