VIII. Династия Неопалимых

      Он провалился в воспоминание Эллиз, не зная, чего ждать, и потому не сразу заметил, как время перестало существовать отдельно от ее воли. Сначала была темнота. Она окутывала сознание, стирая границы между тем, где заканчивался он и где начиналась она — ее воспоминание. Мысли утратили форму и перестали следовать привычной логике. Ощущение пространства возникло раньше, чем пришли образы. В темноте раздался глухой, вязкий звук, похожий на гул далекого города, еще не впустившего его. Затем за веками медленно разлилось сияние, согревшее кожу еще до того, как он понял, откуда оно появилось. Когда Аллан открыл глаза, перед ним была оживленная улица. Он не сразу понял, в какое воспоминание попал. Все прояснилось, когда он увидел ее.       В тени переулка стояла Эллиз. Она была такой же, как тогда, и смотрела прямо на него, будто заранее знала, что он узнает ее. Аллан вспомнил, как она подняла руку к капюшону, и теперь все повторилось: Эллиз скрыла лицо и развернулась. И снова, как восемь лет назад, у него возникло желание догнать ее.       Тогда он не успел — все исчезло прежде, чем он сделал шаг. Улица, ее силуэт, обрывки голосов и солнечный свет растворились, когда его вырвало из Калидума и вернуло в Метрополь. Но сейчас все было иначе: свет не гас, а улица не исчезала.       Эллиз скрылась за углом, но он успел заметить, как полы ее плаща скользнули в переулок. В реальности видение исчезло сразу после этого, а сейчас образ сохранился — живой и ясный. Аллан стоял на том же месте, не двигаясь. Он хотел последовать за ней, но почему-то медлил. В голове один за другим возникали вопросы. Зачем она осуществила захват и привела его именно сюда, если теперь уходила? Если хотела поговорить или что-то показать ему, почему убегала, как восемь лет назад?       Он продолжал смотреть в сторону переулка, пока наконец не решился сделать шаг — один, короткий, сдержанный. Догонять ее Аллан не собирался, хотел только убедиться, что видение не исчезнет. Перед ним был Калидум из давно забытого воспоминания, но теперь оно продолжалось дальше того момента, который помнил он сам.       И тогда возникла догадка: возможно, Эллиз вернулась сюда вовсе не ради разговора с ним. Для Аллана все закончилось, когда она скрылась в переулке, но для нее события продолжались. Значит, важным могло быть то, чего он тогда уже не увидел. Скорее всего, Эллиз и сама вернулась в это воспоминание, чтобы узнать, что произошло дальше. А Аллану только предстояло это увидеть.       Он сделал второй шаг, третий и только тогда позволил себе оглядеться.       Калидум не изменился: улица, вечер и прохожие были теми же. Но стоило взгляду скользнуть к началу улицы, как там, где еще мгновение назад было пусто, появились люди.       Их было много, и все выбивались из привычного городского пейзажа. Они были одеты одинаково: темные матовые доспехи были покрыты бордовыми узорами, вытравленными на поверхности металла. Плащи тяжело ложились на плечи, подчеркивая крепкое телосложение гвардейцев. Взгляд Аллана задержался на обнаженных предплечьях. Бледную кожу покрывали тонкие бордовые линии, будто выведенные иглой. Узор тянулся от запястий, раздваивался и доходил до самого локтя, складываясь в сложный, но узнаваемый рисунок. Такой же возникал на коже эмиссаров эры и проявлялся на его собственных руках, когда он призывал нити эры.       Город ощутил появление гвардейцев одновременно с Алланом. Шум не стих, но его тон изменился. Кто-то из прохожих сбился с шага, другие свернули в сторону или замедлили ход. Разговоры не прекратились, но стали заметно глуше и осторожнее. Очевидно, местные жители знали, кто это. Аллан не знал. Городская стража? Аналог эмиссаров из Метрополя?       Он слился с толпой, стараясь не выделяться, и медленно начал смещаться к переулку, где исчезла Эллиз, скрываясь за спинами прохожих. Гвардейцы, похоже, не обратили на него внимания, а может, просто сделали вид.       Один из них выделялся. Он был около двух метров ростом, на вид не старше тридцати пяти лет и держался с выправкой опытного военного. Светло-каштановые волосы были зачесаны назад, правую бровь и глаз пересекал глубокий шрам. Его доспех отличался от остальных. Бордовые линии были тоньше, обрисовывали силуэт и сходились в центре груди, прямо напротив сердца. Он стоял чуть впереди, полубоком, и выглядел так, будто заранее знал, что вскоре должно произойти.       Он поднял руку, и одного короткого жеста хватило, чтобы строй подчинился. Мгновение спустя гвардейцы исчезли. Аллан даже не успел среагировать. Он отступил на шаг, но было поздно. Гвардейцы появились повсюду: на крышах, в переулках, у входов и выходов, замкнув улицу в кольцо. Те же фигуры и доспехи, та же кожа с бордовыми узорами, но теперь каждый занимал свою позицию.       Аллан застыл, когда узнал их. Перед ним были Скверные инферналы, все как один осознанные. Такие же, как Эллиз, но куда страшнее из-за численности и слаженности действий. Он пересчитал их. На одной улице находились как минимум шестнадцать Скверных инферналов.       Прохожие замерли, заметив, как рассредоточились гвардейцы, а затем начали расходиться. По их взглядам было понятно: они догадались, что происходит, и не хотели становиться случайными свидетелями.       Аллан не двигался. Все внутри него сопротивлялось самой мысли уйти и бросить Эллиз, даже если он не знал, чем мог бы ей помочь. Он продолжал искать хоть какую-то возможность вмешаться, пока не вспомнил главное: это было не его воспоминание. Он никогда не видел того, что здесь происходило, и все вокруг было лишь отражением случившихся событий. Изменить их он не мог. Более того, в этом прошлом его не существовало, поэтому, скорее всего, никто вокруг его не видел.       Внезапно один из гвардейцев появился рядом. Он переместился так же молниеносно, как остальные до этого, словно возникнув из воздуха прямо перед Алланом. Гвардеец был невысоким, с короткими черными волосами и голубыми глазами. Крепкое телосложение и собранная поза выдавали опытного солдата, привыкшего ждать приказа и действовать без промедления. Он смотрел в сторону переулка, куда ушла Эллиз, и, по всей видимости, чувствовал ее присутствие именно там.       Аллан приблизился и, скрестив руки на груди, медленно обошел гвардейца по дуге. Как эмиссару ему было интересно рассмотреть Скверного поближе и оценить его как бойца. Гвардеец не шелохнулся, даже когда шаги Аллана прозвучали совсем рядом. Значит, догадка была верна: внутри чужого воспоминания Аллан был не более чем тенью.       Он развернулся и, оставив гвардейцев позади, зашел в переулок. Если улицу оцепили, следовательно, Эллиз, их цель, все еще находилась где-то поблизости. Дойдя до конца переулка, Аллан свернул и вышел во двор, откуда дальше пути не было. Там он и нашел Эллиз. Девушка стояла прямо за поворотом, прислонившись спиной к стене и сжимая кинжал. Сперва Аллан решил, что Эллиз, как и остальные, не сможет его увидеть, и потому удивился, когда она молча перевела на него взгляд.       — Кажется, ты преуменьшила, когда сказала, что проходила подготовку в Метрополийском Эмиссариате. Это что? Нет, даже не так. Это кто? — не растерявшись, спросил он напарницу.       Девушка улыбнулась, и внезапно ее голос прозвучал прямо у него в голове. Губы Эллиз не двигались, но он отчетливо услышал ответ:       Неопалимые — личная гвардия императора Калидума.       Всего пять слов, но они изменили все. Аллан почувствовал, как смысл последних двух постепенно доходит до него: император Калидума…       — Калидум — это империя? Как Метрополь?       Эллиз негромко рассмеялась. Смех сорвался прежде, чем она успела его сдержать, и прозвучал непривычно искренне. Аллан вдруг понял, что впервые слышит ее смех, и тут же подумал, что хотел бы слышать его чаще.       Напомни, разве в Метрополе есть император?       Аллан замер.       Вот и ответ на твой вопрос. Метрополь считает себя империей, потому что владеет колониями — Ифескаром и Энкардисом. Но в Метрополе нет императора. Он есть в Калидуме.       — Элавиры в Трибунале. Метрополь стали называть империей всего пятьдесят три года назад, причем по инициативе новой аристократии. Если не ошибаюсь, это Гидеон Карлайл выдвинул предложение.       Только теперь Аллан задумался, что само название могло появиться вовсе не ради того, чтобы подчеркнуть величие Метрополя. Если за новой аристократией действительно стояли элавиры из Калидума, смысл был другим: признав Метрополь империей, они фактически включили в нее и сам город, и его колонии, обозначив их как владения одного государства, император которого находился в Калидуме.       Не знала, что ты увлекаешься историей.       — В детстве любил читать.       А сейчас разлюбил?       — Не остается времени.       Эллиз понимающе улыбнулась и не стала отвечать.       — Почему ты перенесла меня в это воспоминание?       В начале нашего поединка я вспомнила, как впервые встретила тебя. На улице. Меня смутила мысль, которая крутилась тогда в голове: «Когда так много было поставлено на кон». Я от чего-то бежала. Не просто от гвардии Неопалимых. От чего-то большего…       — Ты что, не помнишь?       Свое прошлое? Частично. Скорее нет, чем да.       Аллан не смог сдержать улыбки. Они были похожи даже в этом: оба не помнили, что произошло с ними во время эксперимента. Поначалу, когда он понял, что Эллиз втянула его в это воспоминание вовсе не из желания поделиться чем-то личным, а чтобы удовлетворить собственный интерес, по сути воспользовавшись им для восстановления нужного воспоминания, это вызвало у него вполне понятное раздражение. Но теперь, взглянув на ситуацию под другим углом, он усмехнулся.       — Значит, для этого тебе понадобилось осуществить захват? Чтобы с моей помощью восстановить нужное воспоминание? Забавно. Мы еще даже не начали работать вместе, а ты уже не можешь обойтись без моей помощи.       Эллиз уставилась на него с нескрываемой иронией и так выразительно вскинула бровь, что Аллан сразу понял смысл ее взгляда. Она хотела заставить его смутиться из-за собственного идиотского вывода.       — Не смотри так, — спокойно продолжил он, не смутившись и, наоборот, решив проверить, получится ли у него смутить ее. — Я не против помочь. В конце концов для этого и существует наставник. Просто… Когда тебя валят на землю и прижимают сверху, это немного сбивает с толку. Создает вполне закономерное недопонимание.       Создает недопонимание, ну да, — эхом повторил в его голове голос Эллиз. Снаружи она сохранила непроницаемое выражение лица, но Аллан заметил, как уголок ее губ едва заметно изогнулся. Все-таки его выпад попал в цель. Только вот Эллиз не позволила ему насладиться успехом и ответила в том же духе, повысив градус разговора: — Льстит, что тебя так зацепил этот захват. Я ведь даже толком ничего не сделала. Или в Ифескаре любое женское прикосновение считается событием?       — Сильно сказано для наследницы признанного рода, — отозвался Аллан, довольный тем, как Эллиз поддержала его игру. — Твое прикосновение — любое? Или ты так на каждого бросаешься? Признаюсь, не силен в нюансах. Скверные инферналы, с которыми мне доводилось иметь дело, предпочитали осуществлять захваты стоя. Но если твой стиль — делать это лежа, я запомню.       Аллан ждал ответа, уверенный, что Эллиз снова подхватит его тон и не оставит выпад без ответа. На краткий миг ее взгляд изменился, и ему показалось, что она готова ответить очередной насмешкой. Но вместо этого Эллиз вдруг собралась. Намек на улыбку исчез, лицо вновь приобрело привычное непроницаемое выражение, и возникшая между ними игривость оборвалась так резко, что Аллан сразу это почувствовал.       Я не наследница признанного рода, — произнесла она твердо, как отрезала.       Аллан замер. В каком смысле — не наследница? В голове сразу всплыло имя: Элизабет Тремэйн.       Фамилия Тремэйн не нуждалась в пояснениях. Аллан слышал ее с самого детства. Тремэйны относились к самым влиятельным признанным родам Метрополя и на протяжении нескольких поколений сохраняли особое положение в Трибунале. Ни одна другая династия не дала империи столько Верховных Судей, сколько Тремэйны. Их влияние настолько прочно вошло в политическую жизнь Метрополя, что появление очередного Тремэйна во главе Трибунала воспринималось почти как наследование власти по праву крови — этому никто не удивлялся.       И Элизабет была — не могла не быть — прямой наследницей рода. Единственная дочь Виктора Тремэйна, занимавшего пост Верховного Судьи Трибунала, она с рождения принадлежала к семье, чье влияние трудно было переоценить. Ее отец занимал должность, перед которой склонялись даже те, кто формально никому не подчинялся. В отличие от прочих Судей, выносивших решения коллегиально, Верховный Судья обладал правом вето. Одного его слова было достаточно, чтобы отменить постановление, утвержденное большинством. Его подпись закрепляла вердикт и определяла политическое и правовое направление империи. Судьи могли обсуждать, спорить и искать компромиссы, но последнее слово принадлежало ему и не подлежало пересмотру.       Только теперь Аллан понял, что, скорее всего, действительно переступил черту. Он не знал, что произошло между Эллиз и ее семьей, но ее реакция заставляла предположить худшее. Возможно, после того как выяснилось, что Элизабет — Скверный инфернал, ее выгнали из дома, лишили имени и исключили из родословной. А может быть, она ушла сама, отказавшись от наследства и фамилии. Как бы то ни было, наследницей Тремэйнов Эллиз себя больше не считала.       — Прости меня. Мне следовало догадаться раньше, — искренне извинился Аллан, понимая, что если и был момент произнести эти слова, то именно сейчас.       В ответ Эллиз только хмыкнула, не оценив его уступчивость.       Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Я не наследница признанного рода, потому что я — не Элизабет Тремэйн. Было бы неплохо, если бы ты это запомнил. Потому что слышать о ней впредь я не хочу.       Тон Эллиз не оставлял сомнений: продолжать эту тему она не собиралась. В ту же секунду перемена отразилась и на другой ее версии — той, что все это время молча стояла, прислонившись спиной к стене каменного здания. Взгляд потускнел, в нем появилось равнодушие человека, решившего наглухо отгородиться от собеседника. Воспоминание, до этого словно замершее, снова ожило.       — Элизабет, — раздался с улицы незнакомый мужской голос.       Аллан нахмурился и вопросительно посмотрел на Эллиз. Только что она потребовала, чтобы он не воспринимал ее как Элизабет Тремэйн, а теперь кто-то чужой, явно знавший девушку куда лучше него, обратился к ней тем же именем.       — Я не хочу причинять тебе вреда и не стану, если ты примешь верное решение и выйдешь, — добавил голос.       Скариец хмыкнул, услышав предложение. Шестнадцать гвардейцев — обученных, вооруженных и смертельно опасных Скверных инферналов — пришли сюда не ради обычной беседы. Было очевидно, что при необходимости они применят силу. И все же голос обращавшегося к Эллиз мужчины, возможно командира, звучал мягко, будто он действительно пытался убедить ее выйти добровольно.       Это только усиливало странность ситуации. Эллиз находилась в тупике, а гвардейцы знали, что она где-то рядом. Если бы они хотели схватить ее любой ценой, давно могли бы это сделать, но вместо нападения предлагали выбор. С незначительными беглецами так не поступали.       Значит, Эллиз была нужна им живой и готовой выйти по собственной воле. В том, как с ней разговаривали и как терпеливо ждали, чувствовалась осторожность по отношению к человеку, которым не хотели рисковать. Аллан мог представить подобное обращение с ней в Метрополе: в конце концов там она была юной госпожой Тремэйн. Но чтобы то же самое происходило и в Калидуме? Кем же она тогда была? И почему, несмотря на такое отношение Неопалимых, продолжала сжимать в руке кинжал, готовая сражаться за свободу до последнего?       Ответ пришел неожиданно. Эллиз, видимо, окончательно приняв какое-то решение, медленно опустила руку. Кинжал исчез под плащом. Она не сказала ни слова и сразу пошла вперед.       На первый взгляд это походило на капитуляцию, но Аллан не поверил в нее ни на секунду. Эллиз, которую он успел узнать, не сдавалась просто так. Если сейчас она вышла из тени без оружия в руках, то, наверное, видела в этом какой-то смысл. Он позволил ей пройти мимо и продолжил следить за ее силуэтом, пытаясь заметить хотя бы намек на колебание, но девушка шла уверенно. Скорее всего, она не уступала Неопалимым, а делала очередной ход.       Эта мысль заставила Аллана вспомнить, что подобным образом Эллиз вела себя и раньше. На собрании она держалась нарочито просто и подчеркнуто спокойно, хотя ни одно ее слово не звучало случайно. На тренировке тоже не спорила и не пыталась открыто навязать свое, зато постепенно подменяла его правила своими, не вступая в прямое противостояние. Даже в обычном разговоре Эллиз умела сказать ровно столько, сколько считала необходимым, скрыть лишнее за непроницаемым выражением лица и в нужный момент ответить так, чтобы перехватить инициативу.       Поэтому понять ее было трудно. Аллан не всегда мог определить, где заканчивалась искренность и начинался расчет, какая реакция принадлежала самой Эллиз, а какая была выбрана ради нужного результата. Она будто вела партию, не прекращая ее ни на минуту: подбирала слова, меняла манеру поведения и неизменно оставляла при себе главное — то, чего добивалась на самом деле.       Именно это сбивало Аллана с толку и одновременно притягивало. Сам он привык держать ситуацию в своих руках. Ему было проще вести, чем подстраиваться под чужие решения. Характер, воспитание, положение старшего сына Восточного Префекта и многолетний опыт эмиссара приучили его не отдавать инициативу без причины и тем более не позволять забирать ее у себя.       С Эллиз же все с самого начала складывалось иначе. Она не признавала его авторитет безоговорочно, на замечания отвечала так, что разговор неизменно получал новый поворот, а любую шутку могла обратить против него самого. Аллану приходилось внимательнее следить за ее реакцией, угадывать следующий ход и вовремя возвращать инициативу. И, как бы ни хотелось это признавать, ее строптивость ему нравилась.       Теперь, наблюдая за Эллиз, он пытался понять, что она задумала и сумеет ли переиграть Неопалимых. Но вместе с любопытством возникло другое желание, куда менее привычное. Аллану хотелось самому влиять на ее решения, быть человеком, чью реакцию ей тоже приходилось бы учитывать. Не просто наблюдать за ее партией со стороны, а занять в ней особое место — стать тем противником, которому Эллиз не хотела бы проиграть, но однажды все-таки проиграла бы.       Тем временем Эллиз вышла из тупика и остановилась в тени переулка, не спеша приближаться. Аллан последовал за ней и только тогда заметил, что у входа теперь стояли двое гвардейцев. Первым был тот самый Неопалимый, который ранее занял позицию у переулка, вторым — командир. Оба молча ждали. Других гвардейцев отсюда видно не было, хотя Аллан знал, что на улице их как минимум шестнадцать. Вряд ли Эллиз об этом не догадывалась. Скорее всего, она допускала такую возможность еще до того, как решила выйти.       Подойдя ближе, Аллан обратил внимание на то, как Неопалимые смотрели на нее. Разница между рядовым и командиром бросалась в глаза. Младший по званию, очевидно, не воспринимал Эллиз как врага или цель, которую следовало обезвредить. В его взгляде, напротив, читалось неожиданное почтение. Он стоял прямо, как того требовала выучка, но в отношении к девушке чувствовались уважение и преданность, выходившие далеко за пределы обычной дисциплины.       Командир держался совершенно иначе. Он смотрел на Эллиз с напряженной усталостью, как на задачу, которую слишком долго не удавалось решить. По мужчине было видно, что он привык действовать быстро и жестко, но сейчас вынужден был сдерживаться. Возможно, он слишком хорошо понимал отношение остальных гвардейцев к Эллиз и осознавал цену любого неверного решения. Что-то в ней — ее положение в Калидуме или все-таки статус наследницы Тремэйнов — не позволяло Неопалимым действовать необдуманно.       Теперь становилась понятнее и ее уверенность. Судя по поведению Неопалимых, противостоял Эллиз прежде всего их командир, тогда как остальные, включая тех, кого не было видно из переулка, не проявляли такой же решимости. Если в Метрополе ей приходилось противостоять самой системе, то здесь положение внутри этой системы, наоборот, могло защищать ее.       Аллан все еще не понимал, кем она являлась на самом деле, если отказывалась считать себя Элизабет Тремэйн. Но сейчас важнее было другое: перед Неопалимыми у нее явно имелось преимущество, и это невольно его успокаивало.       — Не ожидала, что в этот раз ты найдешь меня так быстро, Муфрид.       Аллан удивился не столько тому, что Эллиз знала командира, сколько тону, с которым она к нему обратилась. Раньше ему не доводилось слышать в ее голосе столько презрения и высокомерия. Судя по тому, как свободно она называла Неопалимого по имени, Эллиз не считала себя ниже его по положению.       Муфрид… Аллан попытался вспомнить это имя. Возможно, он встречался с этим человеком раньше, когда возвращался в Калидум за Эллиз, но память не сохранила ничего подобного. Зато шрам на лице командира почему-то не давал покоя. Сколько бы Аллан ни вглядывался в Неопалимого, взгляд неизменно возвращался к рубцу. Эмиссар не мог понять, что именно его тревожило: само наличие увечья или его форма. Вероятно, дело было в том, что он впервые видел Скверного инфернала с раной, которая не зажила. Рубец напоминал коррозийную трещину, из которой убрали черное содержимое, но не смогли полностью стереть след. Когда командир нахмурился при виде Эллиз, шрам стал еще заметнее.       — Могу представить, каким благородным ты себя чувствуешь, предлагая мне эту сделку: сдаться и сложить оружие. Неужели это все еще работает? Неужели до сих пор находятся те, кто тебе верит?       Сказав это, Эллиз бросила короткий взгляд на рядового гвардейца рядом с командиром. Она ничего ему не сказала, но смысл взгляда был достаточно ясен. Неопалимый стиснул зубы и невольно подобрался, явно испытывая дискомфорт от ее внимания.       — Я не пойду с тобой, — твердо произнесла Эллиз, вновь обратившись к командиру. — По собственной воле — нет. Если бы мною двигало только упрямство, наверное, я бы задумалась. Но мы ведь оба знаем — мы ведь все знаем, — намеренно подчеркнула девушка, и Аллан понял, что эти слова предназначались не одному Муфриду, а всем Неопалимым из отряда, — что в данном случае речь идет не об упрямстве. Речь о вере. О вере в идеалы Калидума и в то, что правильно.       Она сделала шаг вперед, и ее голос прозвучал еще четче:       — Ты, Муфрид, однажды уже предал императора, и шрам на твоем лице — явное доказательство измены. Ты не командир гвардии Неопалимых, а жалкая тень того, кем был до сговора с Неккаром, до того, как превратил личную гвардию императора в орудие амбиций узурпатора!       Эллиз ненадолго замолчала и перевела взгляд на второго Неопалимого. Когда она заговорила снова, тон стал тише и острее:       — Как тебе не стыдно? Как не стыдно тебе, Ардан, стоять рядом с ним, молчать, потакать ему и закрывать глаза на происходящее?       То, как она произнесла имя Ардана, удивило Аллана. Похожая растерянность промелькнула и на лице самого Неопалимого. Похоже, он не ожидал, что Эллиз вспомнит его и узнает среди остальных гвардейцев. Но она узнала и назвала по имени уверенно, без колебаний.       Ардан отвел взгляд. Он ничего не ответил, но напряжение выдало его. Гвардеец не принимал решений и просто подчинялся приказам, но именно это слепое повиновение, постепенно затвердевшее до равнодушия, Эллиз, по всей видимости, и ставила в вину Неопалимым. Причем не только Ардану. Обращаясь к нему, она говорила с каждым гвардейцем, который пришел на эту улицу за ней и теперь оставался невидимым свидетелем ее разговора с Муфридом.       — Впрочем, я понимаю, — произнесла она. — Ты молчишь, потому что ничего не знаешь. Ты потакаешь не власти узурпатора, а сохраняешь преданность своему командиру, даже если его приказы равносильны измене. Ты закрываешь глаза не из страха, а потому, что знаешь: если по-настоящему откроешь их хоть раз, уже не сможешь воспринимать Калидум прежним. Но правда в том, что прежнего Калидума больше не существует.       Эллиз сделала полшага вперед, сокращая расстояние между собой и стоявшими напротив Неопалимыми.       — Калидум предали. Неккар — в тот день, когда впервые попытался свергнуть императора, а затем предал и меня. Муфрид — в тот день, когда согласился стереть все, что осталось от его — от нашего — наследия. Этим он и занимается сейчас. Ради этого привел вас всех на эту улицу: не просто чтобы поймать меня, а чтобы вашими руками совершить еще одно преступление против Калидума. И даже сейчас Муфрид молчит. Позволяет мне говорить, ведь знает: даже выслушав меня, вы ничего не сделаете, потому что боитесь. Разочаровавшись в узурпаторе, вы все равно не выступите против него ни ради себя, ни тем более ради меня.       Она вновь посмотрела на Ардана.       — Ты даже не можешь выслушать меня, глядя мне в глаза. Боишься меня так же, как Муфрида, боишься осуждения, которое увидишь, если поднимешь голову. Но я тебя не осуждаю. Гвардия Неопалимых — отражение власти, которую она защищает. Твой страх — это их слабость. Твоя нерешительность — их трусость. Я помню тебя, Ардан. Помню, каким ты был при Эйдене. Я помню каждого из вас, и мне жаль, что все так изменилось, что изменились вы. И ты, Муфрид, в том числе. Но я осталась такой же. Я все еще верю в Калидум и в то, ради чего создавалась династия Неопалимых. Верю в право и порядок, в их смысл!       Она сделала короткую паузу.       — Суд, который вы собираетесь провести, недопустим. Он незаконен и противоречит всему, на чем держалась династия Неопалимых, всем принципам, которым служат элавиры в Трибунале.       При слове «элавиры» Аллан невольно посмотрел на Эллиз внимательнее. С этого момента сказанное ею приобрело для него новый смысл.       Эллиз знала об элавирах в Трибунале: кто они, чем занимались и как управляли империей изнутри, оставаясь в тени для большинства коренных метрополийцев. Знала, как они влияли на Трибунал и направляли его решения в пользу Калидума. Более того, она говорила о них с уверенностью человека, который не видел в самом их существовании ничего противозаконного. Эллиз назвала их династией Неопалимых, и по тому, как естественно прозвучало это определение, Аллан предположил, что в Калидуме им действительно пользовались. В Метрополе элавиры носили разные фамилии и принадлежали к разным признанным родам, здесь же их объединяла одна династия — Неопалимых.       Однако куда сильнее самого знания об элавирах Аллана занимало то, какое место среди них отводила себе Эллиз. Она говорила с Муфридом и его гвардейцами уверенно, жестко, без малейшего сомнения в собственном праве судить их поступки. В ее словах чувствовалась несгибаемая воля добиваться своего и не склоняться перед чужой властью. Но Аллана поражало даже не это. В Эллиз было что-то откровенно царственное — в том, как она говорила, держалась и смотрела. Высокомерие он замечал в ней и раньше, приписывая его связи с Тремэйнами, но теперь за ним проступала естественная уверенность в том, что ее будут слушать, что она имеет право требовать ответа и напоминать другим об их долге.       Впервые за восемь лет Аллан пожалел о том, что вместе с воспоминаниями о произошедшем во время эксперимента лишился и знаний о самом Калидуме. Он был уверен, что перед тем как отправиться сюда, изучил его историю и устройство местной власти. Не мог Джозеф отпустить его сюда неподготовленным. Теперь же Аллан не помнил даже, что Калидум был империей, пока Эллиз сама ему об этом не сказала. Не знал, что здесь жили Неопалимые — такие же осознанные Скверные, как и она сама. Не помнил, кто правил Калидумом, кому принадлежал престол и почему власть сменилась. Все, что когда-то позволило бы ему понять происходящее, исчезло вместе с воспоминаниями об эксперименте.       Поэтому сейчас он не мог с уверенностью определить, по какому праву Эллиз позволяла себе говорить с Муфридом и его людьми в таком тоне. Оставалось судить по их реакции. Неопалимые слушали ее. Ардан отводил взгляд под ее обвинениями. Муфрид позволял ей говорить и не пытался оборвать приказом или применить силу. Сама Эллиз держалась перед ними так, будто ее право требовать от них ответа было само собой разумеющимся.       На этом фоне одна догадка все настойчивее возвращалась к Аллану. По всем признакам Эллиз могла быть свергнутой императрицей, но эта версия казалась невозможной: сама она говорила, что прежде Калидумом правил мужчина. И все же окончательно отбросить ее Аллан не мог. Чем дольше он об этом думал, тем слабее казалось противоречие.       В конце концов почему одно обязательно должно было исключать другое? Никто не говорил, что власть в Калидуме принадлежала только одному человеку. Эллиз говорила об Эйдене — том самом императоре, а теперь назвала наследие, которое Муфрид пытался уничтожить, «его», прежде чем сама же исправилась на «нашим». Она явно была связана с прежним императором гораздо ближе, чем Аллан предполагал. Возможно, принадлежала к его семье. Может быть, была его дочерью.       Эту версию Аллан отбросил сразу. В отличие от сведений о Калидуме, одну вещь он помнил до сих пор. Еще до начала эксперимента, во время первого разговора о Калидуме и Элизабет Тремэйн в подземной тюрьме Метрополийского Эмиссариата, который навсегда остался у Аллана в памяти, Джозеф говорил ему, что в прошлой жизни Элизабет звали Элиэной и что в Калидуме она была его родной дочерью. Именно поэтому Джозеф утверждал, что Виктор Тремэйн не мог быть ее настоящим отцом. В свое время Джозеф узнал в Элизабет собственную дочь и, по его словам, мог говорить об этом наверняка: Элиэну каким-то образом подсунули семье Тремэйнов, а Виктор считал ее своей дочерью только потому, что не знал правды о ее происхождении и сам жил во лжи.       При этом Джозеф утверждал, что прежняя власть Калидума изгнала его. Значит, Эйден — тот самый император, о котором говорила Эллиз, — не мог быть Джозефом. Если Эйден не был ее отцом, оставался другой вариант. Возможно, он был ее мужем, с которым она когда-то делила власть и престол, а теперь — и общее наследие.       И тогда напрашивался вывод, который Аллану совсем не нравился. Если Эйден и Элиэна правили вместе и были супругами, то делили они далеко не только право на престол.       От одной мысли, что рядом с Эллиз когда-то был другой мужчина, с которым она делила жизнь и супружеское ложе, внутри неприятно стянулось. Аллан почти сразу пресек собственные догадки. Это был какой-то бред. Он понятия не имел, кем Эйден приходился Эллиз, не знал даже основ истории Калидума и строил выводы по нескольким фразам, услышанным внутри чужого воспоминания. Тем более он не имел никакого права испытывать из-за этого ревность.       И все же избавиться от нее не получилось.       К счастью, Муфрид наконец заговорил, не позволив Аллану и дальше развивать догадки:       — Элизабет, у тебя нет полномочий определять, допустим суд над Порримой или нет, — ответил он на ее обвинения. — Ты отреклась от престола, и теперь власть принадлежит династии Неопалимых по закону. Не ты, а мы решаем, состоится суд или нет. Ты говоришь о принципах династии Неопалимых, утверждая, что суд над Порримой им противоречит. Но разве это так? Поррима нарушила ключевое правило династии: из-за нее метрополийцы узнали о существовании других элавиров. Она предала династию и обязана за это заплатить.       Слова об отречении от престола сразу подтвердили главное из предположений Аллана. Он не ошибся: Эллиз действительно имела отношение к верховной власти Калидума. Более того, когда-то она сама обладала правом на престол.       — Но кто определяет цену? Ты? Или Неккар?       — Это будет коллективное решение.       Эллиз усмехнулась. По ее реакции Аллан понял, что именно такого ответа она и ожидала. Теперь девушка могла использовать слова Муфрида против него, заставляя остальных Неопалимых внимательнее вслушиваться в их спор.       — «Коллективное решение»… Какая чушь! Весь ваш коллектив существует только благодаря правилам, которые написала я и которые вы собираетесь нарушить! Нельзя возвысить Порриму до Неопалимой, а затем казнить. Если другие элавиры узнают об этом и поймут, как вы решили обойтись с их поколением, если осознают, что вы их предали, они вам этого не простят.       — Поррима нарушила закон, — повторил Муфрид, выпрямившись. — И, несмотря на это, суд примет решение ее возвысить. Для такой, как она, это большая честь. Для такой, как она, это искупление.       Командир говорил без колебаний, хотя его речь звучала чересчур формально, как если бы он просто повторял позицию, заранее утвержденную кем-то другим. Скорее всего, Неккаром — узурпатором, которому Муфрид подчинялся. Эллиз тоже заметила эту брешь в его словах и сразу ею воспользовалась.       — Смешно слышать об искуплении от тебя, Муфрид, — устало отозвалась она. — «Для такой, как она»… А какая она? Что она сделала, чтобы нарушить закон? Вышла замуж? Согласно вашему приказу. Родила детей? Это вы приняли решение оставить Порриме сыновей и не подменять их на элавиров. А теперь удивляетесь, почему в Метрополе узнали о династии. Поррима не виновата в том, что вы решили предать нынешнее поколение. Поррима не виновата в том, что защищала семью, которую вы ей подарили. Вы сами подвели ее к так называемой измене, а теперь делаете вид, что ни при чем.       Она ненадолго замолчала. Муфрид сохранял внешнюю выдержку, но напряженная линия плеч выдавала его готовность к дальнейшему развитию событий. Аллан тоже не двигался. С каждым новым обвинением Эллиз в поведении Неопалимых происходили едва заметные изменения, и лучше всего это было видно по Ардану. На первый взгляд гвардеец продолжал стоять на прежнем месте, но Аллан заметил, как тот поставил ногу под другим углом и немного развернул корпус, сосредоточившись на Эллиз сильнее, чем на собственном командире. Этого было недостаточно, чтобы говорить о готовности к предательству, но сомнения действительно начали закрадываться в мысли Ардана.       Муфрид тоже заметил перемену в подчиненном. Аллан видел, как он напрягся, взглянув на Ардана, но внешне сохранил невозмутимость, рассчитывая удержать гвардейцев дисциплиной и собственным авторитетом.       Неужели в этом и заключался план Эллиз, ради которого она вышла из переулка? Она рассчитывала изменить расстановку сил, сделав ставку на лояльность гвардейцев и попытавшись склонить их на свою сторону? Аллан внезапно осознал, насколько сильно хотел увидеть, получится ли у нее. Хотел, чтобы она победила, и впервые допустил, что это вполне возможно.       Поэтому, когда Эллиз вынула кинжал из-под складок плаща, Аллан не удивился. К этому моменту она уже сказала многое, но последний довод пока не прозвучал. Появившийся в ее руке кинжал явно намекал, что теперь Эллиз готова озвучить и его, вынеся кому-то из присутствующих приговор: может быть, Муфриду, а может, и всей нынешней, насквозь прогнившей власти. Никто не шевельнулся. Все ждали, что она скажет дальше.       — Я жалею, что поспособствовала появлению династии Неопалимых, — произнесла Эллиз, крепче перехватив рукоять кинжала. — Жалею о том, что Эйден пощадил тебя и Неккара. Жалею, что не казнила вас сама, когда у меня была возможность. Но о чем я никогда не буду жалеть, так это о суде над Порримой. О суде над человеком, которым она стала и которого я уважаю куда больше, чем вас всех вместе взятых. О суде над Офелией Хьюбел. Потому что его не будет. Чтобы провести суд, вам нужна я.       На несколько мгновений повисла тишина.       Аллан сам не заметил, как его глаза резко расширились, а смысл сказанного Эллиз прошил сознание одним четким ударом. Он не сразу смог осмыслить услышанное и только выпрямился, глядя на Эллиз и не веря, что она только что упомянула его мать. Все ее слова до этого начали складываться по кусочкам: Поррима — вышла замуж — сыновья, которых ей оставили, — предательство династии — элавиры в Трибунале…       — Но без меня у вас не будет ничего, — заключила Эллиз тихо и отчетливо. — Без меня суд не состоится.       И перерезала себе горло.       Все произошло слишком быстро. Короткий узкий кинжал скользнул по шее, и следом хлынула густая бордовая кровь. Но куда страшнее выглядело само ранение: от пореза сразу поползли темные коррозийные трещины с рваными краями, будто ткани разрушались изнутри. Аллан не мог отвести взгляд и с каждой секундой все отчетливее понимал, что такое повреждение не затянется даже у Скверного инфернала.       Остальные поняли это почти одновременно с ним.       На сдавленный хрип Эллиз среагировали все Неопалимые, но увидеть произошедшее успели только двое. Муфрид рванул вперед и подхватил ее за миг до того, как она осела на землю. С его губ сорвался шепот, слишком тихий, чтобы разобрать слова. Мужчина обернулся, собираясь отдать приказ или потребовать помощи, хотя помочь ей, похоже, было невозможно, и Муфрид это понимал. Впервые за все время невозмутимый командир гвардии Неопалимых запаниковал.       Аллан не отрывал взгляда от ее шеи, переживая тот же ужас. Трещины расходились от раны дальше, спускаясь к ключице и поднимаясь к лицу, но не доходя до подбородка. Плоть разъедало изнутри, кровь продолжала стекать по коже и одежде, темными пятнами расползаясь по ткани. Рана и правда не затягивалась.       Вероятно, дело было в самом оружии. Что бы ни находилось на его лезвии, оно действовало с ужасающей эффективностью. Аллан никогда не слышал о веществе, способном помешать регенерации Скверного инфернала. Если такой яд и существовал, он о нем ничего не знал. Но одно было несомненно: Эллиз принесла этот кинжал с собой и использовала именно так, как собиралась с самого начала. Смертный приговор, которого Аллан ждал от нее, она вынесла самой себе.       Он все еще не мог отвести взгляда. Ничто из того, с чем Аллан сталкивался прежде, не подготовило его к подобному. Эллиз умирала на глазах Неопалимых, оставаясь Скверным инферналом — существом, которое считалось неубиваемым.       Ардан бросился к ней следом, но остановился в двух шагах, не посмев подойти так же близко, как командир. Аллан заметил, как напряженно тот переводил взгляд с Муфрида, склонившегося над Эллиз, на рану с черными трещинами и кровь, впитывавшуюся в землю. Ардан тяжело дышал, пальцы его сжались в кулак. Недоверие в глазах Ардана нарастало, пока он наконец не сделал быстрый, решительный шаг вперед. Вместе с терпением исчезло и уважение к командиру, который допустил самоубийство Эллиз, если не сам подтолкнул ее к этому.       В тот же миг узор на предплечьях Ардана ожил. С кожи сорвались бордовые нити эры, вспыхнули в воздухе, сплелись между собой и через секунду сомкнулись в острый клинок. Аллан замер. Он впервые видел, чтобы кто-то сплетал оружие из нитей эры, подобно тому как эмиссары эфира создавали собственное оружие. Клинок получился тонким и изящным, но намерение Ардана было очевидно. Он без колебаний поднял руку и обрушил оружие на Муфрида, целясь ему в спину, туда, где сходились лопатки.       Но все же удар не достиг цели.       С улицы вынырнул другой гвардеец — высокий, светловолосый, с такими же бордовыми узорами на коже. Он среагировал раньше, чем Ардан успел завершить удар. Нити сорвались с его рук и сплелись в щит, перехватив клинок за мгновение до столкновения. Искры эры разлетелись в стороны, и на секунду все замерло.       А затем началась схватка.       Щит исчез, и между Арданом и Муфридом встали сразу трое Неопалимых. Еще двое бросились в бой, не задавая вопросов. Ардан шагнул назад, перестроился и взмахнул клинком, отражая первый удар. Он действовал уверенно, хотя теперь ему приходилось сражаться с теми, с кем еще минуту назад он стоял в одном строю.       Кто-то окликнул его, но Ардан не ответил. Нити скрещивались и разрывались, оставляя в воздухе светящиеся следы, а единый строй окончательно раскалывался. Теперь каждому приходилось выбирать сторону. Одни растерянно стояли в стороне, другие метались, не решаясь вмешаться. Кто-то выступил в защиту Муфрида, кто-то, напротив, бросился помочь Ардану.       Аллан попятился, не сводя глаз с Эллиз, Муфрида и Ардана, с того, как на его глазах распадался строй, еще недавно казавшийся непоколебимым. Этот раскол окончательно подтвердил то, чего Эллиз добивалась своими словами: она хотела настроить гвардейцев против Муфрида и своего добилась.       И именно в этот момент захват, державший Аллана внутри чужой памяти, внезапно ослаб и оборвался.       Как и в прошлый раз, переход в реальность был резким, но теперь Аллан был к нему готов. Воздух ворвался в легкие, грудная клетка дернулась, сердце отозвалось болезненным толчком, а пространство вокруг вновь обрело привычные очертания. Моргнув, он понял, что лежит на земле.       Над ним по-прежнему возвышалась Эллиз. Она сидела у него на бедрах и не сместилась с места с того самого момента, как Аллан провалился в воспоминание. Ее ладони все еще лежали на его груди и у основания шеи. Осознав, что теперь все происходило в реальности, он невольно напрягся и поднял глаза.       Эллиз смотрела прямо на него, но Аллан уже не видел в ней только ту девушку, с которой несколько минут назад сражался, — новобранца из Метрополя, оказавшегося той самой Элизабет Тремэйн. Перед глазами до сих пор стояла Эллиз из Калидума — властная, непреклонная и способная одним неожиданным решением застать врасплох даже Неопалимых. Они недооценили ее и проиграли. Аллан испытывать судьбу таким же образом не собирался.       Нужно было действовать первым. Резко рванувшись вперед, Аллан сдвинул корпус вбок и сбил девушку с равновесия. Эллиз упала вместе с ним и оказалась прижатой к земле. Теперь над ней нависал он, так близко, что чувствовал тепло ее выдохов. Левой рукой Аллан перехватил ее запястье, правой выдернул кинжал из-за пояса. Эфирное стекло сверкнуло в сумеречном свете. Он вогнал острие в ткань у нее на груди, не прорезая кожу, и замер. Если Эллиз попробует сделать что-нибудь внезапное, Аллан не станет ждать, чем это закончится, — он ее зарежет.       Но прежде ему нужны были ответы. Какое место Эллиз занимала в Калидуме? Что это был за суд и почему для его проведения Неопалимым понадобилась именно она? И главное — откуда она знала его мать и почему была готова умереть, лишь бы не допустить суда над ней?       В памяти снова прозвучало имя, которое Аллан не слышал вслух уже много лет.       Офелия Хьюбел.       Мать умерла, когда ему было шестнадцать. Ее смерть совпала с экспериментом, из-за которого Аллан попал в подземную тюрьму Метрополийского Эмиссариата и на несколько недель лишился связи с внешним миром. На похороны он не попал. Даже о трагедии узнал только после возвращения в академию. К тому времени Аллан уже пытался справиться с последствиями провалившегося эксперимента и гибелью Элизабет Тремэйн, которую не сумел спасти. Смерть матери стала еще одним ударом, после которого он окончательно перестал быть прежним.       Аллан винил себя за промедление и нерасторопность, за то, что оказался не там, где должен был быть, не выполнил задачу и никого не спас. Сильнее всего — за то, что не находился рядом, когда семья нуждалась в нем больше всего.       Официальная версия гибели Офелии звучала безжизненно: самоубийство через добровольный прием ядовитого вещества. Это произошло ночью, в спальне резиденции Восточной Префектуры, когда все спали. Мать не оставила ни предсмертной записки, ни объяснений, а утром тело обнаружил Киллиан — младший брат Аллана, которому тогда было всего десять.       Аллан так и не смог смириться с произошедшим. Не смог никто из их семьи. Отец сразу отверг версию самоубийства, назвав ее абсурдной и оскорбительной. Киллиан, прежде улыбчивый и разговорчивый, после того утра замкнулся. Смерть Офелии изменила каждого из них, но самого Аллана тогда даже не было рядом, чтобы пережить это горе вместе с близкими.       Теперь имя Порримы заставляло взглянуть на смерть матери иначе. Что оно означало — прозвище, титул или настоящее имя? Аллан не знал. Но если воспоминание передавало события такими, какими они произошли в действительности, официальная версия больше не имела смысла. Офелия не покончила с собой. Ее собирались судить, а затем казнили.       И Эллиз пыталась этому помешать. Аллан собственными глазами видел, как она призывала Неопалимых выступить против Муфрида и Неккара, а затем перерезала себе горло, чтобы сорвать суд над Порримой. Выходило, она знала Офелию задолго до их встречи в Метрополе и была готова умереть ради ее спасения. Но этого оказалось недостаточно.       Аллан не знал, что произошло после событий в переулке. До этой минуты ему казалось, что Эллиз сможет объяснить хотя бы часть увиденного, и теперь он собирался наконец потребовать ответы.       — Мне жаль, — тихо сказала она, первой нарушив молчание.       Эти слова остановили его. Аллан ждал объяснений, а услышал вместо них сочувствие. И тогда понял то, что до сих пор упускал: Эллиз вернулась в это воспоминание именно потому, что сама не знала, чем оно закончилось. Увиденное стало откровением и для нее, а значит, ответов, которых он собирался требовать, у нее могло попросту не быть.       Аллан внимательнее посмотрел на девушку и только теперь заметил, насколько она напугана. Эллиз лежала неподвижно, смотрела на него широко раскрытыми глазами и даже не пыталась вырваться или сбросить его с себя.       Такой он ее еще не видел. Во время поединка Эллиз вовсе его не боялась и при желании без труда брала верх. В воспоминании без колебаний выступила против Неопалимых и пошла на смерть. Теперь же она не сопротивлялась и смотрела на Аллана так, будто всерьез ждала, что он в любой момент вонзит в нее кинжал.       Причину он понял почти сразу. После всего увиденного Аллан не задал ни одного вопроса, а просто повалил Эллиз на землю и прижал оружие к ее груди. Для нее это вполне могло означать, что он считает ее причастной к смерти Офелии и теперь видит в ней человека, которому больше нельзя доверять.       Но в смерти матери Аллан ее не винил. Воспоминание показало достаточно: Эллиз пыталась спасти Офелию и ради этого была готова умереть сама. Осознав, какое впечатление произвела его реакция, он почувствовал стыд, медленно убрал кинжал от ее груди и отпустил запястье.       Он уже собирался объяснить, что ни в чем ее не обвиняет, когда за спиной раздался знакомый голос:       — Аллан?       Он вздрогнул и обернулся. Сквозь обожженные стволы и вспоротые кусты вышла Виола. Что привело ее сюда, Аллан не представлял, но момент она выбрала хуже некуда. Увидев их, девушка остановилась, а ее взгляд скользнул от него к лежавшей на земле Эллиз и кинжалу в его руке.       Аллан сразу понял, как все выглядело со стороны. Виола доверяла ему безоговорочно и потому могла решить, что именно Эллиз дала ему повод напасть. Еще несколько мгновений назад он сам заставил ее усомниться в его доверии, а теперь к этому легко могли добавиться и чужие подозрения.       Он снова посмотрел на Эллиз. Ответов по-прежнему не было, но одно Аллан теперь понимал ясно: кем бы она ни оказалась и что бы еще ни открылось о ее прошлом, оставлять ее одну перед последствиями он не собирался.       Что бы ни ждало их дальше, справляться с этим отныне они будут вместе.