X. Три дня

      Прошло три дня с тех пор, как эмиссары из Восточной Префектуры пополнили их ряды. Три дня с тех пор, как Коулман представил Аллану новую напарницу, а он узнал в ней старую знакомую. Три дня с того момента, как он проводил Эллиз до комнаты, где состоялся их первый откровенный разговор, закончившийся поцелуем.       Аллан хорошо помнил, как стоял перед ней и говорил, впервые не пытаясь скрыть эмоций, как замолчал, заметив слезу, и коснулся ее губ. Кто из них хотел этого сильнее, он так и не понял, но в одном не сомневался: желание было обоюдным. Потом пришло видение. Аллан оттолкнул Эллиз, и вместе с поцелуем оборвалось то доверие, к которому они с таким трудом приблизились за время разговора.       Эти три дня тянулись для него дольше всей недели после инцидента на границе, которая и без того казалась бесконечной. Эллиз не избегала его открыто, не пряталась и не отказывалась от общения, но держала его на расстоянии так спокойно, что временами Аллан начинал сомневаться в реальности всего случившегося. Поединок в роще, захват, разговор в комнате, поцелуй — ничто из этого больше не отражалось в ее поведении. Она разговаривала с ним так же, как с остальными эмиссарами, без нарочитой учтивости или неприязни, не оставляя ни намека на то, что между ними успела возникнуть близость. Именно эта безупречная естественность и делала происходящее невыносимым.       За завтраками Эллиз по-прежнему садилась напротив. Не искала другого стола, не замедляла шаг, когда проходила мимо, и не делала вид, что его не замечает. Встречая Аллана, ограничивалась коротким приветствием, брала еду и молча завтракала. Он предпочел бы открытую обиду. Если бы Эллиз злилась, упрекала его или хотя бы явно отвергала попытки помириться, Аллан знал бы, с чем имеет дело. Вместо этого она вернула их отношения к единственной форме, которую теперь считала допустимой, — отношениям наставника и новобранца. Все остальное исчезло настолько последовательно, что порой ему хотелось нарушить это спокойствие одним неосторожным словом, просто чтобы увидеть на ее лице хоть какую-нибудь реакцию.       Сначала Аллан действительно пытался дать ей время. В тот же вечер Эллиз не пришла на ужин, и после еды он прошелся по обоим жилым корпусам, заглянул в общий зал и несколько раз останавливался в коридорах, прислушиваясь к шагам. В конце концов он подошел к Виоле, стараясь не выдать слишком явного интереса. Тогда, в роще, девушки неожиданно легко нашли общий язык. Виола редко подпускала к себе незнакомых людей настолько быстро, и Аллан решил, что после случившегося Эллиз могла обратиться за поддержкой именно к ней.       — Не видела, — ответила Виола. — После того как вы ушли, мы не пересекались.       Она не придала вопросу особого значения. Аллан поблагодарил ее и отошел, а спустя несколько минут стоял перед третьей дверью от лестницы. За ней находилась комната Эллиз. Он поднял руку, собираясь постучать, но остановился, так и не коснувшись дерева. После того как она переместилась, не позволив ему ничего объяснить, являться к ней тем же вечером и требовать разговора было бы навязчиво. Аллан отступил от двери, решив дождаться утра.       Утром выяснилось, что разговор нужен был только ему. Придя на завтрак, Эллиз сама села за его стол напротив и вела себя так, будто ничего необычного между ними не произошло. В другой ситуации Аллан мог бы счесть ее отношение вполне мирным и дружелюбным, но теперь раздражало именно отсутствие какой-либо заметной перемены. Он несколько раз собирался заговорить сам и всякий раз останавливался, не понимая, с чего начать разговор о том, чего Эллиз, судя по ее поведению, вообще не собиралась признавать.       Когда она наконец нарушила молчание, Аллан даже не сразу понял, что обращается к нему.       — Кстати, вчера вечером я пересеклась с Виолой. Она говорила с Каем насчет меня, но, похоже, он до сих пор относится ко мне настороженно. Виола предложила мне присоединиться к ним на утренней тренировке. Ты не против?       Аллан поднял глаза и несколько мгновений ждал продолжения. Ему хотелось увидеть хотя бы намек на то, что вопрос касался не только тренировки, что Эллиз следит за его реакцией или оставляет возможность сказать что-нибудь еще. Однако она смотрела на него только как на наставника, чье разрешение требовалось новобранцу, и потому ответил он тоже как наставник:       — Конечно. Делай, как считаешь нужным.       Собственный голос прозвучал глуше, чем ему хотелось. Эллиз кивнула и поднялась из-за стола. Она не предложила ему пойти вместе, не сказала, когда вернется, и не оставила ни одного повода продолжить разговор. Аллан проводил ее взглядом, заранее зная, что она не обернется.       На ту тренировку он не пошел. Появляться в роще следом за ней после такого разговора было бы похоже на попытку навязать свое присутствие там, куда его не приглашали. К тому же Аллан не был уверен, что выдержит несколько часов рядом с Эллиз, сохраняя ту же служебную дистанцию, которой она теперь придерживалась.       Вместо рощи Аллан поднялся в архив, достал карты окрестностей Центральной Префектуры и разложил их на столе. После последней вылазки необходимо было сверить маршрут поискового отряда, отметить обнаруженные стоянки мародеров и проверить несколько участков вдоль границы, до которых эмиссары еще не добрались. Большую часть этих мест он знал наизусть, поэтому работа шла автоматически. Перо двигалось по знакомым линиям, на полях появлялись пометки, и некоторое время Аллану удавалось думать только о рощах.       Стоило вниманию ослабнуть, как мысли вернулись к Эллиз.       Хуже всего было вспоминать поцелуй. За ночь Аллан успел достаточно подумать о том, почему она ушла и как могла понять его поступок, и больше не хотел перебирать одни и те же объяснения. Теперь его беспокоило другое. Глупо было отрицать очевидное: Эллиз вызывала у него желание, и после вчерашнего игнорировать это стало невозможно.       Само по себе подобное едва ли должно было его удивлять. Восемь лет Аллан не мог ее забыть, хотя со временем перестал помнить даже то, кого именно пытался забыть. Из памяти исчезли черты лица, голос, манера говорить. Он не смог бы описать внешность или характер Элизабет, восстановить их разговоры, но чувство пережило все, что Джозеф сумел у него отнять.       Какое-то время Аллан пытался с этим бороться. Еще в академии ему казалось нелепым хранить верность девушке, которую он считал погибшей и которую постепенно забывал. Вокруг было достаточно ровесниц, некоторые сами искали его общества, и однажды Аллан попытался ответить на чужой интерес.       С одной из девушек он несколько раз целовался, хотя до отношений между ними так и не дошло. Аллан надеялся, что со временем сможет увлечься ею сильнее, но стоило допустить возможность настоящей близости, как мысли неизменно возвращались к Элизабет. Сравнивать при этом было практически не с чем. Он не помнил, какой она была, и не мог понять, чем одна девушка уступала другой. Чужие прикосновения вызывали неприятную тяжесть, а попытка ответить на симпатию ощущалась предательством по отношению к человеку, которого больше не существовало.       Однажды они все же дошли до постели. В тот момент Аллан сумел заставить себя не думать об Элизабет, но утром стало только хуже. Он проснулся рядом с девушкой и почувствовал такое отвращение к себе, что несколько минут не мог заставить себя посмотреть в ее сторону. Сам вид девушки напоминал о произошедшем и только усиливал чувство, будто он действительно предал Элизабет.       После этого Аллан больше не пытался. Место, которое он надеялся заполнить кем-то другим, и без того было занято. То, что Элизабет, как он тогда считал, погибла по его вине, ничего не меняло. Иногда он вспоминал о ней днем, не понимая толком, что именно пытается восстановить в памяти. Иногда она ему снилась. Утром от таких снов ничего не сохранялось: ни лица, ни голоса, ни происходивших между ними разговоров. Аллан просто знал, что видел ее, и еще какое-то время после пробуждения чувствовал знакомую потерю.       А вчера Эллиз появилась перед ним наяву.       Все эти годы его чувство существовало отдельно от самой девушки, без лица, голоса и возможности когда-нибудь получить ответ. Теперь Аллан снова видел ту, которую восемь лет не мог вспомнить, слышал ее голос, узнавал характер и постепенно убеждался, что настоящая Эллиз нравилась ему сильнее смутного образа, сохранившегося в памяти.       Она была красивой, остроумной, упрямой и временами невыносимо самоуверенной. Аллану нравилось, как легко Эллиз отвечала на колкости, как быстро втягивалась в спор и как менялась, когда переставала защищаться насмешками. То, что порой в ней раздражало, только сильнее притягивало его внимание.       Теперь он мог внимательнее рассмотреть ее внешность. Ему нравились ее волосы — цвет, длина и мягкие волны локонов, нравились ясные карие глаза, такие выразительные, когда в них появлялись насмешка или вызов, нравились фигура и небольшой рост. Рядом с ним Эллиз была совсем невысокой, макушкой едва доставала ему до плеча, и до вчерашнего дня Аллан не задумывался, насколько приятной окажется эта разница. Чтобы поцеловать ее, ему достаточно было немного наклониться, а ей — запрокинуть голову.       Перо замерло над картой.       Бессмысленно было делать вид, что он хотел только поговорить с Эллиз и все исправить. Разговор был необходим, но этим его желания не ограничивались. Аллан хотел снова ее поцеловать, особенно теперь, когда знал, что его влечение не было односторонним.       Прежде ему не приходилось всерьез допускать такую возможность. Элизабет слишком долго существовала для него только в утраченном прошлом. Когда Аллан еще помнил ее, мысль о взаимности тоже должна была казаться маловероятной. Он был сыном Префекта из Ифескара, она выросла в одном из признанных родов Метрополя и считалась дочерью Верховного Судьи. Имя Хьюбелов много значило в Восточной Префектуре, но Аллан достаточно хорошо знал устройство Метрополя, чтобы не путать это влияние с положением Тремэйнов. Теперь к прежней разнице добавлялось прошлое Эллиз в Калидуме, о котором он тоже узнал отдельные, хотя и важные фрагменты.       И все же вчера она ответила ему.       Аллан помнил ее руки у себя на шее, пальцы на груди и то, как Эллиз сама тянулась ближе. Отчетливо вспоминалась и ее реакция на поцелуи в шею. Стоило задержаться под ухом, как она вздрогнула и сильнее прижалась к нему, а позже с ее губ сорвался тихий стон. Одного этого звука хватило, чтобы Аллан перестал думать практически обо всем.       После таких воспоминаний сосредоточиться на картах не получалось.       К тому же этой ночью Эллиз ему приснилась. Аллан с детства привык просыпаться от кошмаров о Скверных инферналах, поэтому собственный разум редко мог его удивить. Но на этот раз никакого кошмара не было. Прежние сны об Элизабет исчезали из памяти после пробуждения, а этот сохранился целиком. Во сне не появилось видение, он не оттолкнул Эллиз, а она не исчезла. Все продолжилось с того мгновения, на котором оборвалось в действительности, а дальше пошло так, как Аллан хотел бы, но едва ли позволил бы себе наяву. Столько наглости не было даже у него.       Утром Аллан несколько секунд лежал с закрытыми глазами. За все время службы в Ифескаре ему еще никогда не было так тяжело покидать постель, чтобы спуститься на завтрак и впервые за день увидеть Эллиз, которой, в отличие от него, были безразличны и их поцелуй, и его желание помириться.       Теперь не помогало и ее отсутствие. Эллиз находилась где-то на тренировочной площадке с Виолой и Каем, но стоило Аллану ненадолго отвлечься от работы, как мысли неизбежно возвращались к ней.       Он провел пером вдоль одной из троп и остановился, заметив, что несколько секунд смотрит не на карту, а на свободную часть стола перед собой. Воображение с готовностью нарисовало другую картину.       На месте карт могла бы лежать Эллиз.       Бумага смялась бы под ее спиной, волосы рассыпались по нанесенным на листы дорогам, а Аллан стоял бы между ее ног и целовал так, как не успел вчера в комнате. На этот раз можно было не торопиться. Он нашел бы пальцами верхнюю пуговицу ее рубашки, расстегнул бы ее, затем следующую, наблюдая за лицом Эллиз и оставляя ей возможность остановить его. В собственной фантазии она приподнималась навстречу, позволяя распахнуть ворот шире.       Аллан хорошо помнил ее реакцию на поцелуи в шею, поэтому продолжение возникло само собой. Он провел бы губами ниже, вдоль шеи к ключице и дальше, насколько позволяла расстегнутая рубашка. Пальцы Эллиз сжались бы на его плечах, сама она придвинулась и обхватила его ногами за поясницу, скрестив их за спиной. Между ними была бы только одежда, мешавшая окончательно избавиться от расстояния. Аллан прижался бы к ней бедрами и почувствовал, как она подалась навстречу, не оставляя сомнений в своем желании.       Он отложил перо.       Карты больше не вызывали интереса. Куда легче было представить, как он смахнул бы их в сторону и освободил стол, чтобы вместо скарийских рощ изучать Эллиз, не торопясь следить за ее реакциями и запоминать, от каких прикосновений она потеряла бы контроль и снова выпустила когти.       Последняя мысль заставила Аллана остановиться.       Он откинулся на спинку стула и провел ладонью по лицу. Все это было неправильно. Эллиз была его напарницей и одновременно новобранцем, за которого он отвечал. Формально Аллан приходился ей наставником, а вместо работы сидел в архиве и представлял, как раздевает ее на столе. К служебному положению добавлялась знакомая разница между их семьями. Пусть сама Эллиз отказывалась считать себя Элизабет Тремэйн, время, проведенное в одном из признанных родов Метрополя, никуда не исчезло, и сам Аллан, как бы ни хотел обратного, не мог до конца забыть о разнице в их происхождении.       Все эти доводы были разумными, но совершенно бесполезными. Теперь Аллан знал, что Эллиз способна ответить ему взаимностью, и от этого желание только усиливалось. Вчера она сама дала ему это понять, поэтому прежние фантазии обрели совсем другой смысл, ведь отныне Эллиз действительно была рядом.       Аллан раздраженно придвинул карту ближе и заставил себя вернуться к отмеченному маршруту. Если так пойдет дальше, закончить работу сегодня не получится. Требовалось переключиться на что-нибудь, не связанное с ее губами, руками и свободным местом на этом столе.       Память откликнулась сразу: вместо расстегнутого воротника перед глазами появилось белое платье.       Желание исчезло, и Аллан снова увидел каменный зал. Эллиз лежала на прямоугольном алтаре, запрокинув голову. Распахнутые глаза смотрели в пустоту, светлая ткань пропиталась кровью, а горло пересекал глубокий порез, от которого по коже расходились черные коррозийные трещины.       Аллан до сих пор не понимал, что именно увидел во время поцелуя. Эллиз выглядела мертвой, но теперь он сомневался, действительно ли увиденное означало смерть. Во время их поединка она получила множество ранений, которые надолго вывели бы из строя обычного человека, а на ней они зажили с пугающей быстротой. Тело Скверного подчинялось другим законам. Одного пореза на горле, каким бы страшным он ни выглядел, было недостаточно, чтобы уничтожить ее окончательно.       Вещество на кинжале могло подавить регенерацию и объяснить появление коррозийных трещин. Однако эмиссаров учили, что окончательно убить Скверного можно только эфиром во время захвата, когда его сущность была уязвима. Самого повреждения тела для этого было недостаточно. Значит, Эллиз могла выглядеть мертвой и при этом быть живой.       Гораздо важнее было понять, почему Аллан вообще увидел эту сцену.       Во время захвата Эллиз показала ему собственное прошлое. Он наблюдал события, которые принадлежали ей, и отчетливо чувствовал себя посторонним. Каменный зал появился позже, во время поцелуя, без захвата и каких-либо действий с ее стороны. Это видение воспринималось иначе. Помещение было знакомым, а ощущение собственного бессилия возникло раньше, чем Аллан успел разобраться в происходящем.       Первой пришла мысль: он опоздал.       Она возникла не после того, как Аллан заметил кровь или понял, что Эллиз не дышит, а вместе с видением. Чем дольше он об этом думал, тем труднее было считать увиденное продолжением захвата или игрой воображения. Аллан действительно мог находиться в том зале восемь лет назад. Возможно, именно так он и нашел Эллиз в Калидуме: неподвижную, с перерезанным горлом, в состоянии, которое для человека означало бы смерть, а для Скверного могло быть временным прекращением работы тела.       Эта догадка заставила вспомнить другую сцену. После возвращения из Калидума Джозеф показал ему мертвую Элизабет Тремэйн.       Эту сцену Аллан помнил все восемь лет. В отличие от событий самого эксперимента, она никогда не исчезала из его памяти. Он мог в любой момент восстановить образ бледной Элизабет в белой робе и Джозефа рядом с ней, пусть черты ее лица так и не запечатлелись в памяти. Аллан просто знал, что перед ним была она. Джозеф молча провел рукой по лицу девушки, закрывая ей глаза, а Аллан смотрел на нее и знал, что эксперимент закончился провалом: он не сумел ее спасти, потому что опоздал.       Перо сорвалось с линии и оставило на карте темную кляксу.       Аллан замер, наблюдая, как чернила расползаются по бумаге. Все эти годы воспоминание было настолько привычным и цельным, что ему не приходило в голову сомневаться в его подлинности. На нем строилась вся известная ему последовательность событий: эксперимент провалился, Элизабет умерла, Джозеф показал ему ее тело, а после стер память о том, что произошло в Калидуме, чтобы не обременять шестнадцатилетнего юношу чувством вины.       Теперь одно слово впервые нарушило эту уверенность.       «Опоздал» гораздо естественнее относилось к алтарю. Аллан увидел Эллиз с перерезанным горлом и понял, что пришел поздно. Как он мог вытащить ее из Калидума, если к его появлению она была мертва? В воспоминании о Метрополе та же мысль существовала как готовое знание, хотя Аллан не помнил, когда и почему пришел к этому выводу.       А если так было с самого начала?       Аллан отложил перо и вновь откинулся на спинку стула. Воспоминание о мертвой Элизабет по-прежнему казалось цельным, но теперь это ничего не доказывало. После всего, что Джозеф сделал с его памятью, доверять сохранившейся сцене только потому, что она была ясной и привычной, больше не получалось.       Аллан мысленно вернулся к Метрополийскому Эмиссариату и впервые посмотрел на знакомый образ не как на достоверное прошлое, а как на воспоминание, которому следовало искать подтверждение.       Обнаружилась деталь, прежде не вызывавшая вопросов. До эксперимента Элизабет носила черную форму эмиссара. Именно в такой Аллан увидел ее во время собственного экзамена. Джозеф мог называть девушку опытным образцом, но он никогда не обращался с ней как с одичалыми Скверными, которых держали в Эмиссариате. Белые робы предназначались именно для них. Позже в такую же одежду переодели самого Аллана, когда заперли в тюремной камере. Именно поэтому прежде белая роба на Элизабет не казалась ему чем-то необычным: он просто принимал эту деталь как вполне логичную часть воспоминания. Если в такую робу одели его самого, то и с ней могли поступить так же. Теперь же у Аллана возникло очевидное сомнение: едва ли Джозеф стал бы обращаться с собственной дочерью как с одичалым Скверным и принижать ее статус подобным нарядом.       Почему тогда мертвая Элизабет была одета в белое?       Аллан закрыл глаза и восстановил знакомую сцену. Сам образ девушки был смутным, но белая роба, движение руки Джозефа и уверенность в том, что перед ним лежала именно Элизабет, сохранились в памяти. Однако стоило попытаться рассмотреть обстоятельства происходящего, как воспоминание начинало выглядеть странно. Аллан знал, что находится в Метрополе после возвращения из Калидума, потому что всегда воспринимал сцену именно так, но сам образ не содержал ничего, что подтверждало бы место или время.       Раньше ему не требовались доказательства. Теперь их отсутствие стало заметным.       Сомнения усиливало и поведение Джозефа.       Много лет Аллан подозревал Виктора Тремэйна в причастности к смерти матери. После эксперимента он был уверен, что узнал слишком много об Элизабет и тем самым навлек на свою семью месть Тремэйнов. Такая версия выглядела естественной.       Вот только в те годы Аллан располагал и другими сведениями. Элизабет Тремэйн не была родной дочерью Виктора. В подземной тюрьме Джозеф сам рассказал, что двести лет назад ее звали Элиэной и она была его дочерью. После изгнания он потерял ее, а много лет спустя узнал в ребенке Тремэйнов. Именно поэтому ему понадобился Аллан: элавир, способный попасть в Калидум, должен был найти Элиэну и вернуть ей сознание.       Если эксперимент действительно закончился смертью Элизабет Тремэйн, едва ли Аллану стоило опасаться мести одного Тремэйна. Куда страшнее было то, что с ним мог сделать Джозеф — ее родной отец. Однако дальнейшее поведение главы Эмиссариата с этим не сочеталось.       Аллан хорошо помнил человека, с которым провел несколько дней в подземной тюрьме перед началом эксперимента. Джозеф мог говорить лениво, шутить и изображать полное равнодушие, но за этой манерой скрывался человек, который двести лет исследовал Скверну и без колебаний вмешивался в чужое сознание, если считал это необходимым. Трудно было поверить, что он позволил бы виновнику смерти собственной дочери спокойно вернуться в академию.       Тем не менее Аллан закончил обучение, прошел распределение, стал эмиссаром эры и уехал в Ифескар. Джозеф не пытался его остановить, а восемь лет спустя сам отправил Эллиз к нему в напарницы.       С версией о погибшей Элиэне это сочеталось плохо.       Зато сходство двух сцен теперь бросалось в глаза. Аллан мысленно поставил рядом Эллиз в светлом платье на каменном алтаре и Элизабет в белой робе в Метрополе. В обеих сценах она лежала неподвижно, а он был уверен, что не успел ее спасти.       Различались именно обстоятельства.       В одном случае вокруг находился каменный зал, Эллиз была одета в платье, а на ее горле зиял порез. В другом Аллан помнил Метрополийский Эмиссариат, белую робу и Джозефа рядом с телом. При этом чувство вины было тем же.       Впервые ему пришло в голову, что эти картины могли быть связаны напрямую. Если воспоминание о Калидуме действительно сохранилось в его сознании, Джозефу не требовалось создавать для него совершенно новую сцену. Достаточно было скрыть одни детали за другими, оставив в основе то, что Аллан на самом деле видел и чувствовал.       Так объяснялась убедительность воспоминания. Оно никогда не казалось чужим или ложным именно потому, что в его основе лежало настоящее событие. Джозеф мог изменить обстоятельства и смысл, не затрагивая чувства самого Аллана.       Он закрыл чернильницу и некоторое время смотрел на испорченную карту.       Утром ему хотелось поговорить с Эллиз и объяснить, почему он ее оттолкнул. Теперь одного объяснения было недостаточно. О видении все равно следовало рассказать, но сначала Аллану нужно было самому разобраться, что именно вернулось во время поцелуя и какая часть знакомого воспоминания не соответствовала произошедшему восемь лет назад.       При этом новая догадка не давала ответов на остальные вопросы. В комнате Аллан требовал от Эллиз усомниться в человеке, которому она доверяла, и говорил так, словно сам понимал мотивы Джозефа. На самом деле он знал отдельные факты и слишком многое додумал сам.       У Эллиз были веские основания доверять Джозефу. Она провела рядом с ним восемь лет. Очнулась в Метрополийском Эмиссариате без воспоминаний о прошлом, не понимая, кем была прежде и почему попала в чужой Предел. Когда отношения с Тремэйнами разрушились, Джозеф единственный не отвернулся от нее. Он обучил Эллиз, позволил служить и помог выстроить новую жизнь. Это не доказывало его бескорыстия, но объясняло, почему она защищала его с такой уверенностью.       Знала ли Эллиз, что когда-то была его дочерью, Аллан не представлял. В комнате она говорила только о том, что Джозеф считает ее эхом Элизабет Тремэйн, отдельным существом, прежде жившим в Калидуме. Элиэну Эллиз ни разу не упомянула и ничем не показала, что знает об их родстве. По тому, как она говорила о Джозефе, Аллан видел в ней прежде всего ученицу, привыкшую считать его человеком, который принял ее, когда остальные этого не сделали.       На этом фоне собственное поведение выглядело особенно отвратительным. Аллан не только обвинял Джозефа, но и пытался противопоставить ему себя, доказывая, что именно он подарил Эллиз шанс на жизнь, как если бы ей следовало решить, чье участие важнее. И все же она его выслушала. Более того, позволила приблизиться после того, как он обесценил многое из того, во что она верила годами.       Это было низко с его стороны, а извиниться он до сих пор не успел.       После этого карты окончательно потеряли всякий смысл. Аллан свернул их, убрал на место и вышел из архива. Добиваться разговора сейчас он не станет. Если Эллиз требовалось время, она его получит. Если ей было проще держаться с ним исключительно как с наставником, Аллан постарается соблюдать эту дистанцию, а возможность поговорить рано или поздно все равно появится. Тогда он расскажет о видении, объяснит свой поступок и извинится за все, что успел наговорить. Аллану оставалось надеяться, что Эллиз его простит и снова позволит быть рядом.       Следующие два дня заметных перемен не принесли, хотя Аллан быстро обнаружил, что выдерживать выбранную дистанцию куда сложнее, чем принять решение ее соблюдать. После воспоминания о Калидуме он невольно стал внимательнее наблюдать за Эллиз и замечать сходство между девушкой, которую увидел во время захвата, и той, что теперь жила среди эмиссаров.       В Калидуме Эллиз не приходилось скрывать природу Скверного или притворяться обычным новобранцем. Она вышла одна против отряда Неопалимых и вела разговор так, что каждый ответ окружающих заранее занимал отведенное ему место. Муфрид пытался сохранить контроль над своими людьми, а Эллиз обращалась к ним поверх него, заставляя сомневаться в приказах. Собственную смерть она превратила в последнее решение, лишив остальных возможности провести суд над Порримой.       Аллану нравилось вспоминать ее такой: уверенной, опасной и настолько хорошо понимавшей людей, что те замечали ловушку только после того, как делали нужный ей выбор. Тогда он и сам хотел однажды оказаться в центре ее игры. Теперь он был не так уверен в своем желании, потому что понял, насколько хорошо Эллиз умела играть.       То же умение постепенно проявлялось и в эмиссариате. Упрямство Хьюбелов всегда отличалось прямотой. Аллан предпочитал сказать неприятную вещь открыто и разбираться с последствиями потом. Эллиз сначала наблюдала. Нескольких разговоров ей хватало, чтобы понять, каким человеком был собеседник и какую сторону себя ему следовало показать.       С Виолой она была живой и остроумной. За два дня Аллан несколько раз видел их вместе за ужином. В первый раз Эллиз, встретившись с ним взглядом, без слов спросила разрешения пересесть к Виоле, и он кивнул. После этого за его стол она больше не возвращалась. Виола, обычно молчаливая и осторожная с незнакомцами, постепенно раскрывалась рядом с Эллиз, чаще вступала в разговор и позволяла себе спорить. Однажды Аллан услышал ее смех еще из коридора и без труда догадался, кто сидел напротив.       При этом Эллиз не превращалась рядом с ней в другого человека. Она сохраняла иронию, прямоту и привычку задавать неудобные вопросы, но выбирала момент настолько точно, что Виола не закрывалась в ответ. Поэтому их быстрое сближение выглядело естественным.       С Каем Эллиз держалась иначе. Его неуверенность она заметила сразу и ни разу не использовала как повод для шутки. С ним говорила мягче, терпеливо объясняла непонятное и не заостряла внимания на ошибках. Когда Кай начинал путаться, помогала ему самому найти ответ и не ставила в неловкое положение перед Виолой. Для человека, болезненно переживавшего собственную неопытность, такой подход действовал безотказно.       Результат Аллан заметил раньше самого Кая. Сначала тот просто чаще обращался к Эллиз с вопросами, затем начал задерживаться рядом после тренировок. За завтраком его взгляд все чаще скользил к ней, даже если разговор мог идти совсем о другом. Особенно заметно это было, когда Эллиз подходила к Аллану что-нибудь уточнить: Кай немедленно находил себе занятие, которого хватало до тех пор, пока любопытство не заставляло снова посмотреть в их сторону.       Пропустив общую тренировку в первый день, в следующие два Аллан решил больше не избегать Эллиз. Она была его напарницей и новобранцем, за которого он отвечал, поэтому постоянное отсутствие начало бы выглядеть странно. К тому же, решив дать ей время, он вовсе не собирался исчезать из ее жизни. Однако собственную выдержку Аллан явно переоценил.       Главной занозой оказался Кай. Эллиз занималась с ним терпеливо, поправляла стойку и объясняла ошибки, показывая нужные приемы, хотя некоторые из них парень повторял с подозрительной регулярностью. Кай запускал руку в светлые кудри, краснел после очередного замечания и улыбался с такой неловкостью, что его интерес постепенно становился очевидным.       Сам по себе Кай Аллана почти не беспокоил. Считать его серьезным соперником было бы смешно. Неприятным было другое: Эллиз легко общалась с ним, тогда как с Алланом сохраняла безупречную служебную дистанцию.       Если она подходила обсудить тренировку, разговор ограничивался тренировкой. Если требовалось что-то по службе, Эллиз говорила только о службе. Исчезли колкости и случайные замечания, которыми они обменивались в первый день. Она не грубила и не демонстрировала обиды, но именно эта подчеркнутая естественность и показывала, насколько тщательно Эллиз убрала из их общения все личное.       Первые два дня Аллан считал, что скрывает раздражение достаточно хорошо. На третий выяснилось, что Виола придерживалась другого мнения.       Эллиз стояла в нескольких метрах и объясняла Каю, как правильно уходить из-под удара. Он снова неверно поставил ногу. Она остановила его, показала нужное положение и предложила повторить. Кай повторил и допустил другую ошибку, которую Эллиз так же терпеливо исправила.       Аллан следил за ними дольше, чем следовало.       — Если ты не прекратишь так пялиться, я подумаю, что ты ревнуешь, — негромко сказала Виола.       — Что? — Аллан резко обернулся.       — Что слышал, — бросила она и отмахнулась, явно не собираясь продолжать.       Аллан стиснул зубы. В этот момент Эллиз повернула голову.       С ее острым слухом Скверного было наивно надеяться, что слова Виолы прошли мимо нее. Их взгляды встретились. Эллиз задержалась всего на секунду, заметила выражение его лица и слегка приподняла бровь.       Аллан не отвернулся.       Виола попала точно, хотя дело было не в самом Кае и не в том, что Эллиз могла кому-то нравиться. Аллана выводило из себя, насколько легко она теперь общалась со всеми, кроме него. Виола могла заставить ее смеяться, Кай — вызвать терпеливую улыбку, тогда как самому Аллану доставались только вопросы о службе и безупречно выдержанное расстояние.       Кай задал очередной вопрос, и Эллиз повернулась к нему, продолжив объяснение с того места, на котором остановилась.       Аллан отвел взгляд. Возвращаясь после тренировки в жилой корпус, он решил, что завтра на тренировочную площадку не пойдет. Двух дней наблюдений оказалось более чем достаточно, чтобы больше не захотеть смотреть на этот спектакль.       На ужин Аллан спустился позже обычного, рассчитывая избежать встречи с вечно голодным Каем и сопровождавшими его Виолой и Эллиз. Ему не хотелось видеть их дружеские улыбки и слышать поспешные смешки, особенно когда Эллиз обращалась к Каю так, что каждое ее слово превращалось для него в откровение. После тренировки Аллан хотел тишины и одиночества, если уж другого выбора ему не оставили.       Стоило войти в столовую, как стало ясно: он просчитался. Виолы и Кая действительно не было, их место пустовало. Зал был безлюдным, только за дальним столом вполголоса разговаривали двое старших эмиссаров. А у раздачи стояла Эллиз.       Она не обернулась, но Аллан знал, что его заметила. С ее слухом иначе и быть не могло. Он на мгновение замедлил шаг, чувствуя, как раздражение последних дней снова поднимается внутри. Эллиз избегала его с такой точностью, что он поверил: возможности случайно остаться наедине больше не представится. Ни шанса заговорить, ни лишней минуты, чтобы сказать хотя бы слово. И вот теперь они оказались в почти пустой столовой вдвоем. В тот же вечер, когда все сорвалось, Аллан, возможно, воспользовался бы этим без раздумий. Может быть, и на следующий день тоже. Но не сейчас, после трех дней, за которые она успела убедить его, что произошедшее можно просто вычеркнуть. Желание поговорить никуда не исчезло, но делать это на ее условиях он больше не собирался.       Аллан взял поднос и медленно направился к раздаче. Есть не хотелось, поэтому он набрал первое, что попалось под руку, и направился к своему обычному столу. Демонстративно пройти мимо Эллиз он не мог, уйти из столовой из-за одного ее присутствия — тем более. Оставалось сесть и сделать вид, что поздний ужин был единственной причиной, по которой он здесь задержался.       Он поставил поднос, взял вилку и несколько секунд смотрел в тарелку, прежде чем заставил себя начать есть. Вскоре послышались знакомые шаги. Стул напротив скользнул по полу и заскрипел. Эллиз села без слов и объяснений, словно последние два ужина, проведенные с Виолой, ничего не меняли. Аллан не поднял глаз. Она тоже молчала, и некоторое время в столовой слышались только редкие голоса старших эмиссаров да стук столовых приборов о тарелки.       Когда мужчины за дальним столом поднялись и направились к выходу, Аллан все еще не смотрел на Эллиз. Один из них, проходя мимо, кивнул:       — Приятного вечера, Эллиз. Аллан.       — И вам, — дружелюбно ответила она. — Спасибо за разговор.       Аллан замер с вилкой в руке. Реплика прозвучала обыденно, но насторожили его не сами слова, а то, кому они предназначались. Он еще мог понять желание Эллиз сблизиться с Виолой и Каем. Виола была близка ему самому, Кай был ровесником Эллиз, и общение с ними в любом случае было неизбежно. Пусть Аллана и раздражало, насколько быстро и непринужденно ей удалось найти к обоим подход, ничего странного в этом не было. Но старшие эмиссары? За три дня Эллиз успела наладить отношения и с ними?       Он поднял взгляд и проводил глазами Маркуса Эйлриджа, скарийца лет сорока, в чьей выправке усталость давно вытеснила дисциплину. Лично они не общались, но Аллан хорошо знал его по репутации. Маркуса без лишнего шума вернули из Энкардиса после нескольких лет службы. Говорили, его понизили за чрезмерную жестокость даже по скарийским меркам. В Энкардисе подобные вопросы решали быстро: эмиссара, чье поведение вызывало сомнения, редко доводили до публичного разбирательства, предпочитая отправить обратно в родной Предел. После возвращения Маркус держался особняком, мало с кем разговаривал и особенно не любил тех, кто не соответствовал его представлению о настоящем эмиссаре.       Эллиз внешне подходила под это определение меньше всего. Слишком юная, хрупкая, воспитанная в Метрополе, без внушительной фигуры и той жесткости во взгляде, которая у скарийцев нередко считалась лучшей рекомендацией. Для постороннего она выглядела одной из тех, кто приходил в Эмиссариат из-за личной драмы или желания что-то доказать. Таких здесь не любили и терпели до первой ошибки.       И все же Маркус только что пожелал ей приятного вечера.       Аллан перевел взгляд на Эллиз.       — «Спасибо за разговор»… Удивительно, сколько всего ты успеваешь. Жаль, что я этот разговор не застал. Хотелось бы увидеть, какой образ ты выбрала, чтобы понравиться такому человеку.       Он впервые за вечер посмотрел ей прямо в глаза. Эллиз встретила его взгляд спокойно, не отвела глаз и не напряглась. Несколько секунд она молчала, решая, стоит ли вообще отвечать на такое замечание, а затем задала вопрос, который Аллан однажды от нее уже слышал. Видимо, он был у нее любимым. Сам Аллан успел его возненавидеть.       — Тебя это раздражает?       Аллан крепче сжал вилку.       — Зависит от того, о чем ты спрашиваешь.       Разговор сразу приобрел знакомый характер. Эллиз подвела его к признанию, на которое трудно было ответить честно, не отдав ей преимущество, и Аллан вернул вопрос обратно, заставляя ее саму определить, что именно она имела в виду.       — Вариантов много, — сказала она. — Моя дружба с Виолой. Мое общение с Каем. Попытки наладить отношения с остальными. Сам факт того, что я здесь, в этой Префектуре. Или, может быть, то, что я не захотела обсуждать с тобой произошедшее три дня назад. Наш поцелуй. И то, что ты от меня шарахнулся.       Сердце сбилось с привычного ритма.       За три дня Эллиз впервые сама упомянула случившееся. На мгновение в Аллане вспыхнула надежда, что она все-таки решила поговорить и признать, что произошедшее значило для нее больше случайной ошибки. Тем не менее вскоре за надеждой пришло и раздражение. Эллиз прекрасно знала, насколько мучительным для него было ее молчание, и теперь произнесла нужные слова мимоходом, в одном ряду со всем остальным, словно проверяя, какой из предложенных вариантов заденет его сильнее. Для Аллана было очевидно: если он уступит ей сейчас и позволит чувству вины заставить себя оправдываться, дальше границы между ними будет определять она. Этого он не хотел.       — Хорошо, что ты понимаешь, насколько отвратительно себя ведешь, — произнес он наконец. — Но нет, не это меня раздражает. Раздражает то, что я тебе поверил. Точно так же, как они. И то, что не вспомнил слова Джозефа о его «опытном образце».       Он не отвел взгляда, даже понимая, насколько несправедливым будет продолжение.       — Ты чувствительна к эфиру. Слишком тонко улавливаешь людей: их мысли, эмоции, страхи и потребности. И пользуешься этим. Адаптируешься. Умеешь нравиться. Именно так ты понравилась мне. Подстроилась под меня, как и под всех остальных.       Последнее обвинение прозвучало жестче, чем он собирался. Аллан знал, что по крайней мере с ним Эллиз тогда не притворялась. Именно поэтому теперь так хорошо замечал разницу. Однако злость требовала ответного удара, и он не остановился вовремя.       Ему было плевать, каким способом она завоевывала расположение остальных. Эллиз могла изображать подругу Виолы, если обеих это устраивало, поддерживать интерес Кая, пока тот не переходил границ, или разговаривать со старшими эмиссарами, чтобы быстрее закрепиться в Префектуре. Но с ним так играть было нельзя. Три дня назад она позволила увидеть слишком многое, а затем закрылась, оставив его одного разбираться и с собственными чувствами, и с вернувшимся воспоминанием.       Лицо Эллиз изменилось не сразу. Аллан даже успел решить, что промахнулся, прежде чем заметил, как едва заметно напрягся уголок ее губ. Мгновение спустя выражение лица вновь стало прежним. Она не оправдывалась и не спорила, только смотрела на него с настороженной сосредоточенностью.       — «Опытный образец»… — повторила она, словно пробуя чужое определение на вкус. — Неужели Джозеф и правда называл меня так? Любопытно.       На губах мелькнула усмешка.       Аллан нахмурился. Из всего сказанного Эллиз выбрала именно Джозефа, и это задело неожиданно сильно. За прошедшие дни он успел многое переосмыслить, в том числе собственную неприязнь к человеку, которому она доверяла. Но одного Аллан по-прежнему не хотел: чтобы его участие в ее истории обесценивалось, а Джозеф становился единственным, чьи мнение и поступки имели значение.       — В любом случае не будем тратить время на этот разговор, — сказала Эллиз, прервав его мысли.       Она медленно провела пальцем по краю стакана и опустила взгляд. То ли собиралась с мыслями, то ли пыталась показать, что тема закрыта. Аллан наблюдал молча. Обычно точные движения теперь выглядели чуть неловкими. Палец снова прошел по стеклу, задержался и изменил направление, выдавая беспокойство, которого Эллиз явно не собиралась демонстрировать.       Некоторое время она молчала, затем произнесла:       — На самом деле я хотела обсудить другое. Сегодня днем Коулман вызывал меня. Речь шла о письме, которое он тогда сжег. Завтра он собирается провести собрание и объявить о начале тренировок по технике травли.       — И?       — Я знаю, как проводится травля. — Она подняла взгляд, но руку от стакана не убрала. — Джозеф обучил меня. Помнишь, в первый день, на тренировке, ты попросил показать владение парными клинками? Тогда ты заметил напряжение в моих движениях. Спросил о нем, а я ничего не ответила. Это напряжение связано с тем, что я… как Скверный инфернал, — ее голос едва дрогнул, — испытываю жажду. Не к людям. К другим Скверным. К одичалым.       Аллан перестал есть, но не перебил.       — Мне тяжело находиться рядом с ними. Я постоянно контролирую себя, подавляю реакцию, сдерживаю жажду. Поэтому предпочитаю дальний бой. Чем дальше я от Скверного, тем проще сохранить контроль. Но травля устроена иначе. Когда Джозеф занимался со мной, он учил меня быть по обе стороны: эмиссаром и тем, кого травят. Я уверена в своих силах, но Коулман этой уверенности не разделяет.       — Коулман знает, что ты Скверный инфернал? Это было в письме?       — Не только. В письме были инструкции и предупреждения. Джозеф предусмотрел разные варианты. Как себя вести, если… — она запнулась, осторожно подбирая слова, — если произойдет срыв. Я все еще на испытательном сроке. Опыт у меня есть, но он весь из лаборатории. Я всегда была под присмотром Джозефа. А теперь, в Ифескаре, впервые сама по себе.       Аллан не решался заговорить даже после того, как Эллиз замолчала. Недавнее раздражение отошло на второй план. Теперь он смотрел на нее внимательнее, пытаясь понять, к чему она ведет и почему решила рассказать именно ему.       — Почему ты рассказываешь это мне? Что именно может случиться из-за травли? Почему Коулман тебе не доверяет?       — Осознанные Скверные не тянутся к душам, — ответила она тише, чем прежде. — Нас влечет к коррозии. Эмиссары используют ее во время травли, чтобы воздействовать на Скверных. Для одичалых она усиливает Скверну и действует против них как оружие. Для таких, как я, — катализатор. Работа с коррозией провоцирует жажду. Под ее воздействием я не теряю себя, но жажда может пробудиться. Она не сводит с ума, но меняет поведение. Я могу стать более дерганой, переместиться как Скверный инфернал, сама того не заметив, или задержать взгляд дольше, чем было бы естественно для человека, и вызвать подозрение. Я уверена, что этого не произойдет. Я умею себя контролировать, отслеживать такие реакции и предотвращать их. Напряжение помогает мне быть внимательной. Но Коулман не верит в мой самоконтроль. Он потребовал, чтобы я подстраховалась.       Ее взгляд снова опустился. Палец продолжал скользить по краю стакана, все чаще сбиваясь с прежнего ритма. Беспокойство было настоящим. Возможно, Эллиз тревожило то, о чем она рассказывала, возможно, сам факт, что приходилось делиться этим с Алланом после трех дней отчуждения.       Мысль, что она все-таки выбрала его, задела сильнее, чем он ожидал. Несмотря на молчание последних дней и собственную холодность, сейчас Эллиз сидела напротив и говорила о том, что явно не собиралась рассказывать кому попало. А Аллан несколько минут назад отплатил за это обвинением, в которое сам до конца не верил.       — Почему ты решила обратиться именно ко мне? — спросил он прямо.       Эллиз не ответила сразу. Она продолжала смотреть на стакан, словно взвешивала саму возможность быть с ним откровенной.       — Я не знаю… Подумала, что, если мы напарники, ты войдешь в положение. Все это касается службы, а не того, что произошло между нами.       Она убрала руку от стакана и положила ладонь на стол. Аллан несколько секунд смотрел на нее, затем накрыл своей.       Пальцы Эллиз дрогнули и попытались выскользнуть, но он чуть крепче сжал их, не позволяя отстраниться раньше, чем успеет сказать главное. Она подняла глаза.       — Прости меня за то, что произошло тогда, — сказал он негромко. — Я сожалею.       За последние три дня Аллан не раз представлял этот разговор и всякий раз находил подходящие слова. Теперь заготовленная уверенность исчезла.       — Тебе не за что извиняться, — произнесла Эллиз, не отводя взгляда. Ее голос не изменился, даже когда она признала: — Это было неправильно с самого начала. Непрофессионально. И…       — Нет, — мягко, но твердо перебил он. — Не извиняйся. Я жалею только об одном: что тогда не смог объясниться.       Она замолчала.       Аллан хотел сказать слишком многое сразу и не мог решить, с чего начать.       — Эллиз, мне все равно, что ты Скверный инфернал.       На ее лице мелькнуло едва заметное выражение. Эллиз коротко выдохнула, будто собиралась ответить, но передумала. Пальцы под его ладонью напряглись, хотя она больше не пыталась освободить руку.       — Восемь лет назад я впервые увидел тебя Скверным инферналом. Ты была моим экзаменатором. Потом я узнал твое имя… и фамилию тоже. Тебя представили как Элизабет Тремэйн. Но даже тогда зацепило меня не это.       Эллиз чуть опустила голову. Аллан заметил перемену, но продолжил. Обходить болезненные для нее темы было бессмысленно, если он хотел честно объясниться с ней.       — Когда Джозеф готовил меня к эксперименту, он сказал, что я — элавир. Что родился не в своем Пределе. И что именно из-за этого с детства видел одни и те же кошмары о Скверных инферналах. Из-за этих кошмаров я решил стать эмиссаром.       Он ненадолго замолчал и только теперь заметил, насколько сбивчиво говорит. Обычно выстроить мысль ему не составляло труда, но сейчас одна фраза цеплялась за другую и уводила все дальше от простого объяснения.       — Меня поразило, когда он сказал, что мой выбор стать эмиссаром противоестественен. Потому что элавиры не убивают Скверных, не преследуют их и не испытывают той жестокости, которая свойственна скарийцам, в том числе мне. Но когда я увидел тебя в Метрополийском Эмиссариате, я подумал, что, может быть, именно через тебя смогу оправдать эту «противоестественность». Оправдать равнодушие к одичалым Скверным и свое решение стать эмиссаром. Я убедил себя, что все это время был нужен там, в Эмиссариате, — был нужен тебе. Что выбор пал именно на меня неслучайно, что все это — моя судьба, начиная с кошмаров и выбора стать эмиссаром и заканчивая участием в эксперименте. И что мои решения наконец обретут смысл, если я смогу поспособствовать появлению первого осознанного Скверного, даже если это не избавит меня от жестокости к одичалым.       Плечи Эллиз напряглись, но она не отстранилась.       — Тогда я не знал, что таких, как ты, тысячи, что Калидум полон ими. Но даже это ничего не изменило. Для меня ты не перестала быть исключением во всем. Эллиз, я рад, что ты жива. Как бы ни сложилась твоя жизнь после эксперимента — с семьей, с Тремэйнами, в Метрополе, — я все равно рад, что ты вернулась из Калидума. Именно ты, а не кто-либо другой.       В ее глазах мелькнул знакомый вопрос. Аллан понял, что она опять услышала в его словах намек на Элизабет Тремэйн, о которой просила его не вспоминать. И все же Аллан рискнул.       — Ты понимаешь, что я не был знаком с Тремэйн до эксперимента? Я знал только Скверного инфернала, а затем встретил тебя в Калидуме. Я могу представить, что ты переживаешь и что тебе внушили Тремэйны, Джозеф и все, кто был рядом в Метрополе. Они наверняка говорили, что твое появление разрушило чью-то жизнь, что ты заняла чужое место, что у тебя не было права вернуться, выжить, быть…       Он оборвал себя и выдохнул. Опять не то.       — Но для меня это не имеет значения. Более того, я рад, что именно так все произошло. Потому что ты этого заслуживаешь. После Калидума. После того, как ты…       Слова оборвались. Память вернула переулок и момент, когда Эллиз подняла кинжал и никто из Неопалимых не успел ее остановить. Тогда она пожертвовала собой ради его матери, чтобы горе не пришло в их семью и не омрачило его жизнь. О какой Элизабет Тремэйн могла идти речь, если все это сделала для него Эллиз? Если сейчас, глядя на нее и думая о ней, он едва справлялся с собственным волнением? Аллан верил: если бы все это время он любил Элизабет Тремэйн, то почувствовал бы, что Эллиз была другим человеком, понял бы, что она не та, о ком он думал столько лет. Но все эти чувства — привязанность, тревогу, страх потерять, желание — он испытывал именно к ней, и это говорило ему больше, чем гипотезы Джозефа о ее происхождении и ее собственная неуверенность в себе.       Аллан отвел взгляд и почувствовал, как ее рука под его ладонью дрогнула. Большой палец Эллиз осторожно лег поверх его пальцев и коротко скользнул по коже.       Он снова посмотрел на нее.       Последние три дня ее взгляд был холодным и отстраненным. Теперь прежняя защита исчезла. Эллиз смотрела внимательно и продолжала едва заметно касаться его руки, словно показывая, что он может договорить и не искать для каждого слова идеальную форму.       Только тогда Аллан понял, насколько сильно боялся, что она его не простит.       — Знаешь, почему я оттолкнул тебя тогда? — спросил он.       Она едва заметно качнула головой.       — Потому что, когда я поцеловал тебя, я вспомнил. Я никогда не видел тело Элизабет Тремэйн в Метрополе. Я видел твое. В Калидуме. С перерезанным горлом и коррозийными трещинами на коже. Я нашел тебя мертвой и решил, что провалил эксперимент, что опоздал и больше не смогу вернуть тебя в Метрополь. Думаю, Джозеф подменил это воспоминание. Спрятал то, как я увидел тебя в Калидуме, за другой картиной — белой робой, лабораторией, своей рукой, закрывающей твои глаза. А во время поцелуя настоящее воспоминание вернулось.       Эллиз перестала гладить его руку.       — Поэтому я тебя оттолкнул. Я испугался. Не тебя и не самого поцелуя, а того, что увидел. Все вернулось слишком резко. Прости. Я понимаю, как это выглядело. Понимаю, что для тебя это могло стать унижением или предательством. Мне стыдно, что я все испортил. Но, Эллиз, услышь меня: мне неважно, кто ты. Неважно, что ты Скверный инфернал. Это ничего не меняет. Более того… — Он запнулся. — Мне нравится, что ты Скверный инфернал. И глупо, что ты решила иначе. Хотя я понимаю, что сам заставил тебя так подумать. Но я не хотел… В смысле, хотел не этого.       Аллан нахмурился, услышав собственную речь. Чем сильнее он старался сказать все правильно, тем хуже у него получалось. Наверняка сейчас он выглядел перед Эллиз жалко, растеряв всю привычную уверенность и с трудом подбирая слова для объяснения, которое обдумывал последние три дня. От этой мысли стало еще досаднее. Он опустил взгляд, не представляя, что еще мог сказать, чтобы она его поняла.       На губах Эллиз появилась едва заметная улыбка.       — Тебе нравится, что я Скверный инфернал? — переспросила она с рассеянным удивлением.       В ее голосе появился намек на прежнюю насмешку, но Аллан услышал в ней и знакомое дружелюбие. Подняв глаза, он встретил ее взгляд и почувствовал облегчение. Эллиз больше не смотрела на него с той холодной отстраненностью, которая мучила его все это время. Перед ним снова была та самая милая, пусть и язвительная девушка, с которой он успел сблизиться в первый день. Она выслушала его и, судя по тому, как теперь смотрела на него, поняла, что он пытался объяснить. Аллан наконец расслабился и ответил на ее улыбку.       — И что в этом может нравиться? — уточнила она с осторожным интересом.       Аллан не стал прятаться за серьезностью.       — Я скажу, если ты покажешь мне их. Когти. Трещины на руках. Мне нравится видеть, что ты Скверный инфернал, а не только знать об этом.       Эллиз коротко хмыкнула и посмотрела в сторону двери.       — Мы не в комнате, — напомнила она. — Что будет, если кто-то войдет и увидит мои когти?       Аллан усмехнулся.       — Думаю, внимание привлечет не это. Первым делом заметят, как мы сидим, что я держу тебя за руку и глажу ее. Ты сама говорила: «непрофессионально». И все же три дня назад тебя это не смущало.       — Ты правда хочешь их увидеть?       — Я хочу, чтобы ты перестала в этом сомневаться, — сказал он. — Да. Хочу.       Несколько секунд Эллиз изучала его лицо, после чего ее осанка едва заметно изменилась. Плечи расправились, подбородок приподнялся. Настороженности в ней больше не было.       Она высвободила ладонь, и Аллан позволил своим пальцам разжаться. Эллиз приподняла кисть. Ногти потемнели, вытянулись и заострились, постепенно превращаясь в длинные черные когти. Следом от пальцев к локтю проступили коррозийные трещины, обнажая то, что она всегда скрывала.       Аллан смотрел внимательно. Когти напомнили ему, как после поединка ее пальцы легли ему на шею, а затем, уже во время поцелуя, случайно оцарапали кожу. Повреждение исчезло быстро, но память о нем сохранилась. Той ночью Аллан несколько раз касался шеи, возвращаясь мыслями к моменту, когда Эллиз настолько забыла о постоянном контроле, что позволила собственной природе проявиться рядом с ним.       Теперь, глядя на черные линии, Аллан захотел к ним прикоснуться.       Эллиз словно угадала его намерение и сама протянула руку, слегка повернув кисть, чтобы ему было удобнее рассмотреть когти и трещины.       Жест был простым и вполне естественным, но Аллан невольно узнал в нем знакомую с юности манеру. В Метрополе подобным образом женщина ее положения могла подать мужчине руку для поцелуя. Эллиз провела какое-то время среди Тремэйнов и прекрасно знала эти правила. Даже теперь, когда она отказывалась считать ту жизнь своей, некоторые привычки сохранились.       Еще недавно подобная манера могла бы показаться ему очередной игрой — попыткой подчеркнуть свое превосходство в положении. Теперь Аллан смотрел на протянутую руку иначе, не находя в жесте Эллиз ни двусмысленности, ни подвоха. Сейчас она была с ним искренней, и он помнил, как болезненно она воспринимала сравнения с Элизабет Тремэйн. Вряд ли она намеренно протянула ему руку именно так. Но даже если Эллиз не была Элизабет Тремэйн, для него она все равно оставалась юной госпожой, в которую он однажды без памяти влюбился. И обращаться с ней ему хотелось соответственно.       Он осторожно взял ее за руку.       Острые когти были длиннее, чем казались со стороны. Черные кончики выступали далеко за пальцы, а коррозийные трещины тянулись от них к запястью и выше, нарушая привычный рисунок светлой кожи. Аллан слегка повернул ее кисть, рассматривая линии внимательнее. Эллиз следила за ним с любопытством.       Сейчас она показывала свою природу сознательно, и Аллан ценил это доверие.       Он провел большим пальцем возле первой трещины. Кожа там отличалась от обычной, была плотнее и прохладнее, хотя под ней чувствовалось живое тепло. Эллиз едва заметно напрягла пальцы.       Аллан понимал, что у другого человека эти черные линии могли вызвать отвращение. Коррозия была олицетворением смерти. Эмиссаров учили, что именно из-за нее люди старели и умирали, что под ее воздействием душа раскалывалась, превращая человека в Скверного. Он и сам с детства привык видеть в коррозийных трещинах признак разрушения. Но сейчас никакого отвращения не испытывал. Напротив, ему хотелось убедить Эллиз, что она напрасно опасалась его реакции.       Тогда он склонился.       По метрополийскому этикету достаточно было короткого, почти формального прикосновения губ к руке, обозначавшего уважение к положению женщины. Аллан знал это и мог бы ограничиться привычным жестом. Но его взгляд задержался на черной линии, уходившей от основания пальцев, и он намеренно коснулся губами кожи рядом с ней.       Пальцы Эллиз дрогнули.       Аллан не спешил выпрямляться. Этим поцелуем он хотел показать ей то, что никак не удавалось выразить словами: ее природа Скверного ничуть не мешала ему видеть в ней женщину, к которой он испытывал столь сильные чувства.       Когда Аллан поднял голову, выражение лица Эллиз изменилось.       Она смотрела на него неподвижно, явно не ожидав такого продолжения. Привычная насмешка исчезла, губы чуть приоткрылись. Ее взгляд опустился на собственную кисть, задержался на черной трещине рядом с местом, которого он только что коснулся губами, и вновь вернулся к Аллану.       Он провел большим пальцем по соседней линии, теперь без прежней осторожности.       Несколько секунд никто из них не отводил взгляда. Судя по ее растерянности, Эллиз была готова к тому, что он станет расспрашивать о когтях или изучать трещины на ощупь. Но поцелуя она не ожидала. Аллан заметил, как на ее щеках появился румянец, и почувствовал удовлетворение от того, что сумел ее удивить.       Он осторожно повернул ее ладонь обратно и переплел с ней пальцы, не обращая внимания на когти.       Эллиз приоткрыла рот, собираясь заговорить, но осеклась. Через мгновение попробовала снова и опять ничего не сказала. Наконец с легким раздражением закатила глаза и отвернулась, смутившись так, что это невозможно было скрыть.       Аллан усмехнулся. Три дня безупречной дистанции закончились тем, что она сидела напротив, краснела, как девчонка, и, несмотря на это, все равно не убирала руку.       — Мне еще нужно отвечать на твой вопрос? — уточнил он.       Эллиз вновь посмотрела на него, заметила усмешку и покраснела сильнее.       — Кхм… нет, спасибо. Я все поняла. Это было… интересно. Да, очень. Я не думала, что ты… что ты знаешь метрополийский этикет и… Впрочем! — Она осеклась, слишком поздно заметив, как много позволила себе сказать.       Аллан ничего не ответил. Большой палец продолжал медленно скользить по ее руке вдоль одной из трещин. Судя по смущению Эллиз, она поняла его жест именно так, как он хотел, и теперь не знала, как на него реагировать.       Ему хотелось рассмотреть трещины внимательнее, понять, всегда ли их рисунок был одинаковым, насколько далеко они могли распространяться по телу и менялись ли в зависимости от ее состояния. Однако расспрашивать об этом сейчас было бы лишним. Да и сам Аллан не сомневался, что рано или поздно получит ответы на все свои вопросы. Теперь уж точно.       — Мы… эм… обсуждали травлю и… — начала она, явно пытаясь вернуть разговор в безопасное русло.       — И ты собиралась обратиться ко мне за помощью, — подхватил Аллан, не отпуская ее руки. — Правда, я так и не понял, с чем именно. Ты говорила о том, что нужно запастись коррозией, чтобы тебе было легче переносить травлю. Звучит… — он задержался на слове, — как что-то очень личное.       — Ага. — Эллиз вскинула бровь. — И ты правда думаешь, что с чем-то «очень личным» я бы пришла именно к тебе? После того как ты оттолкнул меня, а сегодня еще и обвинил в притворстве и в том, что я подстраиваюсь под твои вкусы?       Аллан коротко выдохнул.       — Забудь. Ты же понимаешь, что я так не думаю. Я сказал это просто чтобы…       — …отомстить. Да, я поняла. Не думала, что ревность к Каю может задеть тебя настолько…       — Она не задела меня настолько, просто я…       Он замолчал, заметив улыбку на ее лице. Не широкую и не вызывающую, но вполне достаточную, чтобы стало ясно: отрицать дальше бессмысленно.       Аллан покачал головой.       — Да, — сказал он прямо. — Меня напрягает Кай. И то, как ты с ним общаешься. И напрягает, что ты вообще решила вызвать во мне это чувство. Намеренно. Причем через Кая. Через Кая, — повторил он с нажимом. — Почему именно он? Это унизительно.       Эллиз рассмеялась.       В коротком, живом смешке Аллан впервые услышал ее настоящее отношение и к ситуации, и к самому Каю. Разумеется, она замечала его неловкость, видела неудачные попытки привлечь внимание и прекрасно понимала, что некоторые ошибки на тренировках повторялись с подозрительной регулярностью.       — Я не пыталась вызвать у тебя ревность через Кая, — сказала она спокойно. — Я просто хотела с ним подружиться. Это не моя вина, что он воспринял обычное человеческое участие настолько… лично. В любом случае, если тебе это неприятно, я скорректирую свое поведение.       Аллан кивнул, не уточняя, что именно этого и хотел, и решил сменить тему.       — И все же я бы хотел понять, — произнес он, — почему ты так настойчиво пытаешься подружиться со всеми? Не только с Каем, но и с Виолой, с другими эмиссарами…       — А как ты думаешь? — Она ответила вопросом на вопрос и выдержала паузу. — Мне казалось, это очевидно.       — Не особо.       — Аллан, — она посмотрела ему прямо в глаза, — я Скверный инфернал, живущий среди эмиссаров. Я стараюсь наладить отношения, потому что это снижает риск того, что, узнав о моей природе, меня сразу атакуют. Без разбора, без попытки понять, без суда и следствия. Просто потому, что я покажусь угрозой. Это мой способ выжить. И еще — способ убедить себя, что я контролирую происходящее.       Теперь ее поведение последних дней приобрело гораздо больше смысла. Аллан слишком увлекся собственной обидой, чтобы заметить очевидное: Эллиз оказалась среди людей, посвятивших жизнь уничтожению таких, как она, и пыталась стать для них другом, чтобы, узнав о ее природе, они увидели в ней человека, а не чудовище.       — Да, теперь я понял, — тихо согласился он и вздохнул. — Но все-таки, возвращаясь к твоей просьбе…       Большой палец вновь скользнул по ее коже. На этот раз Эллиз ответила: слегка согнула палец, и коготь едва коснулся его костяшки. Прикосновение было почти невесомым, но Аллан сразу почувствовал, насколько острым было лезвие.       — Я был бы рад помочь, — продолжил он, удерживая ее взгляд. — Что бы это ни было. Я тебе доверяю. Даже несмотря на то, что в юности видел, как ты утоляла жажду на одичалом Скверном.       Эллиз широко распахнула глаза.       — Что? Ты видел?       — Да. Джозеф показал это мне и Виктору Тремэйну. Он хотел, чтобы мы поняли, как работает жажда у осознанных Скверных. Я видел, как ты напала на одичалого, свернула ему шею, проломила грудную клетку и выпустила коррозию из сердца. Потом поглотила ее. И Скверный инфернал… очнулся человеком.       — Не человеком, — мягко поправила Эллиз. — Осознанным Скверным инферналом.       Аллан застыл.       Джозеф тогда сказал другое. Он назвал испытуемого обычным человеком, позволив Аллану сделать очевидный вывод: Эллиз способна исцелять Скверных. Теперь выяснялось, что она не возвращала им человеческую природу, а превращала в таких же, как сама. Значит, Эллиз могла быть не первым осознанным Скверным в Метрополе и, возможно, даже не единственным.       — Так вот как вы появляетесь… — произнес он медленно. — Из одичалых. Обретаете сознание?       — Не совсем. Осознанными могут стать только уроженцы Калидума или… — она запнулась.       — Или элавиры, — закончил за нее Аллан. — Понятно.       По ее плечам прошла едва заметная волна напряжения. Вопросов сразу возникло слишком много. Например, мог ли он сам стать осознанным Скверным инферналом? Но Аллан не стал спрашивать об этом вслух. Если Эллиз когда-нибудь захочет поговорить об этом, она сделает это сама.       — А что случилось с тем Скверным? Тем, чью коррозию ты поглотила?       — Поглощение не лечит, — ответила она сдержанно. — По крайней мере обращенных жителей других Пределов. Я не знаю, что с ними происходило после, но, насколько мне известно, они умирали. Те, кто родился не в Калидуме, не могут жить без коррозии. Забрать ее — значит обречь их на смерть. Сила угасает, регенерация исчезает, тело разрушается само по себе. Поэтому называть это лечением… неправильно.       — Печально, — тихо сказал Аллан. — Но ты ведь не винишь себя? Это не твоя вина, что все устроено так.       Он не стал ждать ответа и вернулся к тому, ради чего начался весь разговор.       — И все-таки. Со Скверными я понял. А как это происходит с человеком?       Эллиз приподняла бровь.       — Что именно?       Аллан усмехнулся. После того как несколько минут назад она так мило смутилась от одного поцелуя в руку, возможность повторить этот успех показалась ему заманчивой.       — Сбор коррозии. Что ты собираешься со мной делать? Что я почувствую? Насколько близко тебе придется находиться?       Уголок ее губ дрогнул.       Аллан продолжил, теперь уже намеренно:       — И главное, это вообще приятно? Мне хотелось бы заранее понимать, на что я согласился. Особенно если ты собираешься делать это перед каждой травлей.       Он ожидал, что Эллиз хотя бы отведет взгляд. Вместо этого она чуть склонила голову и несколько секунд разглядывала его с таким интересом, что Аллан первым начал подозревать неладное.       — Вот это да… Все-таки я была права, когда говорила, что мужчинам в Ифескаре катастрофически не хватает женского внимания. И давно тебя преследуют такие фантазии обо мне?       Аллан замер.       Эллиз выдержала паузу, явно наслаждаясь тем, как быстро его собственный намек обернулся против него.       — Я спрашивал о коррозии, не более.       — Конечно, — невозмутимо согласилась она. — Именно поэтому тебя так интересует, насколько близко мне придется находиться, что ты почувствуешь и будет ли тебе приятно.       Аллан открыл рот, но подходящего ответа не нашел. Эллиз улыбнулась шире.       Он рассчитывал смутить ее. Получилось наоборот.       — Не хочу рассказывать, — сказала она наконец. — Пусть это останется интригой. Я подойду к тебе после собрания, перед первой тренировкой. И тогда узнаешь. Может, тебе понравится. А может, нет. Кто знает?       Аллан прищурился.       — После такого ответа я начинаю подозревать, что мне понравится.       — Вот видишь. Опять фантазии.       — Я делаю выводы из твоих слов.       — Разумеется.       Он покачал головой, уже не пытаясь скрыть улыбку.       — А может, я потом вообще не захочу идти на тренировку…       — А может, решишь, что их нужно ставить чаще, — усмехнулась Эллиз. — Так-то, если быть совсем честной — перед Коулманом, конечно, — я обязана утолять жажду перед каждой травлей.       — Значит, перед каждой… — Аллан медленно провел большим пальцем вдоль ее ладони. — А ведь раньше говорила, что не нуждаешься в этом вовсе.       На этот раз намек прозвучал достаточно откровенно, чтобы он снова приготовился увидеть на ее лице смущение. Эллиз лишь посмотрела на него из-под ресниц, ясно давая понять, что второй раз в ту же ловушку не попадется.       Аллан хотел добавить что-нибудь еще, но под пальцами почувствовал перемену. Когти Эллиз начали укорачиваться, почерневшие линии исчезли, и через несколько секунд рука вновь выглядела человеческой.       Он опустил взгляд.       — Я что-то не так сказал?       — Я слышу шаги, — так же негромко ответила она.       Аллан не стал уточнять чьи. Эллиз освободила руку, взяла вилку и опустила глаза в давно остывшую еду. Он последовал ее примеру и через несколько мгновений тоже различил уверенные шаги в коридоре.       В дверном проеме появился один из старших эмиссаров.       — Ох ты! — воскликнул вошедший.       Аллан с плохо скрытым раздражением закатил глаза. По голосу он сразу понял, кто это.       — Не ожидал, что найду здесь кого-нибудь так поздно, — продолжил эмиссар, направляясь к ним. — Приятного аппетита.       Он протянул руку сначала Аллану. Тот пожал ее с нарочитой уверенностью, скрывая раздражение. Перед ним стоял Харрис Деверелл — кардиец лет тридцати шести, рыжий, с ярко-зелеными глазами и слишком оживленной для позднего часа интонацией. В эмиссариате за ним давно закрепилась репутация человека обворожительного до бесстыдства и болтливого до невозможности.       — Спасибо, — отозвался Аллан и, кивнув скорее из вежливости, сразу отвел взгляд.       — И вам, — ответила Эллиз.       Она слегка повернула голову, поймала взгляд собеседника и улыбнулась. За три дня Аллан научился различать эту улыбку: светлую, располагающую, но лишенную настоящего тепла.       — Сейчас вернусь, — легко сказал Харрис, махнув рукой в сторону раздачи. — Надеюсь, хоть что-то осталось.       Он отошел, и Эллиз проводила его взглядом, после чего посмотрела на Аллана. Ничего говорить не потребовалось. Оба сразу поняли, что теперь придется досидеть до конца ужина. Аллан коротко усмехнулся и чуть качнул головой, будто спрашивая, готова ли она к этому. Эллиз неловко ткнула вилкой в размякшую крупу.       То, как легко они без слов разделили мелкое раздражение от появления Харриса, неожиданно понравилось Аллану. Еще несколько минут назад подобная близость казалась утраченной, а теперь вернулась незаметно.       Еда на подносах давно остыла. Аллан даже не сразу вспомнил, что именно положил себе. Вместе с теплом исчез и вкус, но вставать с полной тарелкой сразу после появления Харриса выглядело бы слишком демонстративно.       Тот вскоре вернулся с едой и устроился рядом. Первые несколько минут жаловался на пересоленные котлеты, затем перескочил на новости эмиссариата, после чего переключился на Эллиз. Она отвечала легко и вежливо, позволяя ему чувствовать себя настолько обаятельным собеседником, насколько Харрис привык себя считать. Разговор шел без пауз, хотя Аллан почти в нем не участвовал.       В какой-то момент Харрис похвалил Эллиз за «здравые суждения, редкие для девушек ее возраста», а затем подмигнул Аллану, словно намекая, что не всякому эмиссару настолько везет с напарником.       Аллан медленно поднял на него глаза.       Намек раздражал не из-за ревности. Харрис свел Эллиз к молодой привлекательной девушке, чьи навыки и характер были лишь приятным дополнением к внешности, и счел подобное замечание совершенно допустимым.       Аллан ничего не сказал. Взгляда оказалось достаточно.       Эллиз заметила перемену раньше Харриса и сразу перевела разговор на другую тему, не давая напряжению перерасти во что-то большее. Аллан был ей благодарен. Устраивать сцену он не собирался, но и поддерживать дружелюбный тон после такого не хотел. Поэтому на следующие реплики Харриса отвечал коротко, а иногда ограничивался молчаливым взглядом, который постепенно отбил у того желание втягивать его в беседу.       В конце концов они доели. Ужин завершился, и вместе с ним закончился день, впервые за последние несколько суток оставивший после себя не досаду, а облегчение.       За один вечер между ним и Эллиз разрешилось больше, чем за предыдущие три дня. Они по-прежнему не знали, насколько можно доверять вернувшемуся воспоминанию, что именно сделал Джозеф и к чему приведет завтрашняя травля. Зато теперь Эллиз знала, почему Аллан ее оттолкнул, а он убедился, что она не вычеркнула случившееся так легко, как пыталась показать.       Для начала этого было достаточно.