VII. Чудовище

      Элизабет ощутила его появление раньше, чем увидела. Ловко лавируя между прохожими, она выскользнула из людского потока и скрылась в боковом переулке, найдя прибежище в укромной тени. Остановившись у самого угла, медленно обернулась и окинула взглядом оживленную улицу, утопавшую в вязком предзакатном свете. Солнце пробивалось сквозь пыльный воздух, ложась на плечи и головы прохожих, подчеркивая неспешный ритм их шагов и ту повседневную уверенность, с которой они провожали уходящий день. Хотела бы и она раствориться в этом покое, стать частью устойчивой, безмятежной жизни Калидума, хотя бы на миг забыть о страхе и напряжении, об угрозе со стороны гвардии Неопалимых, неотступно следовавшей за ней повсюду. Им не нужно было торопиться: они действовали с холодной, безучастной настойчивостью охотников, знающих, что цель все равно окажется в нужном месте в нужное время. И теперь это место было здесь, а время уже наступило.       Она почувствовала появление элавира как внезапный прилив холода, стремительно разлившийся прямо под кожей. В теле что-то дрогнуло, дыхание сбилось, пальцы онемели, а сердце отозвалось резким, неровным толчком, будто инстинкт опередил разум и попытался предупредить: он находился где-то рядом. И все же она была не единственной, кто это ощутил. Для обычных жителей Калидума ничего не изменилось. Люди как шли, погруженные в собственные мысли и проблемы, так и продолжали идти. Однако на границе реальности, в том глубинном слое, недоступном слуху смертных, раздалось искаженное эхо — приглушенный хлопок. Импульс пронесся по пространству, как трещина по стеклу, подав Неопалимым поблизости недвусмысленное предупреждение: там, где раздался этот хлопок, несомненно, пряталась и она.       — Боже мой! Что с вами? Вам плохо? — Женский голос прорезал шум улицы с такой резкостью, что Элизабет даже не потребовалось искать, откуда он донесся: взгляд сам наткнулся на темную форму эмиссара и на юношу, облаченного в нее.       Он стоял в центре улицы, заслоняя лицо от света рукой, словно все вокруг показалось ему слишком ярким и настоящим. В его позе читалась растерянность, напряженная попытка удержаться в мире, которому он не принадлежал. Прохожие бросали короткие взгляды: кто-то — сочувственные, но в основном — равнодушные. Появление элавиров было привычным зрелищем для калидумцев. Единственное, что вызывало недоумение, — странное замешательство, с которым этот элавир вернулся домой, но и оно легко поддавалось объяснению: вероятно, он просто еще не привык к переходам.       Элизабет не двигалась. Она затаилась в тени, следя за юношей с сосредоточенностью, в которой угадывалась тревога. Один неосторожный жест мог нарушить зыбкую грань между настоящим и тем, что должно было случиться дальше. Он ее не замечал. Пока что. Все его внимание было поглощено самой реальностью, к которой он оказался не готов. Когда он наконец пришел в себя, то сразу начал оглядываться. Взгляд метался, выхватывая силуэты и лица. Он искал. И Элизабет знала кого — ее, причину, по которой он попал сюда, в Калидум.       Он был не первым и вряд ли будет последним. Больше часа ее сознание разрывали отголоски чужих воспоминаний. Зная природу своих приступов, Элизабет умела распознавать следы вмешательства той части себя, что была подвержена неизлечимому недугу. Каждая вспышка означала очередной захват. Чудовище, составлявшее ее суть, вторгалось в новую душу, переворачивая все внутри нее вверх дном, а затем выныривало обратно, сбрасывая с себя остатки образов и голосов. Именно эти образы Элизабет и улавливала. Иногда это были обрывки фраз, доносившиеся из ниоткуда, иногда — миражи перед глазами. Стоило моргнуть, как в темноте вспыхивало какое-нибудь место — видение настолько незапоминающееся, насколько мимолетное.       Появление элавира — реального, живого — застало девушку врасплох. Хотя она и привыкла к отголоскам, редкий захват заканчивался таким образом. Означать это могло только одно: юноша оказался здесь, потому что чудовище впустило его внутрь, а не прорвалось в чертоги его собственной души. Девушка не знала, чем это могло быть вызвано. Имея связь с чудовищем, она его все-таки не контролировала. То, что происходило там, в Метрополе, снаружи, едва ли пересекалось с жизнью, которую Элизабет вела здесь, в Калидуме. Поэтому сейчас, глядя на юношу, она могла только гадать, что именно привело его сюда.       Их взгляды пересеклись неожиданно. Элавир заметил ее, стоявшую в начале переулка, почти неразличимую в тени, и сразу узнал. Он застыл, не сделав и шага. Взгляд заострился, словно в тот миг весь мир вокруг него сжался до одной-единственной фигуры — до нее, до тех глаз, что смотрели на него в ответ с настороженным вниманием, запоминая каждую деталь.       Свет скользнул по его лицу, выхватив резкие, упрямые черты: высокие скулы, чуть вздернутые брови, сухие губы и напряженную линию челюсти, выдававшую привычку держать себя в руках, выработанную не по собственному желанию. В его лице не было ни мягкости, ни грубости. Оно выглядело собранным, вырезанным усилием воли, сдержанным и застывшим, как у человека, который слишком рано понял, что чувство можно показать только в крайнем случае. Темные, если не совсем черные, глаза смотрели сосредоточенно, с той тревожной глубиной, в которой пряталось больше, чем он сам, возможно, осознавал. Прямые темные волосы спадали небрежными прядями на виски и шею, обрамляя лицо и придавая ему непринужденную, естественную красоту, в которой угадывалось благородное происхождение. Кем бы ни был этот элавир, его появление в Калидуме было ошибкой, пусть и совершенной не им самим, а чудовищем, впустившим его туда, где ему не следовало быть, и, как назло, именно тогда, когда это было особенно опасно.       Времени оставалось мало. Она должна была уйти, а он — исчезнуть, пока сюда не добрались Неопалимые. Элизабет накинула на голову капюшон и развернулась, оставив позади улицу, шум и элавира. Рука привычно скользнула к кинжалу, скрытому под складками плаща. Если ей и суждено было сегодня столкнуться с Неопалимыми, так просто она им не сдастся. Не теперь, когда так много было поставлено на кон.       «Когда так много было поставлено на кон», — воспоминание об этой мысли промелькнуло в голове Эллиз в тот самый момент, когда она метнула в Аллана первый нож. Вспышка белого света — эмиссар успел уклониться, и лезвие пронеслось всего в нескольких сантиметрах от его головы. Девушка хмыкнула и с молниеносной ловкостью переместилась с одного дерева на другое. Аллан даже не успел ее заметить. Когда он поднял голову, пытаясь определить направление атаки, она уже стояла за его спиной на толстой ветке, легко сохраняя равновесие и прожигая высокий силуэт немигающим взглядом. Прямо как при первой встрече.       Она его не помнила. Не узнала, когда увидела на собрании местного эмиссариата, и не вспомнила даже тогда, когда осталась с ним наедине. Все, что касалось ее прежней жизни, было окутано тайной, покрыто пеленой забвения, которую ей не суждено было развеять. Историю восьмилетней давности Эллиз знала только в самых общих чертах: из рассказов Джозефа, главы Метрополийского Эмиссариата, и по редким, спутанным воспоминаниям, всплывавшим в сознании внезапно и бессистемно. Так было и сейчас, когда в памяти неожиданно проступил образ первой встречи с Алланом — смутный, увиденный сквозь дымку, но слишком явственный, чтобы быть случайным.       Очевидно, это узнавание они разделили на двоих. Тогда, на собрании и на тренировочной площадке, он еще не осознал, кем она была. Но позже стоило вскользь упомянуть об эксперименте, в котором он участвовал, догадка сформировалась: перед ним стояла Элизабет Тремэйн. Вот только суждение это было категорически ошибочным. Она — не Элизабет, как бы они ни были похожи и как бы тесно ни связывала их судьба — одна душа, расколотая надвое.       Настоящая Элизабет Тремэйн была наследницей древнейшего и влиятельнейшего признанного рода Метрополя, дочерью Верховного Судьи. С самого детства она несла на себе груз многообещающего будущего. Но под маской безупречности скрывался внутренний изъян — невидимая трещина, расколовшая ее сознание. Общаясь с родителями девушки, Виктором и Изабеллой Тремэйн, Джозеф объяснял происходящее — приступы, провалы в памяти — тем, что в ее душе поселился Скверный инфернал, разрушительная сущность, постепенно размывавшая границы ее личности. Со временем, однако, стало ясно: так называемый Скверный инфернал не был чем-то посторонним. Он не пришел извне и не заразил Элизабет. Он был в ней с самого начала. С рождения. А может, еще раньше. Элизабет была элавиром и обладала способностью пересекать границы Омута, попадая в изолированный от других Пределов Калидум — мир, куда сознание элавиров могло возвращаться, образуя эхо. Правда, ее случай оказался уникальным. Если у большинства элавиров эхо было отражением их собственной личности, то душа Элизабет была изначально разбита на две равнозначные части. Одна жила в Метрополе как Элизабет Тремэйн. Другая, никем не признанная, неприкаянная, но живая, с самого начала находилась в Калидуме. Она была отделена от тела, но имела ту же душу и существовала параллельно как самостоятельная личность, связанная с первой невидимой нитью — тем самым чудовищем внутри.       Когда она впервые очнулась в теле юной госпожи Тремэйн в тюремной камере Метрополийского Эмиссариата, она не знала ничего: ни своего прошлого, ни причин, по которым оказалась здесь, в чужом теле и чужой жизни. Единственное, что сохранилось в памяти, — ее имя. Но и от него вскоре пришлось отказаться. Все, что она узнала о себе, открылось позже — в результате осторожных попыток Джозефа восстановить ее сознание, из обрывков воспоминаний и ощущений, возвращавшихся без причины и без логики. Иногда она вспоминала Калидум, иногда видела перед глазами резиденцию Тремэйнов, где, по словам Джозефа, ее другая версия жила в затворничестве, скрытая от высшего общества Метрополя. Сопоставляя ее видения с известными фактами, Джозеф находил множество несостыковок. То, что Эллиз вспоминала как свое, не принадлежало Элизабет, и наоборот. Картина не складывалась. В конце концов глава Метрополийского Эмиссариата был вынужден признать: Элизабет исчезла, а то, что от нее осталось, — всего лишь эхо, вырвавшееся из Калидума.       Она взяла новое имя — Эллиз Эвелайн — и начала жизнь с чистого листа. Отказалась от тщетных попыток восстановить ускользающую память и выбрала в качестве отправной точки момент пробуждения. Джозеф рассказал ей об эксперименте, в котором участвовал один из учеников академии: именно он сумел вытащить ее сознание из Калидума и внедрить в тело умирающей Элизабет Тремэйн. Понимание того, кем она стала и каким образом оказалась в Метрополе, только укрепило ее в нежелании возвращаться к жизни, которая никогда ей не принадлежала. Родители Элизабет, Виктор и Изабелла, по сути чужие ей люди, с этим решением согласились. С одной стороны, оно избавило их от угрозы разрушения семейной репутации: Эллиз очнулась в Метрополийском Эмиссариате осознанным Скверным инферналом, каким она была и в Калидуме. С другой стороны, это решение дало самой Эллиз возможность смириться с новой реальностью, в которой ей предстояло жить отныне.       Джозеф предложил ей стать эмиссаром, сделать Метрополийский Эмиссариат ее новым домом — местом, где ей были рады не только как осознанному Скверному, но и как талантливому воину. В отличие от Элизабет, выросшей среди аристократии, Эллиз приходилось бороться за выживание в Калидуме. И не с людьми, а с Неопалимыми — тем единственным фрагментом прошлой жизни, который со временем ей удалось вспомнить полноценно.       Она не была уникальной. Осознанных Скверных инферналов было много — тысячи. В Калидуме их звали Неопалимыми. Обладая силой и ловкостью одичалых Скверных, умея перемещаться, как они, и залечивать раны с той же недоступной обычным людям скоростью, Неопалимые отличались еще одной, куда более пугающей чертой — способностью распоряжаться преимуществами заражения Скверной без потери разума, отдавая себе отчет в своих действиях.       Решившись вызвать ее на поединок, Аллан явно не видел всей картины. В его памяти еще жил образ осознанного Скверного инфернала, с которым он когда-то пересекся, но он не знал, во что эти восемь лет превратили ее. Пока он заканчивал академию, а затем проходил службу в Ифескаре, она жила одними тренировками — день за днем, час за часом. И сейчас, стоя на ветке высоко над ним, она знала, что убить его не составило бы труда. Здесь и сейчас: шагнуть вперед, спрыгнуть с дерева, за долю секунды оказаться за его спиной, схватить за голову и оторвать.       Возможно, он был прав, утверждая, что служба в Ифескаре или Энкардисе закаляла так, как никогда не могла закалить учеба в академии или при Метрополийском Эмиссариате. Но правда была слишком очевидна, чтобы ее отрицать: уровень их подготовки был несоизмерим. Его учили сражаться с одичалыми Скверными, и то всегда с напарником. Ее учили убивать Неопалимых. Они никогда не были равны. И если для того, чтобы он это осознал, требовалось доказательство, она была готова его предоставить. Без слов и объяснений, на языке, который понимал даже самый гордый и упрямый скариец, — языке сражения и унизительной капитуляции.       Бросив первый нож, Эллиз не спешила создавать второй. Она не сводила глаз с эмиссара, фиксируя все перемены в его теле: напряжение в спине, ритм дыхания, легкий наклон головы, говоривший о желании определить ее местоположение. Едва он задумал обернуться, она исчезла, скрывшись в листве другого дерева.       Одичалые Скверные не могли это повторить. Их действия зависели от взгляда и определялись концентрацией на душе живого человека. На этом строилась подготовка эмиссаров: их учили драться, подстраиваясь под инстинкты Скверных инферналов. Но такие, как она, не подчинялись примитивным законам, были выше этого, а значит, в разы опаснее.       Впрочем, Аллан должен был понимать это как никто другой. И он понимал. Один раз обернувшись, он отказался от попыток отыскать ее глазами, догадавшись, что это бесполезно. Вместо этого приспособился к необычному противнику и начал прислушиваться к лесу, к пространству между деревьями, где она затаилась в ожидании подходящего момента для атаки. Он стоял с расслабленно опущенными руками, будто происходящее его не касалось, хотя внутри был напряжен до предела.       Секунды растянулись. Воздух между ними сгустился, став плотным, как утренний туман перед бурей. И он почувствовал: она здесь. Рядом, выше, чуть левее, за спиной.       И тут она атаковала.       Он не поднял головы и не позволил себе выдать нетерпение. Вместо этого призвал стихию и обратился к тени, стелившейся по земле. Эллиз метнула второй нож. Лезвие рассекло воздух с точным расчетом на его маневр. Но Аллан не стал уклоняться — он просто исчез. Тень, все это время недвижно лежавшая у его ног, поднялась волной, сомкнулась вокруг фигуры и, схлынув, разбилась о землю беззвучным всплеском.       «Нож», — пронеслось в голове Эллиз, когда она поняла, что ее оружие исчезло. Лезвие не пронзило стихию и не вонзилось в землю, как первое, — оно растворилось в тени. Неслучайно. Аллан точно подгадал момент, рассчитав все до мгновения: бросок пришелся ровно на тот миг, когда его тело утратило плотность, а стихия еще не схлопнулась окончательно и успела поглотить оружие.       Это было не просто демонстрацией силы, а предупреждением. Эллиз поняла: она поторопилась с выводами, решив, что перед ней посредственность. Возможно, он и привык сражаться с одичалыми Скверными инферналами — примитивными, предсказуемыми и глупыми, — но все-таки сам не был ограничен техникой, требовавшей только подстраиваться под поведение Скверного. Эта мысль заставила ее невольно усмехнуться. Когда тень Аллана, прильнув к земле, поползла к деревьям, чтобы раствориться среди других теней, она не стала колебаться.       Призвав лук, Эллиз действовала быстро. Эфирная тетива натянулась, обнажив тонкую стрелу. Выстрел — в воздухе мелькнула искра, едва различимая в мягком свете, рассеянном листвой. За ней последовали вторая и третья. Эллиз стреляла быстро, с хищной точностью. Каждый выстрел шел на упреждение. Она целилась прямо в расплывчатую тень, которая скользила по траве, обходя камни и корни и неуклонно приближаясь к спасительной кромке деревьев. Одного попадания было достаточно: эфирная стрела, пробив стихию, разрушила бы ее форму, лишив носителя опоры. Аллан знал об этом. И все же не сбивался с курса.       Он не убегал и не уклонялся в привычном понимании. Его перемещения были текучими, бесплотными, лишенными резкости, словно он просачивался сквозь пространство. Он не просто избегал стрел — он не позволял им даже приблизиться. Казалось, сам воздух подсказывал ему, где в следующую секунду изменится направление и где разорвется линия удара, прежде чем успеет оформиться. В конце концов ни одна стрела так и не достигла цели. И все потому, что он не отвечал на атаку, а умышленно опережал ее.       Эллиз прищурилась, задумавшись над этой мыслью. Она продолжала отслеживать его в сгущенной тишине между выстрелами: ни один шаг, ни одно смещение не выглядели случайными. Он не мог видеть стрелы изнутри тени. И не мог их слышать — эфир не издавал звука. Но он чувствовал тончайшие колебания эфира — точно и безошибочно, как мог чувствовать только элавир.       Контраст с воспоминанием о первой встрече был поразителен. Тогда Аллан выглядел растерянным и неловким. Теперь же она увидела в нем человека, овладевшего своей природой до такой степени, что та больше не господствовала над ним, а покорно следовала его воле. Но даже этого было недостаточно, чтобы противостоять ей.       До границы поляны оставалось ничтожное расстояние: один рывок, и он растворится в густых тенях деревьев, где сможет перехватить инициативу и использовать пространство в свою пользу. Но Эллиз не собиралась позволить ему сделать это. Последняя стрела сорвалась с тетивы, когда сама девушка исчезла с ветки, переместившись вперед, туда, куда стремился эмиссар.       Она не ждала, пока стрела достигнет цели. Через мгновение Эллиз стояла на земле, ноги мягко погрузились в мох, а руки уверенно сомкнулись на рукоятях призванных клинков. Тень Аллана скользила по земле и почти достигла деревьев. Еще один миг — и он исчезнет в густой зелени, скроется там, где его будет не достать. Но Эллиз знала, как этого не допустить.       Она рванулась вперед, как выпущенная стрела. Однако Аллан, почувствовав ее приближение, заставил тень изменить форму. Стихия вздыбилась, оттолкнулась от земли и хлынула ввысь, заворачиваясь в силуэт. Поток тьмы собрался в очертания человека. Он знал, что она здесь, понял, когда она решится ударить, и сделал все, чтобы опередить.       Эллиз ощутила это заранее: чутье сработало, мышцы напряглись. Но она не отпрянула и не позволила себе сомнений, шагнув навстречу и приняв бой. Одним рывком скользнула к его тени и обрушила эфирный клинок, разрезав стихию в сердцевине. Пространство содрогнулось, искривилось. Аллан вынырнул в шаге от нее и в ту же секунду взметнул руку: сжатый кулак вспыхнул огнем, и, прежде чем Эллиз успела развернуть клинок для блока, язык пламени хлестнул ее по лицу. Она качнулась, но устояла. Пламя обожгло левую скулу. Мир перед глазами заполыхал светом, болью и гулом крови. Эллиз не дала себе почувствовать слабость. Ей был нужен один точный момент.       Она резко дернулась назад, притворяясь, что отступает, как раненый, но не сломленный зверь. Жест выглядел неуверенным, резким, слишком человеческим, и в этом заключалась ее уловка. Аллан шагнул вперед, подчиняясь инстинкту добить ее, пока она открыта. И тут эфирная стрела, которую Эллиз выпустила последней, внезапно изменила траекторию. Ее не было видно: невооруженному взгляду она казалась частью воздуха, сгустком света в лесной пыли. Но воля Эллиз, связанная с эфиром, оживила снаряд. Стрела вонзилась в плечо Аллана.       Вдох эмиссара сбился. Он остановился, тело дернулось вбок, шаг сорвался, и Аллан чуть не упал, но сохранил равновесие. Только Эллиз не дала ему времени для передышки.       Она сразу двинулась вперед, словно боль, нанесенная ему, отозвалась в ее собственном теле зовом к действию. Эфирные клинки вспыхнули вновь. Эллиз атаковала молча, не издавая ни звука, будто все чувства были вытеснены желанием забрать очевидную победу. Первый удар пришелся на излом, второй был обманным, сбоку, третий — от бедра с разворотом. Аллан отвечал, как мог: отшатывался, ускользал, разворачивал корпус, атаковал в ответ. Он не пытался уклоняться полностью, а смещался ровно настолько, чтобы не попасть под удар. Держался близко, упрямо сохраняя дистанцию, на которой ее оружие теряло гибкость, а его стихии раскрывались в полную мощь. Он не давал ей разогнаться, не оставлял простора для прыжков и рывков, не позволял воспользоваться ни эфирным луком, ни метательными ножами. Ближний бой стал его расчетом.       Удары становились короче, острее, опаснее. Эллиз чувствовала, как ожог на лице жег, затягиваясь: кожа натянулась и пульсировала болью, но она не позволяла себе отвлекаться. Тем временем Аллан продолжал сжимать пространство, не давая ей вырваться за пределы ближней дистанции. Каждый его шаг и каждый уклон уводили бой по дуге, все ближе к кромке деревьев, к той границе, где тени становились плотнее и он мог получить преимущество.       Эллиз заметила это слишком поздно. Когда она нанесла очередной удар — вбок, с короткой подсечкой, — земля под ногами потяжелела, а воздух за спиной стал гуще. Аллан намеренно и ловко завел ее сюда, к границе поляны, и теперь тени, повинуясь его воле, ожили.       Они рванулись вперед, похожие на хищные щупальца. Одно схватило ее за лодыжку, другое обвилось вокруг запястья, третье холодной лентой оплело бедро. Эллиз дернулась, срезала их одним молниеносным взмахом, но момент был упущен. Центр тяжести сместился, опора под ногами ушла — и эмиссар ударил.       Пламя вырвалось из его ладони сдавленным, утяжеленным взрывом. Оно обрушилось стеной жара, насыщенной настолько, что воздух вспыхнул и захлебнулся одновременно. Удар пришелся точно в корпус, выжег дыхание и сорвал ее попытку уклониться. Эллиз не успела поднять клинки — ее отбросило назад, как тряпичную куклу. Несколько метров, мгновение полета — и затем глухой удар. Она врезалась спиной в ствол дерева. Послышался хруст треснувших костей. Дерево затрещало, осыпав ее мелкой корой и листьями. Эллиз сползла вниз и ударилась о землю так, что воздух окончательно выбило из легких.       Несколько секунд она не могла пошевелиться даже не от боли, а от глубокого, ошеломляющего потрясения, которое медленно расползалось по телу, сковывая мышцы и дыхание. Легкие не слушались, грудная клетка казалась скрученной. Похоже, он сломал ей ребра. Но все это, включая слабость и судорожное подергивание конечностей, меркло перед одной мыслью, вспыхнувшей в ней с болезненной ясностью: он ударил всерьез. Не сдерживаясь. Так, как бьют только Скверных инферналов, без следа сомнений или тени жалости.       Определенно, это не могло ее убить. Эмиссар мог попробовать раздробить ей череп, сломать позвоночник, выжечь внутренности. И она бы все равно осталась жива. Однако Эллиз упорно не могла понять его жестокость. Зачем он ударил ее, вложив в атаку столько силы? Она не давала ему повода. Никогда не ставила своей целью нанести ему настоящий вред. Даже когда метала ножи в голову, когда кидалась вперед с клинками, она знала, что он успеет увернуться. Даже когда у нее появился шанс пустить стрелу вплотную, в уязвимое, открытое место, она выбрала плечо, а не голову, горло или сердце. Она хотела остановить, не покалечив, показать силу, не сломав. Но теперь, лежа на влажной, истоптанной земле, чувствуя, как обожженные мышцы судорожно отзывались на каждый вдох, она не могла понять… За что?       Регенерация действовала быстро. Эллиз затаила дыхание и, стараясь не шевелиться, направила внутреннюю силу вглубь себя, туда, где еще трещало и болело. Кровь затрепетала в венах, потекла иначе, собираясь вокруг сломанных ребер, сращивая волокна, запечатывая ожоги. Боль уходила медленно, но неумолимо.       Пока пыль от удара еще висела в воздухе, не успев осесть, она восстановилась. Внутри все еще горело не только от жара, но и от глухой обиды, подействовавшей отрезвляюще. Это чувство не имело ничего общего с уязвленным самолюбием или привычной физической болью. Оно прорастало глубже, задевало то, что Эллиз не хотела вспоминать. Но именно сейчас, в этой тишине после удара, в наполненном гарью воздухе, воспоминания поднялись, словно их сорвало с якоря.       Она знала, каково это, когда все вокруг видят в тебе только бездушное чудовище. С первых минут в Метрополе она ощущала настороженность, притворное сочувствие, пристальное, выжидающее внимание. В Калидуме она была одной из тысяч Неопалимых, здесь же — единственной в своем роде, осознанным Скверным инферналом.       Когда она очнулась в Метрополе, на месте Элизабет Тремэйн, она не знала, что это тело ей не принадлежало. Не знала, что жизнь, в которую ее поместили, была чужой. Первые дни прошли в тишине и забвении: память была пуста, и происходящее вокруг казалось правильным, единственно возможным. Родители, богатый дом, титул наследницы признанного рода — все это воспринималось ею как данность. У нее не было оснований сомневаться или бежать. Эллиз приняла эту жизнь как шанс, как выход.       Она старалась вписаться: училась держаться так, как подобало юной госпоже, перенимала манеры и правила, постепенно привыкая к жизни Элизабет Тремэйн. Даже когда память начала понемногу возвращаться, она не подала виду. Не хотела разрушать то хрупкое, что впервые обрела: дом и близость, похожую на принадлежность.       Но в глазах Виктора и Изабеллы все было иначе. Они не видели в ней дочь. Еще до того, как правда о ее происхождении открылась, в их взглядах поселилось недоверие, которое они не осмеливались озвучить вслух, но которое сквозило в каждом жесте и осторожном замечании. Эллиз понимала это отторжение. Услышав историю жизни Элизабет Тремэйн, она узнала о приступах: как ночью в доме раздавались крики, как эмиссаров вызывали срочно и тайно, как юная госпожа Тремэйн теряла контроль над собой. Сначала Эллиз искренне сочувствовала ей, но со временем сочувствие сменилось горечью. Ни один ее жест, ни одно усилие не убедили Виктора и Изабеллу принять ее. И когда она начала вспоминать себя, ту, кем была в Калидуме, их отчужденность стала для нее невыносимой.       Как в Элизабет всегда жило ее чудовище, которое она, однако, не умела контролировать, так и в Эллиз оно жило с рождения. Только, в отличие от той, чью жизнь она невольно унаследовала, Эллиз никогда не воспринимала эту силу как нечто чуждое или постыдное. Чудовище не просыпалось в ней внезапно, не вырывалось наружу и не подчиняло ее волю. Напротив, оно подчинялось само, вплетенное в ее суть, слитое с телом и разумом настолько плотно, что было попросту неотделимо. Эллиз не боролась с ним и не искала способов изгнать или подавить. Она слишком рано поняла: это не враг, а она сама в самой уязвимой и вместе с тем самой стойкой своей форме.       Вот только в Метрополе от нее ждали совсем иного. Там надеялись, что она будет прятать свою суть так же усердно, как это делала настоящая Элизабет, что, однажды усмирив чудовище, забудет о нем и впишется в чужие рамки. Вековые традиции признанного рода Тремэйнов требовали смирения. Ее хотели видеть кроткой, благодарной за свое исцеление, покорной — такой, какой никогда не была Элизабет и какой Эллиз не могла и не хотела быть.       Тогда она и приняла решение вернуться в Метрополийский Эмиссариат. Выбрала себя и свою природу, а не навязанную роль, в которую ее пытались втиснуть. Она отвергла ожидания и чужое имя, отказалась от ложного покоя, на который ее хотели обречь. Вернувшись, заняла свое место и стала первым осознанным Скверным инферналом, согласившимся посвятить жизнь эмиссарской службе. И пусть те, кто знал правду о ней, по-прежнему ее сторонились, пусть единственным, кто не смотрел на нее в Метрополийском Эмиссариате с подозрением, был Джозеф, она смирилась. По крайней мере, думала так, пока не получила этот удар под дых — еще один урок.       Бесполезно было отрицать: Аллан занимал в ее жизни особое место. Даже если до сегодняшнего дня она не знала его имени, не помнила ни внешне, ни как личность, значение того, что он однажды сделал для нее, не удавалось преуменьшить. Они познакомились при странных обстоятельствах и при таких же странных обстоятельствах расстались. После завершения эксперимента Джозеф отстранил его, лишив всякой возможности для встреч. Однажды, заинтересовавшись подробностями эксперимента, Эллиз пыталась узнать от главы Эмиссариата больше, чем он рассказал ей изначально. Допытывалась, с чего все началось — с экзамена, — спрашивала, как Джозеф выбрал нужного ему ученика, как его звали, что с ним стало. В ответ не получила ничего конкретного. Возможно, если бы тогда, много лет назад, глава Эмиссариата рассказал ей больше, сейчас она чувствовала бы себя совсем иначе и не испытывала бы этой внезапной обиды и разочарования.       Не располагая точной информацией о произошедшем с ней во время эксперимента и ничего не зная об Аллане, она сама составила его образ в голове. Сталкиваясь с несправедливым отношением метрополийцев к Скверным инферналам, придумала, что он был таким же, как Джозеф: если не понимал ее так, как один элавир понимает другого, если не видел в ней живого человека, то хотя бы не считал чудовищем, как остальные. Однако она ошиблась. Глубоко и бесповоротно. И, возможно, должна была понять свою ошибку раньше, еще до начала поединка. Аллан родился в Ифескаре. Если метрополийцы брезговали Скверными инферналами, то скарийцы их ненавидели. Они относились к ним с жестокостью, несвойственной жителям других Пределов Омута. И Аллан в данном случае ничем не отличался, красноречиво доказав свое отношение, развеяв все ее иллюзии и заставив увидеть удручающую правду.       Желание отомстить вытеснило все остальное, не оставив места ни боли, ни обиде, ни усталости. Эллиз уверенно поднялась на ноги, как если бы недавнего падения вовсе не было, а произошедшее оказалось прелюдией, незначительным эпизодом в бою, который еще только начинался. Пыль, до сих пор висевшая в воздухе, опадала медленно, неохотно, с той же безропотной покорностью, с какой чуть ранее поднялась под напором стихии. Мир вокруг затаился. В напряженном безмолвии каждая секунда тянулась слишком долго, теряя очертания времени. Аллан не нападал. Ударив один раз, не приближался и не выдавал себя ни дыханием, ни шагом. И все же Эллиз чувствовала, что он был где-то рядом. Отбросив ее, он все-таки добрался до теней, куда стремился с самого начала. Осознание того, что все складывалось по его расчету, раздражало. Впрочем, на этом его везение заканчивалось.       Эллиз не стала ждать. Выпрямившись, вытянула руки вперед, очертив ими линию в пространстве. Эфир откликнулся на ее призыв. Теплая волна прокатилась по предплечьям, скользнула к кистям, собралась в ладонях, наполнив их пульсирующим весом. Несколькими округлыми, неторопливыми жестами она начала концентрировать энергию между руками, сжимая ее в сгусток спрессованного света. Эллиз удерживала форму, собирая как можно больше эфира. Затем одним точным, завершенным жестом резко развела руки в стороны, и волна сорвалась с нее, разлетевшись во все стороны. Тени дрогнули. Воздух стал чище и тоньше. Пространство открылось, словно вывернулось изнутри.       Этот прием назывался эфирным следом. Обычно эмиссары применяли его, чтобы исследовать окружение. В Ифескаре им часто пользовались против мародеров, выявляя их местоположение в лесу. Рассеиваясь по воздуху, эфирная пыль находила людей поблизости и, притягиваясь к ним, образовывала связь между эмиссаром и обнаруженным человеком, формируя невидимую нить, по которой можно было не только выследить противника, но и определить, насколько близко он находился. Однако Эллиз использовала этот прием не для того, чтобы обнаружить Аллана, а чтобы лишить его укрытия.       Стихии, которыми манипулировали эмиссары эры, рассеивались при взаимодействии с эфиром. Огонь гас, тени размывались, кристаллы покрывались трещинами, а кровь густела, теряя подвижность. Аллан не сможет прятаться в тенях, пока завеса из эфирной пыли застилает пространство. Она не лишала его силы полностью, но искажала ее, нарушая баланс большинства приемов. Эллиз знала это, но понимала и другое: применение эфирного следа серьезно ограничивало ее собственные возможности. Подобную технику использовали перед боем, а не в его разгаре. Чтобы создать завесу из эфирной пыли, эмиссару приходилось расходовать значительное количество вещества, необходимого для призыва оружия. В любом случае Эллиз знала, на что идет. Сейчас много эфира ей не требовалось. Стрелять в Аллана из лука или метать ножи на расстоянии она не станет. Она одолеет эмиссара в ближнем бою, победит его на его же условиях и тем самым докажет превосходство.       Тень проявила силуэт Аллана в тот же момент, когда заряженные частицы эфира развеялись среди деревьев. Он стоял неподалеку, не более чем в нескольких метрах от нее, прислонившись спиной к широкому стволу дерева, полускрытый игрой света и тени, будто был вписан в рельеф рощи с самого начала. Эмиссар выглядел расслабленным, наблюдал за ней без насмешки, не пытаясь скрыть оценивающий взгляд. Эллиз взбесило выражение его лица, сам факт того, что Аллан продолжал смотреть на нее как наставник на ученицу, как старший на беспомощного новобранца. Однако это раздражение поблекло на фоне того, что она испытала, заметив предмет в его руке.       Ее нож.       Тот самый, что она метнула в него в начале поединка и что, как думала, бесследно пропал в пространстве тени. Она была уверена, что нож растворился. Как могло быть иначе? Эфирное оружие не существовало без связи с эмиссаром. Только ее воля и сила придавали эфиру форму и сохраняли его прочность. Стоило отпустить связь, как структура рассыпалась, превращаясь в пыль. Но нож не исчез. Он остался завершенным, целым, как если бы эфир подчинился не ей, а кому-то другому. И в этот момент, словно подслушав ход ее мыслей, Аллан добил ее жестом, одновременно простым и невозможным.       Подбросив нож, как заурядный предмет, он небрежно перехватил его другой рукой, затем играючи повторил то же самое. В воздухе края лезвия начинали расплываться: эфиру не хватало устойчивости без прямого контакта. Но стоило ножу вернуться в ладонь, как его форма вновь становилась четкой и твердой. Аллан продолжал неторопливо подбрасывать оружие одной рукой, с ленивой, отрешенной грацией, как играют пальцами с безделушкой. При этом взгляд неотрывно держался на ней. И, казалось, в этом не было ничего особенного. Глядя ей в глаза, он действовал как самый обычный эмиссар при встрече со Скверным: не моргал, следил, понимая, что, если отведет взгляд, она сорвется с места, приблизится, схватит и уничтожит. Поначалу все было именно так — строго, непреклонно, правильно, — но, когда его взгляд сместился и нарочито медленно прочертил линию от ее глаз к месту удара на груди и обратно, Эллиз не выдержала.       Руки сжались в кулаки. Она даже не стала призывать оружие. Ноги наполнились силой, и Эллиз рванула с места. В одно мгновение оказалась прямо перед ним, замахнувшись для удара. Она могла не останавливаться вовсе и проломить ему череп прямо в момент перемещения, но все же замедлилась перед ударом, боясь перестараться. Сломанного носа было вполне достаточно, чтобы стереть нахальство с его физиономии. Аллан был открыт и не должен был даже понять, что произошло, лишенный всякого шанса увернуться. Однако у него была хорошая реакция.       За приближение к эмиссару Эллиз заплатила дорого. В тот самый миг, когда она замахнулась, мир вокруг нее надломился. Резкая боль пронзила бок, и реальность потеряла устойчивость. Дыхание сбилось, атака прервалась, а вместо удара, которому не хватило одного шага, пришло ощущение, как что-то чужое и неумолимое вцепилось в нее изнутри, не оставляя выхода.       Это были нити — тонкие, собранные точно и бесшумно, ударившие сбоку, как скрытый выстрел. Она не видела, когда именно Аллан успел их призвать. Все ее внимание было приковано к ножу, его действиям и лицу, сохранявшему надменное выражение. Только теперь стало ясно: его левая рука, почти не участвовавшая в спектакле, была отведена в сторону. Именно там, у запястья, ждали своего часа нити эры, плотно сжатые и готовые сорваться.       Он спровоцировал ее. Заставил атаковать первой, заранее зная, в какой момент ее терпение иссякнет, а гнев вырвется из-под контроля. Все было просчитано: от взгляда, удерживавшего ее в напряжении, до подброшенного ножа, отвлекавшего внимание. Он вел ее к удару шаг за шагом, жест за жестом, подталкивая к роковой ошибке. И когда она приблизилась, не стал уклоняться или защищаться, потому что действовал первым.       Нити эры ударили сбоку. Они вошли глубоко и жестко, а затем, обладая собственной волей, свернулись внутри, зацепились и сомкнулись, как крючья, впиваясь в мышцы и кости, в саму ее суть. В тот же миг Эллиз сорвало с места. Резкий вертикальный рывок поднял ее в воздух, будто невидимая рука выдернула ее из реальности, приподняв над землей для демонстрации контроля. Но длилось это недолго.       Направление изменилось. Сила, державшая ее, переломила траекторию, и тело с размаху вогнало в землю. Одного удара оказалось мало: нити не ослабили хватки. Они протащили ее вперед, волоча по траве, вдавливая в мягкий, сырой грунт, рассекая кожу, вырывая дыхание, стирая ощущение времени. Все превратилось в одно долгое, изнурительное усилие, больше внутреннее, чем физическое. И только когда сопротивляться стало бесполезно, ее отпустили.       Связь оборвалась. Нити вырвались из ее тела с хлесткой, рвущей жестокостью, словно намереваясь забрать с собой не только плоть, но и решимость. На секунду пространство вокруг застыло. Эллиз лежала неподвижно, пропитанная болью и пылью, но все равно не сломленная.       Сдаться? Нет. Она не признает поражения. Ни за что и никогда. Нужно срочно сменить тактику.       Не дожидаясь, пока нити эры обрушатся снова, Эллиз рывком поднялась с земли. Она вскочила резко и хищно, подчиняясь инстинкту, прорвавшемуся сквозь боль и истощение. Регенерация еще не завершилась: мышцы сводило от жара, ткани сшивались, и это лишало ее возможности быстро перемещаться, но даже в таком состоянии ей хватило ловкости, чтобы не задерживаться на месте и ускользнуть.       Аллан наблюдал за ней, не сходя с места. Он стоял у подножия дерева, неподвижный, с прямой осанкой и лицом, лишенным явных эмоций. Его предплечье обвивали бордовые нити — тонкие, пульсирующие, похожие на жилы насыщенного фескариона, вросшие под кожу и уходившие глубже, чем могла показать поверхность. Они были натянуты и сведены в единый сжатый поток, лишенный хаоса и случайности. Сконцентрированная энергия стекалась к ним, как вода по лезвию клинка, и в следующий миг ударила. Поток обрушился сверху на то самое место, где несколько секунд назад лежала Эллиз.       Она ушла перекатом в сторону, затем вторым рывком развернула корпус и прыгнула, перехватив равновесие в воздухе. Приземлилась, мгновенно сместилась и вновь рванула в сторону, прежде чем нити успели скорректировать траекторию.       Аллан продолжал атаковать, не меняя позиции. Поток эры шел от его предплечья, где начинались нити, и бил по ее следам, нанося удары из неподвижности. Эллиз уклонялась с расчетом, дожидаясь, когда регенерация завершится. Но он это понял — и все изменил.       Поток рассыпался. Сплетенные в единое орудие нити распались по его воле и сразу ожили, каждая по-своему. Теперь удары сыпались со всех сторон — неравномерно, рвано, непредсказуемо. Одни вспарывали воздух с хлесткой прямотой, другие скользили, извиваясь, как змеи. Сбить ритм, загнать в хаос — именно этого он и добивался. И все же она двигалась вперед.       Эллиз не отступала. Все ее прыжки, перекаты и развороты корпуса подчинялись одной цели — сократить дистанцию. Ей нужно было не избежать удара любой ценой, а приблизиться, подойти вплотную и перехватить инициативу. Аллан это видел и делал все, чтобы не допустить сближения. Он безошибочно выбирал моменты для атаки, точно ощущал, где перекрыть ей путь.       Наконец один из его ударов настиг Эллиз. Нить прошла по касательной, задела щеку, скользнула по носу, едва не хлестнув по глазу, и оставила на коже длинный, пылающий след. Из пореза мгновенно выступила кровь и теплой дорожкой потекла к подбородку. Боль была резкой, но не оглушающей — рассчитанной. Этот удар не должен был остановить ее окончательно. Он должен был заставить замешкаться. Аллан был уверен: человек, получивший такое ранение, рефлекторно отступит и попытается защитить лицо. Но в этом ведь и был весь смысл: она не человек. Она — чудовище.       Эллиз подставилась под удар сознательно. Боль, кровь, даже потеря равновесия имели цену, и она была готова ее заплатить, если в обмен получит главное — один-единственный миг, в который Аллан потеряет контроль. И она его получила.       Между ними оставалось всего несколько шагов. Один рывок — и дистанция исчезнет. Он видел это так же ясно, как она. Знал, что нити больше не сработают. Не так близко и не так быстро. Оттолкнуться, увернуться, восстановить безопасное расстояние было невозможно, и поэтому Аллан принял решение. Он развернул запястье, и в следующую секунду ее собственный нож, тот самый, с которым он играл все это время, полетел ей прямо в лицо, в голову, как смертельный удар.       Он знал, что попадет и что она не успеет увернуться. Ее собственное решение сократить дистанцию стало для нее ловушкой. Внутренние раны успели затянуться, но порез на лице лишал ее преимущества. Она не сможет перенестись и соскользнуть с линии атаки, не успеет вырваться из этого пространства. Все сыграло ему на руку: близость, открытая цель, ее упрямство.       Он бросил нож точно, хладнокровно, без эмоций, как выносят приговор.       Но нож не достиг цели.       Пальцы Эллиз сомкнулись на рукояти в тот самый миг, когда лезвие почти коснулось кожи. Эфир отозвался в ее руке характерным пульсом, который знали только эмиссары эфира, как если бы свет сам признал ее власть. Она перехватила оружие крепче, повернула лезвие в удобную для удара сторону и тут же шагнула вперед.       Аллан попытался ответить. Его левая рука, управлявшая нитями, рванулась в сторону, готовая к броску. Но Эллиз успела. Перехватила его руку, сжала запястье, вдавив пальцы в плоть, и, не давая шанса вырваться, повела ножом, разрезая предплечье от локтя до кисти. Эфир прошел сквозь кожу чисто. Бордовые нити лопнули, как перетянутые струны, и в тот же миг Аллан потерял опору: взгляд дернулся, тело качнулось, и он рухнул на одно колено, не в силах сохранить равновесие.       Эллиз не дала ему времени осознать случившееся. Она резко развернулась и бескомпромиссно ударила его ногой в грудь. Пинок был сильным, как выстрел, сжатым в единый импульс. Тело Аллана оторвалось от земли, отброшенное в сторону, и, пролетев несколько метров, он с глухим звуком рухнул в траву. Удар сдавил грудную клетку, вышиб воздух, и на несколько долгих мгновений мир утратил очертания, расплывшись в тусклой, зыбкой дымке. Земля под ним содрогнулась, пульс стучал в висках, а в руке, разрезанной от локтя до запястья, билось горячее, живое пламя боли. Кровь хлестала из разорванной плоти, густая, алая, впитываясь в гравий и траву. Он слышал, как капли падали рядом, будто отсчитывая время. Ранение было не смертельным, но тяжелым.       Эллиз наблюдала за ним со стороны. Не приближалась, дав себе несколько лишних секунд осмыслить произошедшее. Лицо еще болело, но регенерация восстанавливала повреждения. Она могла бы броситься вперед и завершить бой прямо сейчас, но не сделала этого. Все, что произошло между ними за последние минуты, изменило ее восприятие. Аллан по-настоящему удивил ее не техникой боя и не стойкостью — к этому она была готова. Она ожидала, что он окажется опасным противником: в конце концов за пять лет службы он в одиночку уничтожил троих Скверных инферналов. Об этом она знала. Джозеф неслучайно упомянул этот факт, когда предупредил, что в Ифескаре ей предстоит работать не одной, а с напарником. Сначала она восприняла это в штыки: сама мысль о командной работе вызывала у нее инстинктивный протест. Но, услышав о нем, неожиданно заинтересовалась. Этот аргумент убедил ее и заставил пересмотреть решение, хотя оно и шло вразрез с ее принципами. Потому что в этом они были похожи: оба могли справиться в одиночку, оба не нуждались в других.       Теперь же, глядя на Аллана, она видела живое подтверждение всем словам Джозефа — в точности действий, умении вести бой и использовать каждую секунду. Больше всего ее поражало его владение нитями эры — искусством, считавшимся высшей техникой эмиссаров эры и остававшимся недосягаемым для многих даже после долгих лет службы. Этот прием требовал не просто силы, а безупречной связи с эрой, полного контроля над собственной энергией и умения переплетать стихию в единую подчиненную структуру. Одной воли было мало. Требовалась редкая выносливость и готовность идти на риск, потому что нити эры, как и эфирный след, требовали значительного расхода вещества, которым эмиссар пользовался в бою. Ошибка могла стоить слишком дорого.       Первое раздражение схлынуло. Вид Аллана, лежащего на земле, поверженного, — не просто эмиссара, а ее напарника — принес с собой ясность: этот бой не был простым ни для нее, ни для него. Обида, несомненно, сохранялась. Многое из сделанного Алланом было излишним и необоснованно жестоким, предназначенным для одичалого Скверного инфернала, но не для живого существа, способного испытывать эмоции, чувствовать, страдать и осознавать. Эллиз ощущала это остро. Равнодушие к ее боли ранило сильнее, чем удары. Но вместе с тем она понимала: Аллан не стремился причинить ей страдание. Он бил так, как бил бы любого, кто представлял угрозу, без скидок и привилегий. И в этом была его искренность. Он с самого начала воспринимал ее как серьезного противника, хотя сама Эллиз этого не осознавала. Он не пытался приукрасить ее природу, не искал в ней спасенную или уязвленную. Он видел ее силу, опасность, опыт и отвечал на это по-своему — принимал. Именно это и разоружало. Не его рана и не хриплое дыхание, не усталость, проступавшая в каждом жесте, а то, что все это время он смотрел на нее не как на ошибку эксперимента и не как на чужака среди эмиссаров. Для него она была равной, пусть и выражал он это кулаком, а не словом.       — Не стоит смотреть на меня свысока, — произнес Аллан негромко, но достаточно отчетливо, чтобы она услышала.       Эллиз собралась подойти. Она была уверена, что все завершено, что перелом произошел не только в бою, но и в их восприятии друг друга. Он лежал, истекая кровью, обезоруженный и обессиленный. В нем не осталось ни прежней угрозы, ни напора, и в этом изломе она увидела финал. Она сделала шаг вперед, собираясь сказать, что хватит, что он доказал свое, но слова, сорвавшиеся с его губ, остановили ее.       Он не смирился. Не мог позволить себе сдаться. Аллан боролся за победу с той же непреклонной решимостью, что и она, не признавая ни уступок, ни полутонов. Возможно, именно этому его и научила служба в Ифескаре: идти до конца, даже когда шансы обескураживали, продолжать, даже если это разъедало изнутри. Так он сумел в одиночку одолеть Скверных инферналов и выжить после инцидента на границе — выстоять там, где другие отступили бы.       Впервые Эллиз почувствовала к нему уважение.       — До конца поединка ты не успеешь восстановиться. Не рискуй своей рукой ради упрямства. Все равно это ни к чему не приведет. Ты хочешь, чтобы поединок завершился чем? Травмой? Ты меня не победишь. И не потому, что ты слаб, а потому, что я неубиваемая.       Аллан коротко хмыкнул, без насмешки, скорее показывая, что услышал ее слова, но не собирался подчиняться. Опустив взгляд на раненую руку, он стиснул зубы. Кровь все еще сочилась из разорванной кожи, заливала запястье, стекала по пальцам и капала на землю. Но он не стал просить помощи. Поднял ладонь другой руки и коснулся ею предплечья. Сосредоточился. В следующий миг кровь, хлещущая из раны, отозвалась, подчинившись. Аллан обратился к стихии. У самой раны кровь потемнела, загустела и начала сворачиваться, формируя на коже тонкую, живую пленку. Он закрыл повреждение внутренним уплотнением, остановив кровотечение. Это нельзя было назвать исцелением, но этого хватило, чтобы подняться.       Он выпрямился. Одна рука все еще безвольно висела, другая была сжата в кулак, как последний довод.       — Ты говоришь, что ты неубиваема. И тем не менее все эти восемь лет я верил, что ты была мертва. Я видел это. Видел тебя. Видел твой труп! Там, в Метрополийском Эмиссариате. Бери свое оружие и сражайся, — выдохнул он, обращаясь к ней не с просьбой, а с приказом. — Я хочу это увидеть. Не эмиссара, а Скверного инфернала.       Эллиз удивленно вскинула брови.       — Увидеть Скверного инфернала? — Шок от сказанного Алланом затмил все, что он произнес до этого. — Ты взорвал меня! Ты таскал меня по земле, как мешок с костями! Ты вспорол своими нитями мне внутренности! И после этого еще требуешь, чтобы я показала тебе Скверного инфернала? Серьезно?       — Ты могла закончить поединок раньше. Трижды. Первый раз — в самом начале. Второй — со стрелой. Третий — ударив после того, как оправилась от взрыва. Меня раздражает твое высокомерие, твое снисхождение и отношение, будто раз я обычный человек, значит, меня нужно жалеть и делать мне поблажки.       — Смешно, — отозвалась Эллиз. — И что, по-твоему, я должна была сделать? Убить тебя? Мы где? В учебной роще или за городскими стенами? Не забывайся, это был поединок понарошку. Ты мне не враг. По-настоящему — нет. Зато я, похоже, враг для тебя — Скверный инфернал.       Она усмехнулась, но на последних словах интонация изменилась, соскользнув в тишину. Аллан услышал это и нахмурился. Однако Эллиз больше не желала слушать его обвинения. Вместо слов она выбрала действие, ответив так, как он того и хотел.       Растворив метательный нож, который все еще сжимала в ладони, она вытянула руки перед собой, призывая остатки эфирной пыли. Светлая завеса закружилась вокруг кожи, втягиваясь в нее. Когда эфир собрался вокруг ладоней, она позволила ему исчезнуть, после чего опустила руки вдоль туловища. И тогда Аллан увидел долгожданную перемену. Кожа Эллиз от локтей до запястий покрылась густыми, изломанными линиями коррозии, словно сама ее суть проступила наружу, прорвав оболочку. Чернота трещин пульсировала, жила, и на этом фоне вытянувшиеся и заострившиеся ногти превращались в органичный, безошибочный знак того, кем она была: осознанным Скверным инферналом, существом, рожденным из боли и сумевшим сохранить себя вопреки всему.       Она выглядела так же, как тогда, в Метрополийском Эмиссариате. Воспоминание всплыло перед глазами неожиданно и пронзительно. Эфирное стекло, а за ним — глубина, в которой он впервые увидел ее настоящую. Хрупкая, сидящая на полу с коленями, прижатыми к груди, и обнимающая себя руками, покрытыми трещинами. Глаза не фокусировались, смотрели сквозь пространство. Губы шевелились, беззвучно произнося слова на непонятном языке. Именно такой, потерянной и отрешенной от всего, она врезалась ему в память. Этот образ не поблек и не исчез. Он думал, что не смог ее спасти. Как выяснилось, смог. И теперь осознание этого заполнило его целиком, вызвав искреннюю, почти мальчишескую улыбку.       Эллиз заметила ее. Но не поняла и разозлилась.       Не отводя взгляда, она сделала шаг в сторону — плавный, точный, без рывка, с той внутренней собранностью, с какой действуют охотники. Она не моргала. Он тоже. Их взгляды сцепились в невысказанном вызове и замкнулись. Аллан повторил ее маневр. Круг медленно, но неотвратимо сужался.       Эллиз сорвалась с места первой. Он не моргнул, не отвел взгляда и не спровоцировал ее на атаку — она решилась сама. Не сдерживая ни импульса, ни силы, она обрушилась на него, как зверь, переставший скрываться, но Аллан успел. Нога резко взметнулась, удар пришелся точно в живот. Скверную отбросило назад, но она не рухнула. Перекатилась, оттолкнулась от земли руками, сделала оборот и исчезла буквально за миг до того, как должна была коснуться земли.       Он мгновенно развернулся, прямо как тогда, на экзамене, угадав ее замысел ударить сзади. Уклонился, заметив, как когти скользнули у самого лица и слегка задели плечо. Кровь выступила тонкой линией, но это не имело значения. Она была рядом и не дала ему ни секунды на восстановление.       Последний рывок оказался решающим. Она исчезла из поля зрения и в следующее мгновение возникла вплотную с той стороны, откуда он не ждал. Аллан почувствовал ее приближение, но обернуться не успел. Тело потеряло опору, пошатнулось, и, прежде чем он смог восстановить равновесие, его сбили с ног.       Эллиз навалилась сверху. Она заняла позицию, в которой каждый жест был подчинен одной цели — лишить его возможности сопротивляться. Ее бедра плотно сомкнулись на его бедрах, не оставляя пространства для маневра. Контакт ощущался слишком близко и откровенно для обычного боя, но в нем не было ни намека на соблазн, только абсолютный контроль, сосредоточенность и бесстрастное превосходство.       Правая рука неподвижно лежала на его груди, как весомое предостережение. Она касалась его сердца буквально, через тонкую ткань и горячую кожу, под которой грудная клетка вздымалась от дыхания. Вторая ладонь, скользнув к горлу, замерла у основания шеи, напоминая, что при желании она могла его убить. Пальцы легли между ключиц и чувствовали ритм пульса. Он бился под кожей быстро, неровно — от осознания того, что она была здесь, над ним, и вся ее сила, вся ее природа сосредоточились в этом молчаливом прикосновении и во взгляде, который она не отводила ни на миг.       Он смотрел ей в глаза — карие, широко распахнутые, ясные. В них не было ни ярости, ни торжества — только странная тишина, как если бы внутри нее что-то затаилось и вглядывалось в него из-за этой оболочки. Он видел там все, что прежде боялся представить: боль, одиночество и ту самую нечеловеческую усталость, которую испытывают те, кто чересчур долго вынужден сражаться с самим собой. Ему это было так знакомо, что на миг между ними возникло нечто большее, чем схватка, — близость, не требующая слов. Он знал эту усталость, чувствовал ее в собственных костях. Жил с ней годами, скрывая за дисциплиной, а теперь видел ее в Эллиз и не мог отвести взгляда.       Она не шевелилась. Сидела, нависая над ним, застыв на грани между решением и его последствиями. Ее пальцы все еще лежали на его груди и шее, но в их положении не чувствовалось нажима. Она смотрела сквозь него, вглубь, туда, где не было слов и отговорок, где он был по-настоящему уязвим. Видела то, что он скрывал от других, и, возможно, именно поэтому бездействовала, ожидая его решения.       И тогда он снова рискнул проявить инициативу. Не мог иначе. Медленно поднял руку, чтобы убрать с ее лица прядь волос. Легкий, даже интимный жест не нес угрозы, только странную, смущающую заботу. Эллиз не отстранилась. Задержала дыхание и позволила ему дотронуться, словно тоже искала в этом прикосновении ответ.       Аллан не думал — чувствовал. Все, что он так долго сдерживал, прорвалось, растеклось по телу, сбилось в горле и едва не отозвалось дрожью в пальцах. Он вспоминал ее все это время, даже не зная, кого именно вспоминает. Лицо стерлось, имя забылось, но сохранилась острая пустота после того, как он не смог спасти ее во время эксперимента. Тогда ему сказали: «Неудача», и с тех пор он жил так, будто пытался ее искупить. Он знал, что память ему стерли, но чувства стереть не удалось. Именно они толкали его вперед, заставляли вкладываться в службу до истощения, скрываться за приказами, исчезать в тренировках и приемах, отработанных до автоматизма. Он не мог объяснить, почему иногда просыпался по ночам с ощущением, что кого-то потерял, почему всегда избегал заглядывать туда, где внутри хранилось это выжженное место. И сейчас, прикасаясь к Эллиз, хотел понять не столько ее реакцию, сколько свою: существовало ли все это на самом деле или он сам придумал ее образ. Но она была настоящей. Тепло ее кожи было настоящим, как и ее дыхание, ее взгляд. Когда он дотронулся до нее, все внутри неожиданно встало на свои места. По крайней мере для него. Но не для нее.       — Ты позволишь? — прошептала она так тихо, что слова растворились в пространстве между ними.       Аллан не ответил сразу. Смотрел ей в глаза, вслушиваясь в интонацию, в суть того, что она пыталась выразить. И все понял не умом, а кожей, нутром, чем-то, что никогда его не обманывало. То, что она собиралась сделать, не имело отношения к поединку. Это было нечто большее. Она тоже жаждала прикосновения, но не физического. Хотела дотронуться до его души, осуществить захват, как настоящий Скверный инфернал.       — Я эмиссар эры. Ты не сможешь, — напомнил он, впервые пожалев об этом.       Эллиз это не смутило.       — Просто ответь: да или нет.       Он неуверенно кивнул, не до конца понимая, к чему это могло привести. На эмиссаров эры не действовал захват. Это было известно каждому: их связь с эрой защищала душу от любого прямого вмешательства. И тем не менее Эллиз это не остановило.       Она не пыталась давить и не торопилась, просто была рядом, касалась его кожи и сохраняла зрительный контакт. Ее карие глаза потемнели, стали глубже и выразительнее. Взгляд заострился, превратился в воронку, в которую Аллан незаметно для себя начал проваливаться. Сначала он просто смотрел — с осторожным интересом, скептически. Но в следующую секунду понял, что не может отвести глаз. Что-то внутри резко сжалось. Напряжение пронеслось вдоль позвоночника, как жгучая искра. Тело от плеч до самых пальцев замерло, утратив способность двигаться. Он больше не чувствовал под ладонью траву, пересохшее горло сжалось изнутри, а разум, мгновение назад ясный и собранный, начал мутнеть. Впервые за последние восемь лет он вновь ощутил на себе захват. Но это было не то, к чему он привык в детстве: ни всплеска памяти, ни насильственного выдергивания сознания из тела. Все происходило мягко и бережно, как если бы его пригласили войти, не вырывая, а впуская. И в какой-то момент он понял: это не Эллиз проникла в его сознание. Это он оказался внутри нее — не в теле и не в разуме, а в самой сути, в той части, которую она прятала даже от самой себя.