IX. Признание

      Услышав, как кто-то окликнул Аллана по имени, Эллиз вздрогнула и обернулась одновременно с ним. Девушка-эмиссар, имени которой она по-прежнему не знала, подошла настолько близко, что Эллиз не сразу поняла, как вообще могла так отвлечься на захват и не заметить ее. Она не услышала шагов и не почувствовала чужого присутствия, хотя Скверные обладали более развитыми инстинктами, чем люди, и обычно замечали посторонних задолго до того, как те успевали приблизиться.       Первым делом Эллиз опустила взгляд на свои руки и с облегчением выдохнула. Когти и коррозийные трещины исчезли. Когда после захвата Аллан набросился на нее с кинжалом, она убрала их, чтобы не давать ему лишнего повода для нападения, и теперь была рада этому решению. По крайней мере, со стороны Эллиз выглядела человеком, и объяснять появление когтей и трещин не придется.       Только после этого Эллиз осознала, в каком положении их застали. Она по-прежнему лежала под Алланом, взъерошенная после стычки, с растрепанными волосами и разорванной формой, а он находился так близко, что увиденное со стороны легко можно было понять превратно. Стоило представить, что именно увидела другая девушка, как щеки против воли обдало жаром. Эллиз мысленно выругалась и постаралась взять себя в руки.       Неловкость быстро отошла на второй план. Гораздо важнее было понять, что теперь сделает Аллан. Несколько мгновений назад он держал у ее груди кинжал, и Эллиз до сих пор не знала, чего от него ждать. После выхода из захвата он так и не объяснил, почему напал и что подумал об увиденном. Если Аллан решит рассказать правду и выдать ее как Скверного инфернала, исчезнувшие признаки Скверны не помогут избежать последствий.       Первые секунды ничего не прояснили. Аллан молчал, затем отодвинулся, поднялся и протянул Эллиз руку. Она вскинула брови. Еще недавно он с трудом сдерживал ярость, а теперь вновь выглядел собранным и непринужденным, как если бы между ними не произошло ничего серьезнее обычной тренировки. Эллиз быстро поняла его намерение: по всей видимости, он хотел представить случившееся учебным поединком и скрыть настоящую причину их стычки.       Такой вариант ее устраивал. Эллиз сама понятия не имела, как начать разговор после случившегося, поэтому возможность ненадолго его отложить пришлась кстати. Взяв напарника за руку, она позволила ему помочь ей подняться и тем самым без слов согласилась подыграть.       Встав на ноги, Эллиз внимательнее посмотрела на девушку-эмиссара. Интересно, кем та была для Аллана? Просто знакомой, подругой или кем-то более близким? Легкое замешательство на ее лице и нахмуренные брови заставили Эллиз допустить, что между ними могло быть что-то личное, а меньше всего ей сейчас хотелось оказаться втянутой еще и в сцену ревности. Впрочем, важнее было понять, зачем девушка пришла и много ли успела увидеть.       Та заметила их жест, но сразу перевела взгляд на левую руку Аллана, до локтя испачканную кровью.       — Твоя рука… — негромко произнесла она, опустив глаза на его предплечье. — Что произошло?       Вопрос касался пореза, но мысли Эллиз сразу вернулись к захвату. Перед глазами возникли Неопалимые, еще недавно стоявшие единым строем, а затем обратившие оружие друг против друга. Шея зазудела от фантомной боли, напоминая о нанесенном самой себе смертельном порезе.       Аллану она не врала. До захвата Эллиз действительно не помнила ни разговора с Муфридом, ни предстоящего суда, ни того, чем закончилась ее первая встреча с Алланом в Калидуме. Она зацепилась за знакомое воспоминание, рассчитывая восстановить его продолжение, но увидела гораздо больше, чем ожидала.       Самым неожиданным открытием стала Поррима. Эллиз не знала, что это имя ей знакомо и что за ним скрывалась Офелия Хьюбел. В воспоминании же она прекрасно понимала, кого собирались судить и почему Неопалимые обвиняли женщину в предательстве. Эллиз открыто называла их решение незаконным, пыталась склонить гвардейцев выступить против Муфрида, а когда слов оказалось недостаточно, перерезала себе горло, зная, что без нее суд не состоится.       Еще больше ее тревожила собственная роль в происходящем. В разговоре с Муфридом Эллиз говорила о Неопалимых как о династии, к появлению которой имела непосредственное отношение. Она призналась, что когда-то поспособствовала ее созданию, сожалела, что не казнила Муфрида и Неккара раньше, а в ответ услышала напоминание об отречении от престола.       Эллиз достаточно хорошо знала историю Калидума, чтобы понимать, на кого указывали эти детали. После смерти Эйдена престол перешел к его супруге Элиэне, позднее отрекшейся от власти в пользу династии Неопалимых. Увиденное слишком точно совпадало с известными ей событиями.       И все же одного восстановленного воспоминания было недостаточно, чтобы безоговорочно признать себя Элиэной, супругой Эйдена и бывшей императрицей Калидума. Эллиз пока не понимала ни природы этих воспоминаний, ни того, как они соотносились с Элизабет Тремэйн и ее собственной жизнью.       От попытки разобраться во всем сразу неприятно заломило виски. Эллиз заставила себя остановиться. К увиденному можно будет вернуться позже. Сейчас перед ней стояла девушка-эмиссар, заставшая их с Алланом в весьма двусмысленном положении и явно ожидавшая объяснений.       Аллан тем временем взял разговор на себя.       — С моей рукой все в порядке, — заявил он, согнув ее, чтобы осмотреть еще не затянувшийся порез, и для убедительности несколько раз сжал пальцы в кулак.       Эллиз заметила, как напряглись мышцы его руки и натянулась остановившая кровотечение пленка крови, но на лице Аллана боль не отразилась. Его губы, напротив, растянулись в непринужденной усмешке.       — Коулман попросил меня проверить способности Эллиз. Вот я и проверил. Учебный поединок.       Значит, она поняла его правильно. Для девушки-эмиссара здесь не существовало ни захвата, ни восстановленного воспоминания — только наставник и новобранец, несколько увлекшиеся тренировкой.       Девушка вскинула бровь, явно не поверив ни слову, а затем перевела взгляд на Эллиз. Та встретила его прямо. Аллан обозначил версию произошедшего, и ей оставалось подыграть.       Однако к увиденному девушка не вернулась.       — Это, конечно, не мое дело, но… я решила, что должна тебя предупредить. Кай был сам не свой после собрания, — тихо сказала она, обращаясь к Аллану, и снова посмотрела на Эллиз. — Он сказал, что не знает тебя и что вы не учились вместе, хотя вы оба новобранцы.       Эллиз хмыкнула. Не прошло и нескольких часов с ее появления в эмиссариате Центральной Префектуры, а у местных уже возникли первые вопросы.       — Не впервые слышу это имя. Кай… — Она на секунду нахмурилась, изобразив непонимание, затем обернулась к Аллану, рассчитывая, что теперь он поможет ей так же, как она только что помогла ему.       Тот ответил без промедления:       — Кай — напарник Виолы. Светловолосый, кучерявый. Они стояли рядом на собрании.       Так Эллиз наконец узнала имя девушки. Виола.       — А, да, теперь вспомнила. Все верно, мы с ним не знакомы. — Эллиз пожала плечами. — Прости за путаницу, Виола. На собрании нам не предложили рассказать о себе. Полагаю, глава эмиссариата не ожидал, что это вызовет вопросы. Да, мы оба новобранцы, но вместе не учились. Я проходила подготовку отдельно. В рамках особой программы…       Она бросила на Аллана короткий, скорее проверяющий, чем просящий взгляд. Сговориться они не успели, и он не знал, что Джозеф заранее предусмотрел для подобных ситуаций прикрытие — легенду об «особой программе». Оставалось надеяться, что Аллан поймет, куда она ведет, и не помешает.       Он едва заметно кивнул.       — …по подготовке резервистов.       — Впервые слышу, — сухо отозвалась Виола, не скрывая недоверия.       — Неудивительно. Программа появилась всего несколько лет назад, — пояснила Эллиз. — Первое время о ней старались не говорить открыто. Подготовка там отличается от обычной эмиссарской. В частности… — Она ненадолго замялась, подбирая формулировку. — Не уверена, что стоит вдаваться в подробности. В Метрополе к резервистам относятся с предубеждением. Думаю, в Ифескаре реакция будет похожей.       — Все в порядке, Эллиз, — неожиданно вмешался Аллан. — Ты можешь рассказать.       Его ладонь легла ей на плечо. Он не знал, к чему именно она ведет, но подхватил импровизацию и дал понять, что поддержит ее.       Эллиз едва заметно улыбнулась ему.       — Мне просто неловко говорить об этом. Слухи о возможной войне с Сакралинном ходят давно, и отношение к ним у эмиссаров разное. Одни считают саму возможность войны безумием, другие — провокацией. Даже те, кто допускает подобный исход, относятся к резервистам с недоверием. Нас учили сражаться не только со Скверными, но и с людьми, и многим этого достаточно, чтобы воспринимать такую подготовку враждебно. Поэтому я предпочитаю не афишировать, что сама прошла через эту программу. Это не секрет, но мне бы хотелось, чтобы сказанное осталось между нами. Аллан отнесся с пониманием, и я надеюсь, ты тоже не станешь судить меня заранее. Сейчас, после происшествия на границе, лишние слухи здесь точно ни к чему.       — Согласен, — кивнул Аллан. — Без необходимости лучше об этом не распространяться. И спасибо, Виола, что предупредила нас насчет Кая. Ты сама с ним поговоришь или лучше это сделаю я? Не хотелось бы, чтобы он продолжал ходить «сам не свой», хотя, если честно, именно в такие моменты он больше всего на себя и похож. Жаль только, заканчивается это всегда извинениями. Не будем уточнять чьими.       — Ха-ха, — с сарказмом отозвалась Виола. — Очень смешно.       — Не смешнее, чем фраза: «Знать о травле могут только эмиссары из Восточной Префектуры, значит, есть шанс, что нас переведут»…       — Я посмотрю на тебя, когда Эллиз выкинет что-то подобное.       — О, поверь мне, Кая даже при желании не переплюнешь.       Разговор быстро перешел в привычную для них пикировку. По тому, как легко Аллан и Виола подхватывали реплики друг друга, было понятно, что ни один из них не воспринимал перепалку всерьез. Эллиз некоторое время молча наблюдала за ними и постепенно убедилась, что Виола действительно была ему подругой. Ничего большего между ними, похоже, не было. Почему от этой мысли стало легче, разбираться она не стала.       Непринужденный разговор помог ей прийти в себя. Недавнее напряжение ослабло, и Эллиз охотно втянулась в их шутливый спор, когда подвернулся подходящий повод.       — Звучит как вызов, — вмешалась она и улыбнулась. — Правда, если уж на то пошло, первое извинение, похоже, придется озвучить мне. За тебя. Перед Виолой.       Эллиз повернулась к девушке и с деланным сожалением продолжила:       — Извини, что тебе пришлось застать его в таком виде. У нас на самом деле был учебный поединок. Аллан как раз осваивал новое для себя слово — «поражение».       На лице скарийца промелькнуло удивление, а через мгновение он коротко рассмеялся, оценив выпад.       — Что? «Поражение»? Какое еще поражение?       Эллиз театрально вздохнула.       — Эх, значит, не освоил. Хочешь сказать, не проиграл? По-моему, все признаки налицо.       — Например?       — Твоя рука, — напомнила Эллиз, лениво скользнув взглядом по его предплечью и снова посмотрев ему в глаза. — Я, в отличие от тебя, обошлась без травм. Комплект формы пострадал сильнее, чем я. Всего пара царапин, да и те затянулись.       Она выдержала короткую паузу, затем с легким лукавством продолжила игру, начатую Алланом еще в воспоминании:       — И потом… положение, в котором нас застала Виола. Про скарийскую гордость я слышала немало, но предупреждать, видимо, стоило о темпераменте. Проигрывать было настолько невыносимо, что ты решил взять верх… ну, хоть каким-то способом.       Виола рассмеялась, не успев сдержаться. Тут же спохватившись, она прикрыла рот рукой и с чуть смущенной улыбкой посмотрела на Аллана.       — Извини. Но выглядело это и правда странно.       — И неловко, — поддержала Эллиз.       Они усмехнулись одновременно и переглянулись, на несколько мгновений объединившись против него.       Когда Эллиз вновь посмотрела на Аллана, тот наблюдал за ней. По едва заметной усмешке было нетрудно понять, сколько возражений он оставлял при себе. Наверняка ему хотелось напомнить, насколько непросто дался Эллиз этот бой и кто первым повалил соперника на землю. Но сказать все, что хотелось, Аллан сейчас не мог. Наедине они позволяли себе куда больше, тогда как перед другим эмиссаром ему следовало хотя бы внешне сохранять роль наставника.       Эллиз это только забавляло. Провоцировать его было легко и привычно, а подобная игра отвлекала от Калидума и недавнего захвата куда лучше любых попыток просто выбросить их из головы.       — В любом случае, думаю, на этом мне стоит откланяться. Я до сих пор не знаю, где находится моя комната, к тому же хочется отдохнуть и переодеться.       — Я тебя провожу, — сразу сказал Аллан, не спрашивая разрешения.       — Ты знаешь, где находится моя комната?       — Я знаю, где есть свободная. Подойдет и для отдыха, и для того, чтобы переодеться.       Эллиз хмыкнула. Ответ напрашивался сам собой: неужели он намекал на собственную комнату, которая одинаково хорошо подходила и для отдыха, и для переодевания? Озвучивать эту мысль при Виоле она не стала.       Аллан, похоже, только этого и добивался. Стоило Эллиз загнать его в двусмысленную ситуацию, как он при первой возможности ответил тем же, причем настолько невинно, что придраться было не к чему.       Эллиз невольно улыбнулась.       — Хорошо, поверю тебе на слово. Веди.

***

      Забрав вещи, оставленные Эллиз по прибытии в центральном здании, они вместе направились к восточному жилому крылу. По словам Аллана, одна из комнат там была свободна. Шли молча, и чем дольше тянулась короткая дорога, тем яснее Эллиз понимала, что молчание не случайно. Аллан наверняка тоже думал о поединке и о том, что они оба увидели во время захвата, а значит, рано или поздно мог вернуться к разговору, прерванному появлением Виолы.       Эллиз к этому не была готова и предпочла пока не давать ему возможности начать. У третьей двери от лестницы Аллан остановился, приоткрыл ее и, придерживая, слегка кивнул, пропуская Эллиз вперед. Она мельком взглянула на него и вошла.       Комната оказалась аскетичной — ничего общего с просторными и аккуратно обставленными жилыми помещениями Метрополийского Эмиссариата. У стены стояли узкая кровать и тумбочка, рядом — письменный стол с выдвижными ящиками и стул. Дополняли обстановку невысокий шкаф, зеркало, факел на стене и одно окно, выходившее на площадь, в центре которой темнел насыщенный фескарион.       Эллиз подошла к окну и распахнула створки, впуская прохладный воздух. Сквозняк разогнал застоявшуюся духоту. В самом Ифескаре воздух был свежим, влажным от дождей и холодным по ночам, но комната успела прогреться.       — Что скажешь? — нарушил тишину Аллан. Он поставил сумку с ее вещами у стены и отступил назад. — Не слишком похоже на Метрополь?       — Было бы странно, если бы было похоже, — ответила Эллиз, обернувшись. — А так… мило. Наверное.       Он приподнял бровь.       — Ладно, да, — уступила она. — Не буду врать. Уныло. И душно.       — Это все из-за факелов, — пояснил Аллан, кивнув в сторону стены. — В Ифескаре до сих пор используют в основном огонь. Ночь здесь длинная: из восемнадцати часов люди бодрствуют десять. Факелы все это время тоже не гасят. Камень прогревается — вот и духота. Советую не закрывать окно. Разве что пойдет дождь. Правда, я и тогда не закрываю.       — Если честно, это странно, — сказала Эллиз, немного помедлив. — Я еще могу понять, почему в Ифескаре используют в основном огонь. Но почему в эмиссариате нет кристаллов эры? Насколько я знаю, у Префектур есть квоты.       Перспектива жить без кристаллов эры удручала. Даже нескольких месяцев в доме Тремэйнов после пробуждения хватило, чтобы привыкнуть к незаметному комфорту, который обеспечивала эра. Свет в комнатах горел сам по себе — мягкий и не режущий глаза. Встроенные в стены кристаллы втягивали пыль, сырость и запахи, сохраняя воздух прохладным и чистым. Зимой полы прогревались снизу, летом стекла затемнялись и охлаждали помещения. Даже вода в ванных появлялась сама — нужной температуры и до заданного уровня, без кранов, рычагов и печей.       Для кого-то в Метрополе подобное могло считаться роскошью. Для Эллиз же это давно стало нормой: сначала в доме Тремэйнов, буквально пронизанном эрой, затем в Метрополийском Эмиссариате, устроенном по тем же принципам. В Ифескаре все было иначе. Сырость, копоть, жара, резкие запахи и тяжелый воздух постоянно напоминали, что от привычного комфорта придется отвыкать.       Поэтому отсутствие кристаллов в местном эмиссариате ее удивляло. О квотах скарийских Префектур Эллиз знала из документов, которые изучала, когда ее знакомили с делами названной семьи. Хотя сырье добывали в Ифескаре, распределение очищенной эры и обработанных кристаллов контролировалось из Метрополя. Префектуры получали прямые поставки, но по установленным квотам и только в рамках соглашений, утвержденных Тремэйнами.       На этой системе во многом и держалось влияние признанного рода. Тремэйны владели мастерскими, очистительными станциями и складами, работали с гильдиями огранщиков и контролировали значительную часть поставок очищенной эры и готовых кристаллов. Их положение определяли не только знатное происхождение и колоссальное состояние, накопленное за почти двести лет пребывания у власти, но и фактическая монополия на распределение ресурса, от которого зависел привычный быт всей империи. Именно Тремэйны определяли, сколько кристаллов поступало за пределы Метрополя и как они распределялись в самой столице. Отсюда и цвет их рода — бордовый, густой и тяжелый, как неочищенная эра.       — Это так мило. То, какая ты наивная, — сказал Аллан с легкой усмешкой. — Квоты есть у Префектур, а не у местных эмиссариатов.       Эллиз прищурилась.       — Объясни.       — Метрополь и Ифескар — совершенно разные Пределы. В Метрополе у власти девять признанных родов, и даже Верховный Судья не может игнорировать остальных Судей: его сдерживает паритет. А здесь у власти Префекты. Каждый распоряжается своей территорией как хочет. И кристаллы эры — их собственность. Хотят — продают, хотят — оставляют.       — Значит… Центральная Префектура получает квоту…       — Пятьдесят кристаллов в месяц. Городской эмиссариат не получает ни одного. Так что живем как можем и не жалуемся, — добавил он, пожав плечами.       — Пятидесяти кристаллов достаточно, — задумалась Эллиз. — На нужды резиденции Префекта хватило бы и двадцати. Получается, дело не в жадности? Тогда куда деваются остальные?       — Местный Префект — человек своеобразный. Считает кристаллы эры символом метрополийской диктатуры и уверен, что они разлагают скарийский дух. Сам их не использует и нам не разрешает. Все, что получает по квоте, продает. Иногда сбывает в Северную Префектуру, но чаще — в Восточную.       Пока они говорили, Эллиз подошла к сумке у стены, подняла ее на кровать и неторопливо расстегнула застежку. Разговор складывался удачнее, чем она ожидала: Аллан не возвращался ни к захвату, ни к восстановленному воспоминанию, а Эллиз охотно поддерживала беседу вопросами об Ифескаре.       Не отвлекаясь от разговора, она начала разбирать вещи. Идея заодно отплатить ему за недавнюю шутку про комнату пришла внезапно. К тому же Эллиз давно поняла, что Аллан с ней заигрывает, и изображать смущенную скромницу не собиралась.       Сначала она достала то, что следовало убрать в шкаф: аккуратно сложенный плащ и сменную одежду. Следом — письменный набор, кожаный футляр, свертки с картами и мелкими принадлежностями, которые уместнее было убрать в ящик стола. Эллиз разбирала сумку неторопливо, не привлекая внимания к собственным действиям, и только потом, выдержав короткую паузу, мимоходом достала последний элемент гардероба — нижнее белье. Положила его в ящик тумбочки без намека на демонстративность, как любую другую вещь, но так, чтобы Аллан наверняка заметил.       Эффект полностью оправдал ее расчет.       Аллан запнулся на полуслове и на мгновение замедлил речь. В следующую секунду он отошел к окну, сделав вид, что решил взглянуть на площадь, и повернулся к комнате вполоборота, сохраняя непринужденный вид. Эллиз внутренне усмехнулась. Смущение он скрывал хорошо, но не настолько, чтобы она его не заметила. Одного того, насколько вовремя Аллан отвернулся, было достаточно. И, пожалуй, именно эта сдержанная реакция доставила ей больше удовольствия, чем сама удавшаяся провокация.       Она закончила перекладывать вещи и вернулась к разговору:       — Забавно. Что может быть ценнее кристаллов эры?       — Безопасность, — ответил Аллан чуть тише, чем раньше. — Не суди Префекта слишком строго. При всех своих странностях он действительно заботится о своем городе. Мы граничим со всеми остальными Префектурами Ифескара, поэтому именно здесь, на приграничных территориях, укрываются мародеры. Нашего эмиссариата из двенадцати человек недостаточно, чтобы их сдерживать, так что Префект договаривается с другими Префектурами: эмиссары оттуда время от времени помогают нам. Одни — вроде Южной или Западной — соглашаются сразу, им и самим выгодно. Другие — вроде Северной — неохотно. А есть Восточная.       Он замолчал, и Эллиз догадалась: дело было в травле.       В Восточной Префектуре мародеры пытались обосноваться не раз, но местные эмиссары систематически проводили травлю. Жить в рощах, где в любой момент можно было столкнуться с затравленным Скверным инферналом, стало опасно. Одни мародеры спасались бегством в Северную Префектуру, другие осели у границы с Центральной и продолжили скрытно добывать эру.       По всей видимости, именно из-за них и произошел недавний инцидент. На мародеров наткнулся затравленный Скверный инфернал, после чего Скверна распространилась дальше. Теперь эмиссарам Центральной Префектуры предстояло устранить шестнадцать Скверных, успевших уйти в лес.       — Расскажи мне о Восточной Префектуре.       Просьба застала Аллана врасплох. О родном городе его явно спрашивали редко, если вообще спрашивали, особенно учитывая, что до сегодняшнего дня никто не знал, откуда он родом. Скариец напрягся, собираясь пресечь разговор, но в последний момент передумал.       — Я… О чем ты хочешь узнать?       — Мы обсуждали кристаллы эры. Я слышала, что служба в Восточной Префектуре считается более почетной. Может быть, это как-то связано.       — Да, в эмиссариате Восточной Префектуры кристаллы эры используют. И у меня дома… тоже использовали.       — И как поживает твой скарийский дух? Не пострадал? — хмыкнула Эллиз, убирая в шкаф последнюю рубашку.       — Не знаю, тебе виднее, — отозвался Аллан и, немного отстранившись от окна, позволил себе обернуться.       — Это точно, — усмехнулась Эллиз, но развивать шутку не стала. — А вообще это довольно интересно.       — Что именно?       Она закрыла дверцу шкафа и продолжила:       — Политика твоего отца. Он согласился на травлю, и в результате ваша Префектура стала самой богатой. С мародерами у вас порядок. Часть ушла насовсем, часть держится на границе с Центральной, и с ними разбирается уже не Восточная Префектура. К тому же, если я все правильно поняла, он еще и взимает плату за помощь. Раз Центральный Префект продает ему кристаллы, следовательно, в Восточной дефицита нет. Ни в резиденции, ни в эмиссариате.       Аллан выпрямился.       — И ты считаешь это правильным?       Эллиз обернулась и на мгновение задержала на нем взгляд, а затем подошла к кровати, где в сумке лежали последние вещи, включая походную флягу. Достав ее, Эллиз взвесила флягу в руке, обдумывая ответ, и только потом поставила на тумбочку.       — «Правильно» — неподходящее слово. Травля сама по себе неправильна, как и ее последствия. Но отрицать ее эффективность — значит закрывать глаза на очевидное. Твой отец умен. И то, как он распоряжается своей Префектурой… — Она чуть прищурилась. — Это интересно.       Аллан некоторое время молчал, а затем сказал:       — Мой напарник умер из-за травли в Восточной Префектуре.       Фраза прозвучала резко, как удар.       Эллиз замерла, ожидая продолжения, но Аллан молчал. Он стоял у окна и выглядел так, будто сам не ожидал, что скажет это вслух.       — Ты уверен, что он умер именно из-за травли? Что его не убили?       — А это имеет значение?       — Имеет. Если Уильяма хотели убить, его бы убили так или иначе. Необязательно тогда, на границе, и необязательно с помощью затравленного Скверного инфернала.       Между ними повисло молчание. Эллиз понимала, что рассуждать о гибели напарника Аллана, почти ничего не зная ни о нем самом, ни об обстоятельствах произошедшего, было рискованно. Еще на тренировочной площадке она заметила, как тяжело Аллану далось упоминание имени Уильяма. И все же ей хотелось продолжить этот разговор, чтобы перестать настораживаться всякий раз, когда речь заходила о его погибшем напарнике. Больше всего Эллиз не хотела, чтобы Аллан начал проводить между ними параллели.       Наконец он ответил:       — Я не знаю. Может быть, его и убили. Трибунал не выслал бы комиссию просто так. В любом случае это не меняет сути: все, что произошло на границе, — вина моего отца. Тогда погиб не только Уильям, но и весь наш отряд из местных. Если в Метрополе и правда хотели избавиться от Уильяма, эти люди точно никому не мешали. Они просто попали под удар и погибли ни за что.       Аллан ненадолго замолчал. По его лицу Эллиз поняла, что он, возможно, пожалел о начатом разговоре, но все-таки решил договорить:       — И еще… Я не понимаю. Как ты можешь не осуждать травлю? Как ты вообще воспринимаешь все это так хладнокровно? Ты ведь сама Скверный инфернал. Разве тебя не задевает то, до чего эмиссары Восточной Префектуры доводят Скверных? Жестокость ради жестокости. Безрассудство ради выгоды.       Эллиз коротко усмехнулась, но веселья в ее реакции не было. Ее задело то, с каким осуждением Аллан произнес слово «жестокость». После недавнего поединка его рассуждения о морали совсем ее не впечатляли.       — А ты, значит, травлю осуждаешь? — уточнила она. — Как любопытно… Скариец, не признающий жестокости к Скверным.       Она произнесла это мягко, с равнодушной насмешкой.       — Это сарказм? — спросил Аллан, не оправдываясь, а проверяя, рискнет ли она открыто признать намеренную колкость.       — Сарказм, — подтвердила Эллиз, усаживаясь на край кровати и закидывая ногу на ногу. — Тебя это напрягает?       Разговор окончательно утратил прежнюю легкость. Эллиз понимала, что Аллан вскоре сам перейдет к тому, о чем они оба до сих пор молчали, — к захвату. Обсуждать его сейчас она не собиралась, поэтому решила закончить разговор раньше и сделать это так, чтобы Аллан сам захотел уйти.       Он проводил ее до комнаты, помог донести вещи и с безупречной учтивостью открыл перед ней дверь. Подобная галантность ей понравилась и многое говорила о самом Аллане: выросший в семье Восточного Префекта, он с детства усвоил хорошие манеры. В любой другой ситуации Эллиз ни за что не поступила бы с ним так, но сейчас была вынуждена воспользоваться его помощью и позволить себе наглость, которая помогла бы закончить разговор, — поблагодарить его и отпустить, как слугу, выполнившего поручение. Аллан уже давал понять, насколько его раздражало ее высокомерие, и Эллиз рассчитывала, что такого отношения хватит, чтобы окончательно вывести его из себя. Тогда он наверняка уйдет, а в следующий раз дважды подумает, прежде чем заводить с ней личный разговор.       — Впрочем, думаю, на этом стоит закончить, — произнесла она с прохладной вежливостью. — Спасибо, что проводил и помог с вещами. Теперь можешь идти.       Аллан не ушел.       Раздражение, до этого легко читавшееся на его лице, исчезло мгновенно. Черты застыли, лишившись всякого выражения, а взгляд остановился на Эллиз с таким немым потрясением, будто он не сразу поверил, что услышал ее правильно.       Она не обратила на это внимания и продолжала смотреть на него с холодным безразличием, словно уже отпустила и теперь ждала только, когда он наконец поймет намек и уйдет.       Несколько секунд Аллан молчал, и Эллиз поняла, что просчиталась. Разозлить его удалось, только вместо того, чтобы направиться к двери, он остался на месте.       — Я не слуга из резиденции твоей семьи в Метрополе. И не гвардеец из Калидума, которым ты можешь помыкать, как тебе вздумается.       При упоминании Калидума Эллиз мгновенно напряглась, но ничем не выдала своей реакции. Она не ответила и не отвела взгляд, не желая давать ему ни одной зацепки для продолжения этой темы.       Аллан, впрочем, цепляться за нее не стал. Его интересовало другое.       — Я заметил, что тебя задело то, что я себе позволил во время поединка, — сказал он после короткой паузы. — Это и есть причина твоего сарказма? Твоя… обида?       Последнее слово он произнес с особым ударением, возвращая ей недавнюю издевку и намеренно сводя ее раздражение к чему-то мелочному.       — Поясню, — продолжил Аллан немного спокойнее, хотя жесткость из его голоса не исчезла. — Я привык сражаться со Скверными, не жалея сил. А с тобой, — он качнул головой, — к этому добавилось другое. Ты была моим экзаменатором. Первым Скверным инферналом, с которым мне довелось сразиться вживую. Я хотел победить. Вот и все.       Он ненадолго замолчал, а затем продолжил:       — Поэтому кое-что могло показаться тебе лишним. Жестоким. Но это не дает тебе права судить меня. И уж точно — насмехаться над моим отношением к травле.       Эллиз решила, что на этом он закончил, но Аллан задержал на ней взгляд и добавил без всякой попытки оправдаться:       — Я не чувствую перед тобой вины. И если бы наш поединок повторился, я бы ничего не изменил.       Эллиз ответила не сразу. Она продолжала сидеть в прежней позе, всматриваясь в Аллана. Ей действительно хотелось понять его, разобраться, что стояло за его поведением в учебной роще. Нанесенные им ранения волновали ее меньше. Гораздо важнее было узнать, как он воспринимал осознанных Скверных инферналов, подобных ей. Считал ли их равными себе, живыми людьми? Видел ли человека в самой Эллиз или ставил ее в один ряд с одичалыми Скверными, в которых давно не осталось ничего человеческого?       Окажись она в похожей ситуации с любым другим эмиссаром из Центральной Префектуры, ей, наверное, было бы все равно. Эллиз давно привыкла к тому, что окружающие ее не принимали и даже близкие не могли перестать видеть в ней чудовище. Но Аллан был не «любым другим эмиссаром», и как бы Эллиз ни пыталась избавиться от предвзятости в отношении него, у нее не получалось ни во время поединка, ни во время захвата, ни после него, когда пришла Виола. Она хотела бы не обижаться на его жестокость, не злиться, когда он говорил об Элизабет Тремэйн, и не поддаваться нелепой ревности при мысли о том, что у Аллана могла быть подружка среди местных эмиссаров вроде Виолы. Сохранять отстраненность не удавалось, и сердце выдавало Эллиз с потрохами: Аллан и правда был ей небезразличен.       Восемь лет назад именно он первым протянул ей руку, не отшатнулся, помог и стал одним из тех, благодаря кому началась ее новая жизнь в Метрополе. После эксперимента Эллиз не помнила ни его лица, ни голоса, ни даже имени. От человека, спасшего ее, сохранилось только смутное воспоминание о его поступке и странная, ничем не объяснимая привязанность.       Поначалу она не искала в ней глубокого смысла. Ей было девятнадцать, она очнулась без прошлого в чужом мире и пыталась собрать себя из того немногого, что у нее осталось. Неизвестный юноша, который однажды помог ей, быстро превратился в героя девичьих фантазий. Эллиз представляла их новую встречу и пыталась угадать, каким он стал спустя годы. Иногда воображала, что он узнает ее первым, обрадуется и скажет, что тоже ее помнил.       Она была уверена, что со временем увлечение пройдет. Однако через год все еще спрашивала о нем, через два продолжала возвращаться мыслями к эксперименту, надеясь вытащить из памяти его лицо. Джозеф видел ее интерес и неизменно пресекал любые попытки приблизиться к ответу. Эллиз спрашивала прямо и заходила издалека, пыталась выяснить имена участников эксперимента, цеплялась за случайные упоминания и даже пробовала восстановить события по документам. Он отвечал уклончиво, переводил разговор или говорил, что прошлое не даст ей того, чего она ищет. Со временем Эллиз поняла: Джозеф намеренно скрывает от нее правду.       Тогда она впервые усомнилась в собственном объяснении этой привязанности. Эллиз взрослела, менялась, ее жизнь давно перестала быть пустой, прежние фантазии поблекли, а чувство к неизвестному юноше не исчезло. Постепенно она стала допускать, что не придумала эту привязанность после эксперимента, а принесла ее с собой из утраченного прошлого. Возможно, до потери памяти между ними действительно было нечто важное, и, хотя разум забыл человека, чувство к нему сохранилось.       Сегодня Эллиз наконец его нашла, и от этого все стало только сложнее.       Настоящий Аллан был скарийцем до мозга костей. Он вырос среди людей, привыкших видеть в Скверных инферналах противников, сражался с ними без снисхождения и ту же жестокость обратил против нее. В учебной роще Эллиз испытала это на себе, а теперь он прямо говорил, что повторил бы все снова. Впервые ей пришло в голову, что Джозеф мог скрывать его имя именно поэтому. Пока тот юноша существовал только в ее фантазиях, Эллиз могла наделять его любыми чертами и довольствоваться придуманным образом.       Воспоминание, восстановленное во время захвата, делало прошлое еще запутаннее.       Если увиденное в переулке было правдой, Эллиз могла быть прямо или косвенно причастна к событиям, закончившимся смертью матери Аллана. К этому добавлялся Эйден. Если Эллиз действительно была Элиэной или каким-то образом связана с ней, у нее был супруг — бывший император Калидума. Причем Элиэна и Эйден были сопряженными супругами, а потому сама мысль о том, что ее могло тянуть к другому мужчине, казалась Эллиз недопустимой. Она не знала, что происходило между ней и Алланом в прошлом и было ли вообще что-то, способное объяснить ее нынешнее отношение к нему. И все же даже знание об Эйдене ничего не изменило: Аллан по-прежнему был ей небезразличен.       Джозеф, вероятно, знал ответы хотя бы на часть этих вопросов. Он видел, как Эллиз годами искала неизвестного юношу, и не позволял ей приблизиться к правде. Если таким образом Джозеф пытался ее уберечь, его нынешнее решение не поддавалось объяснению. Спустя восемь лет он сам свел их и вдобавок сделал напарниками.       Эллиз отвела взгляд.       — Если честно, я не понимаю, зачем Джозеф так поступил, — в конце концов произнесла она. — Зачем определил меня в твои напарники.       Она немного помолчала.       — Когда я очнулась в Метрополийском Эмиссариате, я ничего не помнила. Совсем. Со временем начали возвращаться отдельные фрагменты, пока я… не узнала, что на самом деле не Элизабет Тремэйн, а…       — А кто? — Аллан перебил ее прежде, чем успел сдержаться.       Эллиз медленно подняла на него глаза. Лицо напряглось, взгляд стал жестче.       — Хотела бы я знать сама, — ответила она тихо, но резко. — Если тебя это так волнует… Я не жила в Метрополе. Я родилась в Калидуме и жила там, пока не появился ты и вы не провели свой проклятый эксперимент.       Аллан не отвел взгляда, но что-то в нем едва заметно изменилось. Эллиз уловила короткое напряжение, которое он не успел скрыть.       — Я так понимаю, ты и дальше будешь игнорировать то, что, напомню, мы оба увидели во время захвата. Ты перерезала себе горло. Это произошло до эксперимента.       Эллиз устало усмехнулась.       — А ты уверен, что это была я? Может, это и была Элизабет Тремэйн. Может, именно тогда она и умерла.       Аллан едва заметно отклонился назад, словно слова задели его сильнее, чем он ожидал. Во взгляде мелькнуло знакомое нетерпение, смешанное с тревогой, — то же, что Эллиз видела сегодня после захвата, когда он услышал о матери, повалил ее на землю и занес кинжал, но так и не ударил.       Что-то связанное с ней не давало ему покоя: ее имя, то, кем он ее считал.       И тут Эллиз поняла.       Одна за другой обрели смысл все реакции Аллана, которые до этого казались ей странными: эмоции, которые он не сумел скрыть, когда говорил о ее трупе в Метрополийском Эмиссариате, напряженный взгляд перед захватом и то прикосновение, когда он убрал прядь волос с ее лица. Тогда этот жест показался Эллиз чересчур трепетным и личным. После всего, что произошло в учебной роще, она успела решить, что их встреча ничего для него не значит.       Теперь стало ясно: с самого начала он видел перед собой ту, кого когда-то потерял.       До чего же глупо было думать, что в учебной роще его остановила Виола. Ее появление лишь совпало с моментом, когда Аллан сам не смог довести нападение до конца. Причиной была не Эллиз сама по себе, а девушка, которую он в ней узнал.       — Ты любил ее, — негромко произнесла Эллиз. — Любил Элизабет Тремэйн.       Слова прозвучали как приговор, и Эллиз сама не поняла, кому он был адресован — Аллану или ей.       Он стиснул зубы. Пальцы правой руки медленно сжались в кулак, и Аллан с трудом сглотнул.       — Почему ты считаешь, что ты не Элизабет Тремэйн? — спросил он с усилием. — Не может же вас быть буквально двое.       Эллиз ждала этого вопроса. Однако Аллан не стал отрицать ни своих чувств, ни самого факта их существования и этим сказал больше, чем могло бы сказать прямое признание.       — Джозеф считает, что я ее эхо, — ответила она, и голос предательски дрогнул. — У каждого элавира есть эхо в Калидуме. Обычно это твоя собственная сущность, не вторая личность. Но душа Элизабет была повреждена. И я… я, ее эхо, существовала отдельно. Как самостоятельное существо. В Калидуме.       Эллиз замолчала. Еще несколько мгновений назад ей хотелось верить, что именно ее Аллан узнал, о ней скорбел и именно ее не смог заставить себя ударить кинжалом после поединка. Теперь собственное объяснение рассыпалось.       Аллан смотрел на нее и видел Элизабет Тремэйн.       Его тревога, боль, трепетное прикосновение к ее волосам — все это предназначалось другой девушке. Той, которую он когда-то потерял и теперь узнавал в ее лице. Эллиз хотелось, чтобы он смотрел так на нее саму, со всей ее собственной памятью, страхами и волей, но для него она, похоже, была такой же фальшивкой, какой ее считали названные родители — Тремэйны.       От этого становилось только больнее.       — А потом ты… ты перенес мое сознание в Метрополь. И оно заняло место сознания умершей Элизабет Тремэйн.       Аллан выдохнул.       — «Джозеф считает», — медленно повторил он. — «Джозеф считает»… — На губах появилась холодная, кривая усмешка, от которой у Эллиз все внутри сжалось. — Значит, ты ему веришь?       Он произнес это тише и по-прежнему не двигался.       Эллиз поднялась с кровати и посмотрела прямо на него.       — Не смей говорить о нем в таком тоне, — прошептала она, с трудом удерживая голос от срыва.       Джозеф был единственным, кто принял ее такой, какая она есть, заботился о ней и находился рядом, когда все рушилось и даже Тремэйны, которых ей предложили считать родителями, отказались от нее. Говорить о нем с подобным презрением Эллиз не позволила бы никому. Даже Аллану.       — Да? — Он склонил голову, изучающе глядя на нее, и шагнул вперед. — Значит, ты его защищаешь? Веришь ему, защищаешь… «Джозеф считает»… — повторил он, и в голосе не осталось ничего, кроме холодной насмешки. — Хочешь знать, что я думаю о Джозефе?       Он подошел совсем близко. Эллиз не отпрянула, только сильнее сжала челюсть.       — О том самом Джозефе, который показал мне твой труп в тот день, когда ты, по твоим словам, очнулась в теле Элизабет Тремэйн? После того как я, — Аллан резко ткнул себя пальцем в грудь, — перенес твое сознание.       Он на мгновение умолк.       — О том самом Джозефе, который убедил меня, что эксперимент провалился. Что я убил дочь Виктора Тремэйна. Что я убил тебя.       Аллан не кричал, но с каждой фразой его голос звучал суше.       — Я действительно думал, что убил дочь Виктора Тремэйна. Того самого человека, который одним приказом мог стереть мою семью с лица земли. Просто потому, что мог. Потому что он Тремэйн.       Аллан замолчал, а когда заговорил снова, голос прозвучал иначе:       — Моя мать умерла, пока я был в Метрополе. Покончила с собой.       У Эллиз пересохло во рту.       — Хотя она бы никогда этого не сделала. Никогда. — Голос Аллана сорвался, но громче не стал. — Ты знаешь, сколько времени я думал, что Виктор Тремэйн отомстил? Что это из-за меня? Из-за того, что я узнал о тебе, о том, кто ты такая. Из-за того, что попытался тебя спасти. Должен был спасти. Но не смог.       Он заговорил быстрее, выпуская наружу то, что долго держал при себе. Только теперь Эллиз начала понимать, что скрывалось за его словами. Она гадала, помнил ли Аллан их встречу и значила ли она для него хоть что-нибудь, а он после эксперимента жил с уверенностью, что не сумел ее спасти. Считал ее мертвой и верил, что сам стал причиной ее смерти.       — Я не возвращался домой, потому что не мог смотреть в глаза отцу. Не мог видеть младшего брата. Был уверен, что виноват. Узнал то, чего знать не должен был, и за это убили мою мать. Чтобы я молчал, чтобы молчал мой отец, чтобы мы боялись.       Аллан не отводил взгляда, и Эллиз отвечала ему тем же. Между ними продолжалась другая схватка: никто не хотел уступать первым, показывать слабость или позволять другому увидеть больше, чем собирался. Аллан говорил, почти не моргая, и Эллиз упрямо выдерживала его взгляд.       Через некоторое время глаза начало жечь. Сначала она решила, что просто слишком долго не моргала. Это даже показалось странным: она была Скверным инферналом, а ее глаза почему-то устали раньше, чем у обычного человека напротив. Эллиз терпела еще несколько секунд, прежде чем все-таки моргнула первой.       — А теперь ты говоришь, что Джозеф считает тебя не Элизабет Тремэйн. Что ты эхо. И ты ему веришь. Ему, а не себе. Если он действительно достоин твоего доверия, тогда скажи: почему он обманул меня? Почему не позволил нам увидеться после эксперимента? Скажи. Оправдай его.       Эллиз моргнула еще раз, рассчитывая, что жжение пройдет, но оно лишь усилилось.       — Ты в курсе, что он стер мне память? — продолжил Аллан тише и наконец моргнул сам. — В отличие от тебя, очнувшейся в Метрополийском Эмиссариате без прошлого, я после эксперимента помнил все от начала до конца. Помнил тебя. Помнил боль, разочарование и горе, которые накрыли меня тогда. Может, из-за матери. Может, из-за тебя.       Он помолчал, по-прежнему глядя на нее.       — Да, Элизабет, — сказал Аллан. — Я любил тебя.       Эллиз снова моргнула.       Ее догадка оказалась верной. Когда-то между ними действительно было нечто большее, чем одна случайная встреча во время эксперимента. Она не придумала эту связь и не ошиблась в том, что значила для него.       Только Аллан назвал ее Элизабет.       Признание не принесло облегчения. Прошедшее время резануло не меньше чужого имени. «Любил». Элизабет Тремэйн. Девушку, которой Эллиз себя не считала.       — Хотел бы ненавидеть, — добавил Аллан. — За то, что ты оказалась тем Скверным инферналом, с которым я сражался на экзамене. За то, что думал: из-за тебя все пошло не так. Эксперимент провалился. Мать…       Он запнулся.       Эллиз отступила на полшага, и Аллан тут же шагнул следом, не позволяя увеличить расстояние.       — Но знай: я тебя никогда не ненавидел, — продолжил он. — Хотел, но не мог. Даже после того, как забыл твое имя, голос, внешность. Все.       Эллиз замерла.       Выходило, все эти годы она была не одна. Пока Эллиз в самые тяжелые моменты возвращалась к образу безымянного юноши, Аллан жил с той же потерей. Сначала считал ее мертвой, потом забыл лицо, имя и все, что с ней произошло, но так и не смог избавиться от того, что к ней испытывал.       Восемь лет он не мог ее забыть и продолжал любить Элизабет Тремэйн.       От этой мысли внутри болезненно сжалось. Эллиз наконец получила подтверждение тому, на что когда-то надеялась, но оно принадлежало не ей. Аллан оплакивал Элизабет, любил Элизабет и теперь смотрел на Эллиз, продолжая видеть в ней ту же девушку.       Глаза обожгло сильнее. Она моргнула и почувствовала влагу у ресниц. Только тогда поняла, что ошиблась: дело было не в том, что она слишком долго не моргала.       На глаза навернулись слезы.       — Поэтому я тоже задаюсь вопросами, — продолжил Аллан. — Такими же, как и ты. Зачем Джозеф так поступил? Зачем определил тебя в мои напарники? Надеялся, что я тебя не вспомню? Что ты меня не вспомнишь? Или, наоборот, хотел, чтобы это произошло здесь и сейчас? Не тогда, когда это было нужно нам, а тогда, когда стало нужно ему.       Он смотрел ей прямо в глаза.       — Ты считаешь меня жестоким человеком. Обвиняешь в том, что я не имею права говорить о чужой жестокости, если сам ничем не лучше. Но я не жестокий. По-настоящему жестокий человек — Джозеф.       Аллан сделал еще один шаг вперед.       — И если тебе так проще, можешь продолжать ему верить. Оправдывать. Считать своим спасителем. Ведь это он провел эксперимент. Это он дал тебе шанс на новую жизнь, новое имя, новый смысл. Быть эмиссаром. Быть Эллиз Эвелайн. Но правда в том, что все это подарил тебе я. Я, а не он. И не потому, что ты была Тремэйн или что я выслуживался перед твоим отцом, Джозефом или кем-то еще. Я просто хотел помочь тебе. Помочь хотя бы одному Скверному инферналу обрести настоящую жизнь без того ужаса, которым является Скверна, без шепота, сводящего с ума… Того самого, который я слышал с детства. Который мучил и тебя. Я видел…       Аллан осекся.       Эллиз продолжала смотреть на него и не заметила, как по щеке скатилась слеза. Все сомнения никуда не исчезли: она по-прежнему не знала, кем была в Калидуме, почему Джозеф столько лет скрывал от нее Аллана и кого именно тот видел перед собой, называя ее Элизабет. Но одно теперь знала наверняка. Восемь лет назад Аллан видел в ней Скверного инфернала, слышал тот же шепот, понимал, что с ней делает Скверна, и все равно захотел помочь. Не ради Тремэйнов, не по приказу и не ради выгоды. Сам протянул ей руку, потому что считал, что она заслуживает другой жизни.       Именно это Эллиз хотела услышать едва ли не больше, чем признание в любви. Столько лет она боялась, что придумала того юношу и наделила его нужными ей чертами, потому что отчаянно нуждалась в человеке, способном увидеть в ней живую душу, достойную сочувствия и любви. Теперь она поняла, что в самом главном не ошиблась. Аллан и правда был тем самым юношей, который когда-то захотел ей помочь, полюбил ее, а потеряв, так и не сумел отпустить за все восемь лет.       Аллан заметил слезу, и злость на его лице сменилась растерянностью. Несколько мгновений он просто смотрел на Эллиз, словно только сейчас понял, насколько сильно задел ее своими словами. В его лице еще сохранялось напряжение недавней ссоры, но прежней жесткости больше не было. Он поднял руку и остановился, не коснувшись ее, оставляя Эллиз возможность отстраниться.       Она не отступила.       Тогда его пальцы легли ей на щеку, а большой палец осторожно стер влажную дорожку.       — Прости, — тихо сказал Аллан. — Я не должен был срываться на тебя. Прости.       Эллиз ничего не ответила. Еще недавно она собиралась нарочно вывести его из себя и заставить уйти, а теперь сама не хотела, чтобы он отходил. Впервые за весь разговор ей не хотелось прятаться за насмешкой или холодностью. Она просто стояла перед ним, чувствуя тепло его ладони на щеке и слишком отчетливо осознавая, насколько близко он находится.       Аллан тоже не убрал руку. Его взгляд задержался на ее лице, словно он пытался понять, позволит ли она ему больше, затем медленно опустился к губам. Эллиз сразу поняла, что сейчас произойдет, и сердце забилось быстрее.       Она слишком часто представляла свой первый поцелуй. В девятнадцать лет, потом в двадцать, двадцать один, позже — почти не признаваясь в этом даже себе. Иногда рядом с ней в этих фантазиях был тот самый безымянный юноша. Эллиз воображала их встречу совсем иначе: без ссоры, слез, Калидума, мертвых и чужих воспоминаний между ними. Она не могла даже предположить, что впервые поцелует его именно так — спустя восемь лет, в чужом городе, всего через несколько часов после новой встречи, не зная до конца, кем была сама и кого Аллан видел перед собой.       Но когда он приблизился, Эллиз не отступила.       Первое прикосновение губ оказалось осторожным и нерешительным. Она замерла, пораженная прежде всего тем, насколько оно отличалось от всего, что когда-то рисовало воображение. В фантазиях первый поцелуй всегда был чем-то ожидаемым и понятным. В действительности от одного короткого прикосновения по телу разлилось непривычное тепло, а мысли сразу смешались.       Вместе с желанием вернулись мысли об Эйдене, Элизабет и Джозефе, восемь лет скрывавшем от нее Аллана. Возможно, и сейчас Аллан целовал именно Элизабет, а Эллиз снова занимала чужое место. Поэтому поначалу она не ответила.       Аллан чуть отстранился, оставив между ними совсем небольшое расстояние, но Эллиз не отвернулась и не попросила остановиться. Тогда его ладонь легла ей на талию, вторая скользнула к затылку, пальцы зарылись в волосы. Он вновь поцеловал ее, на этот раз увереннее, смял ее губы своими и провел языком по нижней. Эллиз растерялась лишь на секунду, прежде чем приоткрыть рот. Аллан почувствовал ее неопытность и замедлился, давая привыкнуть к незнакомым ощущениям. Вскоре она закрыла глаза и сама потянулась навстречу.       Ладонь Эллиз скользнула с его плеча на грудь и огладила напряженные мышцы через ткань формы, второй рукой она обхватила Аллана за шею. Он отозвался мгновенно: прижал ее к стене, углубил поцелуй и крепче сжал талию. Их языки встретились, и остатки скованности исчезли. Эллиз перестала думать о том, правильно ли отвечает. Она льнула к нему всем телом, гладила грудь, кончиками пальцев проводила по коже на задней стороне шеи и чувствовала, как внизу живота затягивается тугой узел. Ноги держали все хуже, и без стены за спиной и рук Аллана она, наверное, пошатнулась бы. Вместо этого Эллиз прижалась теснее, позволяя ему притянуть ее еще ближе.       И с каждой секундой ее все сильнее возбуждало не только происходящее, но и сама легкость, с которой Аллан решился ее поцеловать.       Если он действительно считал ее Элизабет Тремэйн, то перед ним стояла дочь Верховного Судьи Трибунала, юная госпожа одного из девяти признанных родов Метрополя. Девушка, на которую мужчине его положения не полагалось даже смотреть с подобным намерением без одобрения семьи, не говоря уже о том, чтобы вот так прижимать к стене и целовать. Аллан прекрасно знал, кто такие Тремэйны и что означало их имя. Знал цену возможных последствий еще восемь лет назад, когда думал, что одним неудачным экспериментом навлек на свою семью месть Виктора Тремэйна.       И все же сейчас ему было плевать.       Как, похоже, было плевать и на то, что они увидели во время захвата. Аллан не мог не понять, что связь Эллиз с Калидумом была куда сложнее, чем история об эхо Элизабет Тремэйн. Он слышал слова Муфрида об отречении от престола, слышал о правившем Калидумом императоре и наверняка знал достаточно о законах сопряженности, чтобы допустить очевидное: у Эллиз там могла быть другая жизнь и человек, с которым ее связывали отношения, исключавшие подобную близость с кем-либо еще.       Это тоже его не остановило.       Наверное, именно поэтому Эллиз так остро чувствовала каждое его прикосновение. Аллан не спрашивал разрешения у Тремэйнов, не оглядывался на Калидум и не пытался решить, кем ей полагалось быть по чужим правилам. Между ними были восемь потерянных лет и она сама — та, которую он когда-то хотел спасти, желал тогда и сейчас наконец мог коснуться по-настоящему. От этой мысли по телу прошла новая волна жара.       Джозеф едва ли одобрил бы происходящее. Юной госпоже Тремэйн полагалось быть благоразумнее и не позволять подобного мужчине, которого она толком не знала, тем более в первый день после встречи. Эллиз было плевать не меньше, чем Аллану. Восемь лет она засыпала с мыслями о безымянном юноше, представляла их встречу и гадала, что почувствует, если когда-нибудь его найдет. Теперь он был здесь — не выдуманный и не идеальный, временами невыносимый, но настоящий. Отказываться от него только потому, что кто-то другой счел бы ее желание неправильным, она не собиралась.       Когда ладонь Аллана скользнула под ее рубашку, Эллиз напряглась.       Вот теперь все менялось. Одно дело — поцелуй, пусть даже такой, от которого подкашивались ноги. Другое — его рука под одеждой и пальцы, коснувшиеся обнаженного бока.       По всем собственным представлениям о том, как должна была пройти ее первая близость с мужчиной, здесь Эллиз следовало бы остановить его. Хотя бы потому, что она сама еще несколько минут назад не знала, закончится ли их разговор новой ссорой. Но она солгала бы себе, если бы сказала, что ей не нравилось происходящее. Ощущения были новыми и настолько приятными в реальности, что от них кружилась голова сильнее, чем от любых фантазий.       К тому же Эллиз стало любопытно.       Хотелось понять, где проходит граница Аллана и насколько далеко он позволит себе зайти вот так легко, при первой же возможности. И заодно проверить собственную: сколько она сама будет готова ему позволить, прежде чем действительно захочет остановиться.       Его пальцы прошлись по боку и поднялись выше, заставив Эллиз резко вдохнуть ему в губы. Аллан сразу отстранился настолько, чтобы посмотреть ей в глаза.       Этого короткого взгляда хватило, чтобы понять: дальше он не пойдет без ее ответа.       Эллиз могла остановить его сейчас. Вместо этого обхватила за шею крепче и снова притянула к себе.       Аллан поцеловал ее, затем сместился к щеке и ниже, к шее. Эллиз чуть повернула голову, открывая ему больше места, а пальцы продолжили медленно гладить его кожу.       Губы Аллана коснулись места под ухом и постепенно спустились ниже, вдоль пульса. На эти поцелуи Эллиз отзывалась заметнее, чем на прикосновения к губам: вздрагивала, теснее прижималась к нему, невольно подставляясь под следующий. Он быстро заметил ее чувствительность и задержался там, где реакция была особенно явной. Возможно, дело было в пережитом в Калидуме порезе, хотя никакого следа на коже не осталось, а возможно, шея и без того была у нее чувствительной. Аллан не стал об этом задумываться. Он провел губами чуть ниже, сильнее прижался к коже, и Эллиз выгнулась в его руках. С ее губ сорвался тихий стон.       Аллан на мгновение поднял голову. Эллиз стояла перед ним с закрытыми глазами и приоткрытыми губами, на щеках проступил румянец. Ее реакция мгновенно вытеснила посторонние мысли. Он снова склонился к шее, теперь намеренно отыскивая места, где она отзывалась сильнее. Поцелуи стали настойчивее, ладонь крепче сжала талию, а Эллиз теснее прижалась к нему всем телом. Ему хотелось услышать сорвавшийся с ее губ звук еще раз, и вскоре Аллан следил только за ее реакцией, постепенно спускаясь ниже.       У основания шеи в памяти неожиданно мелькнул кинжал. Во время захвата Аллан видел, как Эллиз перерезала себе горло в Калидуме, и сейчас его губы оказались там, где прошло лезвие. На мгновение перед глазами возникли ее пальцы на рукояти и кровь, хлынувшая из раны. Воспоминание было неприятно отчетливым, но под губами бился частый пульс, а Эллиз по-прежнему льнула к нему, живая и разгоряченная поцелуями.       Аллан задержался на этом месте, затем медленно провел губами вдоль линии, по которой в воспоминании прошел кинжал. Ему хотелось вытеснить тот образ и заменить его другим, связанным с тем, как Эллиз сейчас отзывалась на его прикосновения. Она вздрогнула и сильнее прижалась к нему, окончательно отвлекая от Калидума. Аллан поцеловал ее настойчивее, вернулся к особенно чувствительному месту и продолжил, пытаясь добиться еще одного стона.       Влагу на губах он почувствовал не сразу. Аллан машинально провел языком по нижней губе, и во рту появился металлический вкус крови.       Он застыл.       Мысль о порезе вернулась мгновенно. Аллан распахнул глаза, уверенный, что сейчас увидит на шее Эллиз рассеченную кожу и кровь там, где только что ее целовал.       Но перед ним неожиданно возник каменный зал.       Переход оказался настолько резким, что Аллан не сразу понял, куда исчезла комната. Несколько мгновений назад Эллиз находилась в его руках, а теперь в нескольких шагах перед ним возвышался прямоугольный алтарь. На нем лежала девушка в белом струящемся платье.       Это была Эллиз.       Она была мертва. Голова слегка запрокинута, волосы рассыпались по камню, распахнутые глаза смотрели в пустоту. Белая ткань от груди вниз пропиталась кровью, растекшейся под телом и стекавшей по краям алтаря. Горло было рассечено поперек, а от раны по коже расходились черные трещины, пересекали ключицы, поднимались к подбородку и скрывались под платьем.       Аллан попытался приблизиться, но тело не подчинилось. Несколько шагов отделяли его от алтаря, а он не мог сделать ни одного. Где-то за пределами зрения звучали голоса, слова сливались в неразборчивый гул. Происходящее напоминало захват, но самого воспоминания Аллан не узнавал. Он никогда не видел ни этого зала, ни Эллиз мертвой именно так, но охватившее его бессилие было слишком знакомым.       Аллан смотрел на ее грудь, ожидая вдоха, которого не последовало. Попытался позвать ее, и первым в сознании возникло «Элизабет», следом — «Эллиз», но голос не подчинился. Он не мог подойти к алтарю, коснуться ее, проверить пульс или хотя бы закрыть распахнутые глаза. Восемь лет назад Джозеф уже заставил его стоять рядом с телом девушки, которую Аллан должен был спасти. Тогда он тоже ничего не мог изменить.       Он опоздал.       В следующий момент что-то изменилось. Голоса отдалились, очертания алтаря дрогнули, а сквозь холод видения Аллан почувствовал чужое тепло. Эллиз снова была рядом, хотя ее мертвое тело по-прежнему лежало перед ним. Две картины наложились друг на друга так резко, что он не сумел понять, какая из них настоящая. В панике Аллан рванулся назад и вскинул руки, пытаясь избавиться от видения, оттолкнуть от себя мертвую Эллиз и кровь, которой мгновение назад не должно было существовать.       Под ладонями было живое тело.       Он распахнул глаза.       Эллиз стояла у стены, куда ее отбросило. Она шумно вдохнула после удара спиной и затылком и замерла, глядя на него широко распахнутыми от испуга глазами. Несколько мгновений Аллан просто смотрел на нее, все еще не веря, что каменный зал исчез. Затем взгляд сам метнулся к ее шее.       Кожа была целой.       Ни пореза, ни крови. Влага на губах тоже исчезла вместе с металлическим привкусом. Аллан машинально провел языком по нижней губе, пытаясь убедиться, что ничего не осталось, и только тогда почувствовал короткую резкую боль на собственной шее. Когда он оттолкнул Эллиз, ее руки соскользнули с него, и что-то острое успело царапнуть кожу.       Аллан коснулся этого места и увидел кровь на пальцах.       Эллиз проследила за его взглядом, затем опустила глаза на собственные руки. Пальцы заканчивались длинными черными когтями, а коррозийные трещины испещряли кожу до локтей и уходили дальше под рубашку.       Она не знала, когда перестала их скрывать. Наверное, это произошло, когда Эллиз окончательно увлеклась и перестала следить за собой. Один из когтей оцарапал Аллана в тот момент, когда он резко ее оттолкнул, но сама она заметила это только сейчас. Еще несколько минут назад Аллан говорил, что знал о Скверне с самого начала и все равно хотел ей помочь. Эллиз поверила ему настолько, что впервые рядом с ним позволила себе забыть о постоянном контроле. Теперь перед ней были собственные когти и коррозийные трещины, кровь на его пальцах и Аллан, внезапно отбросивший ее от себя.       О видении Эллиз ничего не знала. Она не могла знать ни о крови, которую Аллан почувствовал на губах, ни о каменном зале, ни о собственном мертвом теле на алтаре. Для нее все сводилось к одному: он увидел когти и резко ее оттолкнул.       Сердце болезненно сжалось.       Аллан поднял глаза и по ее лицу сразу понял, что именно она подумала.       — Эллиз… — Голос Аллана сорвался. Он шагнул к ней. — Подожди. Я не это… Я не хотел…       Она не стала спрашивать, что именно он хотел сказать. Несколько секунд Эллиз молча смотрела на него, затем ее фигура начала терять плотность. Аллан рванулся вперед, но пальцы сомкнулись на пустоте. Воспользовавшись силой Скверного инфернала, Эллиз переместилась прежде, чем он успел ее остановить, и сбежала из комнаты.