4

Нет, Хосок точно не сумасшедший.  Это всё не просто так.  Каждый день его посещало «а что, если...», и в какой-то момент он сдался ему.  Хосок искал в интернете то самое запомнившееся ему самоубийство. Казалось, никто не разделяет его домыслов. Он почти чувствовал себя последователем теории заговора.  Но одним днём ему подвернулась довольно содержательная статья. Правда, любительская, с форума – но такие порой вызывают больше доверия, чем публикация в журнале. Хосок увидел, что и автор, и многие пользователи тоже заметили, что смерть выглядит подозрительно. К тому же, в статье упоминалось ещё две якобы связанных смерти.  С учётом того, что Хосок прочитал, и что нашёл сам – кому-то очень не нравятся богатые и влиятельные люди. Если опустить официальную версию, конечно. И у Чона были чёткий кандидат на роль этого «кого-то».  Для того, чтобы выбирать жертв конкретного социального круга, нужно либо относиться к нему самому, либо иметь информацию о нём другим образом. Ведь убийства, даже судя по тому, что таковыми не считались, очень хорошо продуманы – это не всплеск агрессии.  Какой информацией владел Тэхён? Если он подготавливал материалы для судов, значит, в теории мог брать любое личное дело без отдельного разрешения и без вопросов?  Для Хосока это важно. Потому что, если даже на секунду предположить, что всё так, как он думает... Нет, дело не в личной неприязни к Тэхёну. Никакой человек не имел права лишать жизни других, ни по каким идеологическим убеждениям, ни при каких обстоятельствах. Что нужно о себе возомнить, чтобы считать себя достойным убивать?  Из-за этих роящихся мыслей Хосок ходил на работу ещё более угрюмый, чем раньше, и ему приходилось прикладывать больше сил, чтобы не срываться. Он упорно терпел начальство и коллег, напоминал себе о повышении, о котором мечтал так давно. Хосоку не хотелось разочаровывать в себе маленького мальчика, который с четырех лет играл в доброго и справедливого полицейского, готового к защите граждан. Но он даже патрулировал нечасто – по большей части занимался работой в отделении. И, сколько лет пройдёт, прежде чем он сможет удовлетворить свою цель, неизвестно. Всё зависит от других людей, которые порой не оценивали ни стараний, ни навыков.  Единственным решением его паранойи виделось собрать как можно больше доказательств и попросить помощи у следователя, чтобы можно было завести дело. По косвенным доказательствам может не состояться даже ареста, но сможет ли он найти что-то более весомое, Хосок не знал... в любом случае, пока он ищет информацию, он разберётся сам, действительно ли его версия имеет место быть.  А пока нельзя забывать о трудовых буднях.  Спина болела весь день сидеть за столом. Хосок забывал, что он полицейский, а не офисный клерк – только первую половину дня он ездил по вызовам, а вторую переписывал показания в отделе.  От обилия текста всё перед глазами шло рябью – разбирая рукописные каракули, Хосок то и дело прятал лицо в ладонях, пытаясь помочь то ли своему зрению, то ли моральному состоянию.  В обед к нему подошёл коллега.  – Ты что, не идёшь на перерыв? – спрашивает мужчина в форме и опирается на его стол.  – Нет, мне нужно закончить.  – Тц. Отдых повышает работоспособность. – он щёлкает баночкой колы. Хосок молится, чтобы его приступ социализации закончился.  – Убери банку с моего стола, будь добр.  – Да расслабься! – смеётся его коллега. Тянется за своей колой, но, не глядя, роняет её и проливает всё содержимое на стол.  Хосок рефлекторно отодвинул документы, но правый край того, что он переписывал, успел плотно промокнуть. Весь стол шипел газировкой.  – О как... – протянул мужчина, когда к нему обратился взгляд Хосока, в котором раздражение копилось уже часов шесть.  Позже он вышел с работы в отвратительном настроении. Как бы Чон не старался, всё время что-то обращается против, и, самое интересное, никогда – по его вине. Чем больше он прикладывает усилий, тем хуже они возвращаются обратно. Как бумеранг, который он не ловит, и он прилетает по лицу.  Хосок раздражённый выходит из отделения в вечернюю осеннюю прохладу.  – Эй, Хосок! Подожди! – окликивает его отдалённо знакомый голос.  «Ну что ещё?» Он оборачивается, и видит перед собой Юнги – того самого парня. Выглядит он не здоровее, чем в прошлую их встречу. На удивление, внутри не поднимается очередная волна раздражения. – Привет. – Юнги довольно мило улыбается, хотя это не стирает усталости на его лице. – Как работа?  – Нормально... – растерянно ответил Хосок. – Я зачем-то тебе понадобился?  Улыбка Юнги пробирающая. Она мимолётная, всего лишь дружелюбная и особенно ничего не значащая, но... чуть выше на Чона смотрели глаза стопроцентного суицидника.  – Я рисовал тебя, но забыл, как ты выглядишь. Длинные худощавые пальцы порылись в почтальонке и вытащили блокнот в твёрдой тёмной обложке.  Внимательные, почти математически изучающие глаза обратились на Хосока. Он недоумевал ситуации. Но странно увлекательно наблюдать, как в настолько чёрных глазах сменяются эмоции, оттеняемые пустотой. Он медленно сгорал, а Хосок лишь стоял в стороне от этой трагики и рассматривал издалека.  – Постой так немножко, ок? – Ладно.  Старательно что-то выводя в своем скетчбуке, Юнги прикусывал язык и бегал глазами от страницы к его лицу и обратно.  Хосок смущался исключительно редко, но мысль о том, что кто-то так пристально его разглядывает, заставляла мяться на месте. Наверное, все рисующие люди немного странные.  Подул пронизывающий ветер их поздней осени. Юнги был в одних шортах по колено и футболке – Хосоку было как-то страшно доверять его тело порывам холода.  Он снял с себя кофту и забрал из его рук блокнот.  – Не смотри, я ещё не закончил!  – Я не смотрю, надень.  Юнги недоумённо сощуривается. Всё же принимает её.  – Я же не девушка.  Странно, но на душе спокойнее, когда он в тёплой одежде. Хотя они друг другу никто.  – Тебе, наверное, холоднее. Ты такой маленький и худой. Юнги весело смеётся в ответ, пока ветер треплет мятные волосы. Уже виднелись отрастающие чёрные корни.  – Меня так не унижали ещё со школы.  – Я... Я совсем не имел в виду в эстетическом плане. В практическом. – оправдывается Хосок.  – Да ладно, забей. На правду не обижаются.  Так они и стоят какое-то время. Тоскливо на этой облезлой улице: темнело, небо заволокло тяжёлыми тучами. Едва ощутимо запахло приближающимся дождём.  Юнги затягивал со своим занятием. Хосок уже успел выкурить сигарету, оперевшись спиной о редкий заборчик, с которого слезала краска.  Он бы мог попросить его поторопиться, или сказать, что спешит. Но Хосоку отчего-то нравилось рядом с ним. Юнги простой, понимающий. Не видел смысла напрягать себя чем-то из вежливости, и с ним тоже не надо было. С такими людьми даже молчание не бывает неловким.  – Хочешь выпить чай? – Чон потушил сигарету. – Дорисуешь. Уже поздно.  – Вау, как мило. – весело улыбается Мин. Он в самом деле улыбался так часто. – Давай.  Юнги рисовал и пока они ехали в машине, укутавшись в кофту, которая и Хосоку-то была большевата, и когда они пришли к нему домой. Он занял место на кухонном стуле, поджав колени к себе.  Это редкое ощущение, что вы тысячу лет знакомы.  – Зачем тебе такая большая квартира, если один живёшь? – спрашивает Юнги.  – Я жил не один, моя девушка съехала недавно. Мы хотели завести семью.  – Ах да, точно. Ты же собирался сделать ей предложение.  – Ага... – протянул Хосок, проверяя кухонные ящики. – Чая нету, только кофе. Будешь?  – Какое наебалово. – шутливо отвечает Юнги, не поднимая головы. – Ладно, давай кофе.  Интересно, почему им так легко друг с другом. Трудно представить их друзьями – слишком разные, ничего общего. И всё же. Юнги в его квартире смотрится... подходяще. Будто друг детства, который просто так прыгает на твою кровать и без стеснения пользуется всем.  Может, их немного объединяло, что обоим под тридцать, а жизнь никак не клеится.  Пока Хосок стоял у кофемашинки, Юнги наконец воскликнул: – Я закончил! Смотри.  Отвлёкшись, он взял руки протянутый ему блокнот.  На листе был изображен его карандашный портрет. Юнги невероятно талантлив – это гиперреализм, хотя с немного дрожащими линиями (должно быть, тремор в руках для него в порядке нормы). Выходило очень изящно. Хосок сам был далёк от творчества, и его такие навыки, в глубине души, восхищали.  На портрете он слегка устало, серьёзно смотрел в сторону. Если и были у этой работы недостатки...  – Ты очень талантливый. – искренне говорит Чон. – Правда, я не такой красивый.  – Я не знаю, красивый ты или нет. Я нарисовал, как тебя вижу.  Хосок улыбается краем губ. Это в самом деле льстит. А что может быть лестнее, чем приглянуться глазу художника? Наверное, их стандарты к красоте завышены искусством. Но оттого они и другие – не всегда очевидные.  – Спасибо. – поблагодарил он, поставив перед обоими по кружке кофе. Юнги, конечно, особенно добавлять кофеина не хотелось. – Я вчера готовил лапшу с овощами. Хочешь?  – А можно? Конечно хочу. – отвечает Юнги, и Хосок по-человечески радуется его накормить. – Не зря я всем этим занялся.  К нему так легко проявлять гостеприимство и заботу. По Юнги видно: ему недоставало хоть немного переживания о своём теле. Неудивительно. Он ведь убивал его, сознательно или бессознательно. Интересно, почему? Когда мир обратил его против себя?  Юнги ел даже с аппетитом.  – Вау... это какой-то корейский рецепт, да?  – Да. Моей девушке нравилось, когда я готовил «наши» блюда. – зачем-то вспомнил Хосок.  – Пускай ещё поищет себе такого корейца, который это умеет.  Чон вздыхает – нанесённая рана ещё болит. Она не любила его уже давно. А он был верен, как собака.  – Вы с Чонгуком коллеги? – вдруг спрашивает Хосок.  – Ага. Я делаю обложки для того помоечного журнала. А он статьи пишет. Ты знаешь его? – уплетая лапшу, с набитым ртом отвечает Юнги.  – Ну, вроде того. Я не общался с ним, кроме того раза, когда... – Когда ты повёл себя, как душнила.  Хосок закатил глаза.  – Когда вы нарушали закон. Но с Тэхёном я работаю иногда, а они постоянно вместе ошиваются.  – «Ошиваются»? Разве они не милые? – Только не Тэхён. – Чон кривится от одного лишь его имени – настолько они раздражали друг друга. – Терпеть его не могу. Не понимаю, кому он может быть приятен.  – Да ладно тебе. В костюме, с укладкой, такой уверенный... – Заткнись. Лучше ешь.  Они молчат какое-то время. Хосок всё поглядывает на Юнги: он вроде такой простой и понятный, прямо вывернутый наизнанку. Но каждый раз открывает какую-то новую грань себя.  Становилось тревожно, что его саморазрушение захватит с собой и Хосока. У него была тенденция навязывать свою заботу. Наверное, поэтому в отношениях ничего и не складывалось.  – Почему ты работаешь в журнале? Ты так красиво рисуешь.  – Ты думаешь, кому-то сейчас интересно заказывать картины? – Юнги откладывает от себя тарелку. – Даже не знаю. Можно идти торговать лицом в какой-нибудь переулок со своими каракулями.  – Разве нет рабочих мест? – Есть, но у меня образование и портфолио только для отвратных журналов. – вздыхает Юнги. – Да ладно. Мне не так уж долго развлекаться осталось, чтобы выёбываться.  – Всё можно изменить при желании.  – У меня нет желания. 

***

Они сидели в уголке на последнем ряду кинотеатра на бордовых сидениях. Тэхён расслабленно подпирал голову рукой, а Чонгук с чрезмерной увлечённостью смотрел в экран.  Ким думал, если они пойдут ночью на ужастик, Чон будет весь фильм пугаться и жаться в его объятия. Но в итоге... – Вау, это так реалистично снято! – шепчет Чонгук. – Обычно показывают, что кровь из артерии всё заливает вокруг, но на самом деле там не такое большое давление!  Тэхён покосился на него, ничего не ответив. Да... наверное, у него не выйдет сегодня быть бесстрашным героем.  Раздаётся леденящий крик, от которого девушки в зале охают.   – Как это он кричит, если у него пробито лёгкое? – почти осуждающе говорит Чонгук.  Свет экрана подсвечивает его мягкие волосы, отражается в больших внимательных глазах. Он так увлечён этим сюжетом про маньяка.  Чонгук безумно красивый. Тэхён смотрит фильм лишь краем глаза, не в силах перестать очерчивать его профиль взглядом. И, каждый раз, как они видятся, он только привлекательнее. Его губы только соблазнительнее. Если бы Чонгук смог увидеть себя глазами Тэхёна...  Зря только Ким брал последний ряд.  Он протянул ему свою ладонь, и Чонгук, не глядя, сжал его прохладную руку в своей тёплой.  После сеанса Чон вышел очень радостный и разговорчивый.  – Мне понравилось! Психологически, конечно, можно было бы сделать фильм и поглубже. – они неспешно зашагали вдоль едва освещённой улицы. – Кстати, ты знал, что раньше было гораздо больше сексуальных маньяков из-за табуированности фетишей в обществе? А ещё многие маньяки испытывают возбуждение, ассоциируя себя с жертвой. Например, я читал, некоторые душили себя, если им нравилась асфиксия. Или связывали. Вообще, много людей так травмировали себе что-то. Интересно, правда?  Увлечения Чонгука совсем не совпадали с его образом, но это было очаровательно. Особенно когда он говорил это в тишину и темноту улицы, как сейчас – было в этом что-то особенное. Тэхёну нравилось его слушать. – Интересно. – Ким слегка улыбается ему, когда их взгляды встречаются. Карие глаза Чонгука отражают блёклое свечение едва слышно трещащих фонарей. – Таких маньяков большинство, я полагаю?  Глупо, но впервые Киму так хочется быть рядом. Хочется слушать чужой голос. Может, притворный холод поселился в его сердце и обжёг какие-то важные части... может, поэтому он никогда не искал долгосрочных и глубоких отношений.  Но Чонгука Тэхён обожал. Совсем не тот случай, когда он обожал просто так, не зная за что. Такая химия в голове тоже была, но он мог до утра перечислять, что в Чонгуке неповторимого и особенного. Просто хочется привязать его к себе и не отпускать.  Он опять что-то увлечённо щебечет рядом, совсем не замечая направленного на него взгляда.  В последнее время они часто бывали вместе. Каждый раз, как выдавалась возможность, и взрослая жизнь не утягивала в свою волокиту. И почти не заметили, как сблизились.  Вопрос их отношений ни Тэхён, ни Чонгук не поднимали с того самого раза. Хотя не отказывали себе в нежностях. Чон всё чаще оставался на ночь, всё свободнее показывал ему потаённые места своего характера и чаще искренне радовался рядом. Некоторая стеснительность не отпускала его – Тэхёну уже казалось, это неотъемлемая часть его нежной души.  Ведь душа у него в самом деле была нежная. Где-то пряталась в груди, а отрастить кожу потолще не могла. И одно неверное прикосновение сотрясало её внутренности. Но Тэхёну нравилось быть излишне бережным. Это пробуждало и в нём самом забытые чувства. Ведь его собственная душа легко затвердела в груди под первыми трудностями.  И он бы уже тысячу раз признался в том, каким особенным для него был Чонгук. Но хотел услышать это от него первым. Может, это неправильно. Однако в тот раз, намекая на своё желание быть вместе, Чон очаровательно краснел, запинался и смущался. Как бы он выглядел, признаваясь в любви, когда она коснётся его? Как бы прятались его очаровательные глазки, как бы он объяснялся?  Чонгук трудно воспринимает добрые слова, комплименты. Тэхёну бы пришлось часто напоминать, с какой жестокостью он украл его сердце. И он бы делал. Ради его улыбки, ради его радости.  Когда наступила пауза, Тэхёну захотелось спросить:  – Ты когда-нибудь был в серьёзных отношениях?  Подняв глаза на него, Чонгук задумался, а потом неопределённо пожал плечами.  – Не знаю. Я довольно долго встречался с девушкой, когда только поступил в университет. И с другой в старшей школе.  – И почему вы расстались?  – Ну... – он почесал затылок. – Знаешь, мы бы в любом случае расстались, когда бы к нам устроился тот профессор, в которого я влюбился. Мне так стыдно об этом говорить.  Тэхён тихо смеётся. Подбадривающе гладит его плечо, запрятанное под двумя слоями одежды оверсайз, и даже от такого маленького жеста щёки Чонгука едва краснеют.  – Но, – продолжил он. – Мы как-то просто... расставались. В конце казалось, будто ничего между нами и не было.  – Оба раза?  – Да. Мне вообще... не то, чтобы нравятся женщины. А тех, кто мне нравились, я не выбирал. Потому что думал, они не посмотрят на меня. Это были скорее те, к кому я просто испытывал приятные чувства. И они ко мне. Вот так у нас всё было. Нам просто хотелось любви, наверное. – Не важно, с кем?  – Да. Думаю, так и есть. – отвечает Чонгук, глядя себе под ноги. – А ты? У тебя всё было, наверное, гораздо... красочнее. – Нет. На самом деле, я никогда особенно не был в долгосрочных отношениях.  Чон вскидывает брови.  – Как это?  Несмотря на серьёзную тему, уголки губ едва ползут вверх.  – Всё, что у меня когда-либо было – это «без обязательств», знаешь? Ни разу не появлялось желания быть с кем-то долго и всерьёз.  Они молчат. С безлюдной улицы совсем пропали фонари, оставляя их в темноте.  Чонгук спросил тихо: – Значит, у нас это всё просто так?  Тэхён спросил в ответ:  – А ты со мной потому, что не важно, с кем?  Он ни в чём его не обвинял, лишь хотел показать, что их прошлый опыт совсем о другом – у обоих. Но Чонгук тут же остановился и воскликнул:  – Нет, конечно нет! Мне важно, что это именно ты! Очень важно! Но просто, ты так это сказал, что... ни разу... – голос едва дрогнул, будто всколыхнувшаяся водная гладь.   Тэхён уже знал, что предвещает такой тон, поэтому сразу протянул руки к Чонгуку – он всегда сам тут же бросался в его объятия, едва не сбивая с ног. Ким обожал это. – Естественно, у нас всё не просто так. – успокаивает его он. Темноволосая макушка жмётся к его плечу. – Я говорил совсем не про тебя. Ты дорог мне, Чонгук. Только не плачь.  – Я не плачу. – шепчет Чонгук в ответ, будто убеждая в этом самого себя.  Тэхён даже не помнит в себе такой нежности, какой пробуждает в нём его ранимость. Он давно заметил, что Чонгук, пытаясь успокоиться, начинает дышать строго по дыхательной технике – и зачем-то каждый раз считал секунды в голове вместе с ним. Вдыхать четыре секунды, задерживать дыхание семь, и выдыхать восемь.  Покрепче прижавшись к нему напоследок, Чонгук отстраняется. В этот раз у него получилось обуять печаль.  Они стоят перед друг другом, и взгляд, привыкший к сдержанности, с ног до головы зацеловывает это создание. Может, всё потому, что ему ещё не встречались настолько чувственные парни. Ким примерно понимал его, но, что и как работает в голове Чонгука, наверное, не сможет постичь никогда... Они чем-то в корне отличались – их мышления. Словно он держал в руках маленького инопланетного зверька, с которым они почему-то говорили на одном языке.  Чонгук отличался от других. Тэхён тоже отличался от других... но иначе. И внутри они были не похожи ни на мир вокруг, ни друг на друга.  – Значит, со мной ты хочешь другого, чем... со всеми до этого? – они не спеша пошли дальше.  Тэхён задумался. Ему нравились многие, но он даже не рассматривал вариант задержать собой кого-то на подольше, хоть на несколько месяцев. Претила мысль, что кто-то должен его дополнять.  – Получается, так.  – И ты думаешь, со мной такое выйдет?  – Я не знаю, выйдет или нет. Знаю, что хочу этого. И что это желание не мимолётное. Но я ведь не могу залезть в твою голову тоже, правильно?  – Но... ты правда хочешь быть именно со мной? – поднимает на него глаза он.  – Я ведь уже говорил тебе. Хочу. С тобой хочу.  Они вновь молчат. Да... даже если оставить влечение, которое Тэхён испытывает к нему, Чонгук – просто подходящий. Ему можно довериться, он добр и внимателен, заботлив, открыт. Прекрасный человек, с кем можно разделить любовь.  Но он не верит. – Тэхён... – тихо завершает паузу Чон. – Если честно, мне так трудно представить, чтобы ты искренне хотел этого. Я совсем не обвиняю тебя ни в чём, не подумай! Я о том, что... просто... – он вздыхает, не в силах подобрать правильные слова. – Я боюсь, что, если я скажу, то ты будешь думать обо мне хуже. Потому что я сам о себе думаю плохо.  – У меня есть своё критическое мышление. Говори что хочешь и как есть. Я слушаю тебя.   – Мне просто всегда кажется, что меня не существует. Что для других людей я будто... порыв ветра. Немного коснулся их, и через секунду – меня нет. Словно меня видят, только когда я рядом. Стоит мне уйти, и словно меня никогда и не было. Это так жалко звучит… К этому моменту они уже дошли до многоэтажки, где живёт Чонгук, и остановились в глубокой тени одной из её стен.  Тэхён силился понять ход его мыслей. Хотя вряд ли он исходит из логики. Иногда сердце направляет разум совсем не туда, куда нужно.  Ведь, очевидно, в реальности всё не так.  – Иногда ощущение, знаешь... Как будто у всех людей есть что-то, чего у меня нету. И все это видят. «Может, наоборот: есть что-то, чего у других нет». – Поэтому мне очень трудно поверить, что я... что-то значу для тебя, понимаешь? Я даже не могу представить, чтобы я был в твоих мыслях хоть на секунду. Потому что меня как будто... нет.  Они разглядывали друг друга в темноте.  Если многие люди, в том числе Тэхён, свою значимость сильно переоценивали, то Чонгук – наоборот. Он в самом деле как слепой котёнок.  – И ты предполагаешь, почему так происходит?  – Да. Потому что мне чего-то не хватает.  – Единственное, чего тебе не хватает, это ощущения своей ценности. Я слышу, это глубоко сидит в тебе.  Он вряд ли воспримет это. Просто нужно время. Сейчас, даже по его опущенной голове, Тэхён видел, что он не готов принять его слова.  Вместо этого он ненавязчиво тянет его ближе к себе.  – Я постоянно думаю о тебе. – негромко признаётся Тэхён ему на ухо. – Ты целыми днями живёшь в моей голове. И тебе не обязательно мне верить, чтобы это было так. Пусть тебе просто будет приятно от этих слов. А осознаешь ты их когда-нибудь потом.  Чонгук не сдерживает улыбки, когда льнёт к его рукам. Его радость была самой красивой.  Лицо Чонгука любопытно приподнимается к нему. Он и сам улыбается. – Когда-нибудь вспомнишь и поймёшь, что все мои слова – это чистая правда. Подумаешь: «а я ведь действительно был ему очень дорог».  Чон тихо смеётся.  – Прекрати, Тэхён, ты смущаешь меня.  Отстранившись, признался: – Я так хочу, чтобы ты остался у меня. – Я могу остаться.  – У меня такая уродская квартира. Я даже кровать пока не купил, только матрас на полу валяется.  Тэхён лишь смеётся в ответ.  – Ты глупышка.  – Ну, правда. Там очень тесно.  – Ты думаешь, я всегда жил в доме?  – А что... нет?  – Я тоже был студентом когда-то.  Кажется, это убедило Чонгука, и скоро они поднялись на нужный этаж.  Студия у него действительно так себе. Нет, очень даже чистая и опрятная – если не считать неразобранных коробок. Проблема в отсутствии какой-либо мебели и освещения.  – Ну вот... – вздыхает Чон, опускаясь на край матраса. – Я бы сказал присаживаться, но... единственные два стула, которые оставил хозяин квартиры, стоят в ванной, потому что больше нигде не помещаются.  Через небольшое окошко, частично заставленное шкафом, на них смотрел белый полумесяц. Да, всё же у Тэхёна дома поромантичнее.  Он сел рядом. Приятно проводить время с ним. С Чонгуком можно поговорить о чём угодно.  – А где ты пишешь статьи? – оглядывается Ким. – Стола тоже нету.  – На полу... – неловко улыбается он в ответ. – Это не так уж и неудобно.  Оперевшись на руки позади, Тэхён задумывается. Было бы бесполезно купить сюда какую-то мебель, проще найти квартиру получше.  И здесь рождаются на свет шедевры журналистского мастерства.  – Покажешь свои статьи? – просит Ким.  Конечно, он их уже видел и читал сам. Но Чонгук об этом не знает. И Тэхёну хочется видеть увлечённый блеск его глаз, хочется слышать радостный поделиться голос. И он не ошибается. Чонгук скорее снимает с зарядки ноутбук. Бок шкафа удобно служит изголовьем, и они полусадятся на матрасе, подложив себе подушки.  Лицо Чонгука опять ловит его взгляды украдкой. Он задумчиво прикусывает губу, пока включает ноутбук. Синеватый свет мягко огибает его черты... и вновь это путешествие взглядом от его губ к глазам, к волосам, к лежащим на клавиатуре ладоням.  Это создание даже не замечает.  – Ой, мне кто-то написал на почту. – растерянно замечает Чон.  Тэхён отворачивается на всякий случай, пока Чонгук открывает письмо. И снова смотрит, лишь когда слышит восторженный вздох.  – Тэхён! Ты тоже это видишь?! – брови ползут высоко вверх, пока глаза широко распахнуты на экране.  Это было письмо от представителя очень известного журнала. В нём редактор писал, что наткнулся на статьи на форуме и предлагал сотрудничать: написать для них пробную статью. Тэхён не сдержал улыбки. Радость за другого человека прошла сквозь его тело так легко, будто электричество через воду. Всё же его эмпатия, пусть барахлила, но работала. Не зря вся эта затея с новой темой для статей.  – Ты видишь?! – после паузы повторяет Чонгук, переводя взгляд на Тэхёна.  – Конечно вижу.  Ладони шокировано прижимаются то ко рту, то к щекам.  – Это, наверное, какая-то ошибка или шутка!  – Совсем непохоже. Он молча сидит с ноутбуком на коленках какое-то время, а потом на него находит вторая волна шока: – Господи, что я должен сделать?! Что мне ответить?! – Чонгук поворачивается к Тэхёну и сжимает его плечи. – Я же ведь не смогу написать им статью! Тэхён! Что мне делать?! – в нервном возбуждении он медленно переходит на взволнованный крик.  – Тише-тише. Всё ты сможешь написать. Прямо сейчас ничего не нужно делать. – матрас слегка поскрипывает, когда Ким поглаживает его сжатые на нём предплечья. Глаза большие и напуганные, точно у лани. – Всё в порядке.  Звук его голоса в ушах Чонгука, будто губка, впитывает избытки стресса. С выдохом голова перестаёт кружится, и маленькая комнатка успокаивает разыгравшиеся нервы.  – Ты думаешь, мне стоит попробовать? – спрашивает он Тэхёна.  – Конечно стоит. – он отстраняется. – Это ведь именно то, о чём ты мечтал, разве нет? Ты хотел писать статьи, которые тебе интересны.  – Да, но... теперь я даже не уверен, что у меня получится.  Тэхён не может не улыбнуться его наивности.  – Тебе не нужно быть уверенным, чтобы попробовать. И, знаешь, я уверен в тебе, даже если ты – нет.  Пару секунд поборовшись глазами с экраном, Чонгук нервно захлопнул его и убрал с колен на пол. Закрыл глаза и глубоко вздохнул.  – Я не могу об этом сейчас думать. – он съехал вниз на подушке, ткань футболки едва задралась, оголив подтянутый живот. – Подожди, я дам тебе одежду. Ты ведь останешься?  Перекатившись на край, Чонгук с четверенек поднялся на ноги и открыл высокий скрипучий шкаф.  Скоро Тэхён переоделся в безразмерную футболку и пижамные штаны. Пол здесь был холодный, даже на ковре замерзали ступни. Тонкая бледно-оранжевая шторка едва трепыхалась, хотя окно закрыто. Тэхён задёрнул её.  Решил перевести тему, чтобы отвлечь Чонгука от настолько неожиданной новости: – Почему ты живёшь именно здесь?  – У меня почти не было накоплений, когда я переезжал. Тётя сказала, это самое дешёвое, что она смогла найти.  Чонгук лежал на боку, обёрнутый в плед. Наверное, с ним любое место будет уютным.  – С этими постерами... – Тэхён обвёл взглядом несколько фотосетов девушек из популярных гёрл-групп. У одного отклеился уголок. – Даже мило.  Он хихикнул в ответ.  – Спасибо.  Тэхён опустился на матрас рядом с ним, сел к стене, оперевшись на неё спиной. Чонгук повернулся к нему, и Ким, глядя вниз, любовался его слегка растрёпанными волосами.  – Твоя тётя знает, что тебе нравятся мужчины?  – Нет... – он тут же поменялся в лице, ответил как-то даже испуганно и тихо. – Она бы от меня отреклась, если бы узнала.  Эта история очень знакомая.  – Думаешь, она не будет интересоваться, когда у тебя появится девушка?  – Не знаю. Скорее нет. Мы не очень близки.  – Вот как? – Тэхён отвернулся в задумчивости. – Ты говорил, ты жил с тётей только пару лет?  – Да. Когда я был в старшей школе. – Чонгук плотнее укутался в мягкий клетчатый плед по самый подбородок. – Потом я уехал учиться обратно в Лос-Анджелес. А потом... вот.  – А с кем ты был до старшей школы? Извини за личный вопрос.  – Всё хорошо. – он слегка улыбнулся ему краями губ. – С родителями. С мамой, в основном. Но у нас всё было тяжело... с ней я тоже никогда не был близок. Мы жили на пособие, мама не работала и у неё было кучу долгов. Она такой человек, что... в силу обстоятельств не могла ни о ком заботиться.  Это так ранит, оказывается. Обычно истории о давно пережитом не трогали его сердца, но разве можно остаться равнодушным, когда это история Чонгука?  Тэхён заметил, что именно у таких матерей дети с чувством собственной ценности полностью отсутствующим. И дело даже не в том, как рано им пришлось вырасти, или как трудно приходилось без опоры, без примера, как нужно выживать в этом мире. Наверное, это закладывается ещё во младенчестве, в годы, когда разум не научился запоминать.  Каждый человек должен пережить период, когда мама бежит к нему по первому крику. Наверное, у Чонгука этого не было... наверное, женщина, что произвела его на свет, оставляла его беспомощно плакать в кроватке. А потом он перестал звать.  Точно трудно верить, что тебя любят, если внутри разрушена эта надежда на материнскую заботу. И ведь это закреплялось. Пустота ищет любые подтверждения существовать. Может, это – корень ранимости? – Кстати... – продолжил он. – Один раз какой-то мужчина, который добивался от мамы денег, забрал меня к себе на несколько дней. К нам с мамой постоянно ломились в квартиру... я тогда был ещё маленький. Но я помню, что он был весь в татуировках, и эти выходные, что я у него был, он кормил меня хлопьями с корицей и ещё каким-то свекольным супом. И мы играли в Мортал Комбат.  – Ты что, серьёзно?  – Да. – улыбается Чонгук, пока Тэхён трёт переносицу от абсурдности ситуации. Одна эта история говорит слишком много. – И это были лучшие выходные в моей жизни... Всё не так плохо. Тем более, что тётя приютила меня, когда мне было около шестнадцати.  – Около шестнадцати? – недоумённо вздёрнул бровь Тэхён. – А где она была раньше?  – Ну... она говорила, мама не разрешала ей забрать меня. Но, на самом деле, это одна из причин, почему мы так далеки. Если честно, я немного обижен на неё... о происходящем знали все. Не только она. Но никто не делал ничего. Не подумай, что я жалею себя или что-то в этом духе. Мне жаль не себя, а... ребёнка, которым я когда-то был. Это, наверное, всё равно жалость к себе, но это как будто не я, понимаешь? Когда я был маленьким, я понимал так мало, и, мне кажется, совсем не должен был жить так. В отсутствии даже... минимальной родительской заботы. Но никто ничего не сделал. Все ругались с моей мамой, но тому ребёнку в итоге никто не протянул руку помощи. А в шестнадцать было уже поздно. Я уже был сам по себе, понимаешь? Я перестал ждать чего-то от мамы, перестал надеяться, я заботился о себе сам. И вот... тётя накричала на свою сестру, что их родители переехали в США не чтобы мы жили так. Они поругались, и вот она говорит мне собирать вещи. А какой уже смысл?  – Действительно. Гораздо труднее позаботиться о ребёнке, когда у него нету самостоятельности.  – Да... – протянул Чонгук со стеклянным от усталости взглядом, словно он вновь проходил через юношество в своей голове. – Сейчас мы часто ссоримся, что я недостаточно её люблю. Но я не могу. Это так по-детски, но я не могу...  Кажется, он действительно чувствовал себя виноватым. Но вина внушённая.  – Разве можно насильно полюбить? Можно притвориться. – пальцы Чонгука задумчиво сминали край пледа, пока Тэхён говорил. – Можно вести себя соответственно. Но нельзя ни заставить себя чувствовать ни любовь, ни что бы то ни было. И в этом нет ничего зазорного.  Они молчат. Только редко слышится, как уезжают машины с парковки на улице.  Тэхён тянется вниз к его волосам и осторожно перебирает нежные, мягкие пряди. Чонгук прикрывает глаза, успокоенный.  – Если бы я был рядом, этого бы не случилось.  Он смеётся в ответ, и невольно на лице Тэхёна тоже появляется улыбка.  – Ты тогда бы тоже был подростком.  – Это не важно.  Вновь пауза – только Ким поглаживает его, а Чонгук задумчиво разглядывает черты его лица. Приятно ощущать на себе его взгляд. Он такой... любопытный.  – А твои родители? Они знают о том, что ты встречался с мужчинами?  Вздох... его родители, на самом деле, давно мертвы. Интересно, его собственная история расстроит это создание? Если так, то лучше молчать.  Проведя ладонью по его волосам напоследок, Тэхён всё же отвечает:  – Нет... я не успел рассказать.  Плечи Чонгука едва заметно напрягаются, брови хмурятся: – Они что…? – начинает он, не в силах выдавить пугающие слова.  – Они погибли, к сожалению.  Тэхён не знал точно, болит ли всё ещё. Вроде бы и да... а вроде бы и нет. Опустошённым он себя чувствовал точно, едва погрузившись во времена, когда болело нестерпимо сильно. Но показывать свою тоску перед Чонгуком не было желания – лишь из любви к нему.  Потому что он хмурится так, будто в него заложили всю печаль и сочувствие мира.  – Тэхён... мне очень-очень жаль... – он наощупь берёт его руку и сжимает в своих двух. – Ты хочешь рассказать мне? Он не хотел – не из недоверия. Но тепло его ладоней, кажется, что-то меняло в химии его мозга. Или это были его глазки? Тэхён не знал такой искренности.  В любом случае.  – Я не рассказывал никому, но... – он подбирает слова, чтобы вышло покороче. – Долгая история... Моего отца назначили вести дело – он был окружным судьёй. Не повезло наткнуться на сына друга сенатора. Он вёл машину под наркотиками, попал в аварию, где погибла его девушка на пассажирском и ещё пострадали люди в другой машине. Моему отцу настойчиво предлагали взятку. Но он отказался. – Тэхён вздыхает и качает головой. Как бы его отец поступил, вернись они в прошлое? – Они стали решать проблему другими методами... – Они что... у-убили твоего отца?  – Нет. Он сам себя убил. Но, ты бы видел – во всех газетах было его имя и обвинения во взяточничестве. Банковские переводы, подставные свидетели. А отец был довольно... публичным лицом, можно сказать. Репутация значила всё. В итоге, это дело расследуют, его отстраняют, лишают лицензии. Больше работать в этой сфере он не может вообще. В газетах, по телевизору рассказывают эту историю. От нас даже соседи шарахались... в общем, не прошло и месяца. Это было весной, мне пятнадцать лет. Я прихожу домой, дверь в родительскую комнату открыта. Как сейчас помню: мама сидит свернувшись в углу, бледная, как мел. Опрокинутый стул, мой отец весь посиневшей висит на чердачной балке... течёт пена изо рта... ногти сдёрнуты, язык вывернут наружу, глаза выпучены... и тишина.  Перед глазами ясно оживает эта картинка. Больше не пугает, как тогда. Не сосчитать, сколько раз Тэхён видел этот силуэт, закрывая глаза, сколько раз ему снились глаза матери тем днём. Это убило в нём какую-либо впечатлительность.  Он опомнился, только когда пауза затянулась: – Прости, мне не стоило говорить такие подробности.  – Н-нет... ты... а что ты сделал потом?.. – Я? Маму увёл в другую комнату, позвонил в скорую. Уже было понятно, что он давно мёртв. Только, был ли он жив, когда мама его нашла, я не знаю. И сколько она сидела так, тоже не знаю. В общем, всё было так плохо, что нам пришлось продать дом, переехать и взять девичью фамилию матери. Только не особенно жизнь налаживалась. Моя мама сама ничего не умела толком, кроме домашних обязанностей – даже налоги оплачивать. Да и не могла. Она изменилась после этого. Так что я этим занимался. Повезло ещё, что мы не бедствовали. Когда я стал старше и начал учиться, то переехал в общежитие. И вот, одним днём мама перестаёт отвечать на звонки. Я приехал навестить её. Она наглоталась таблеток. Не буду описывать тебе, что я увидел, но картина была немногим лучше. – перед глазами ещё один силуэт. Желваки заиграли на щеке, пока он молчал. – Знаешь, моя мама умерла в день с отцом. Потому что несколько лет после это была незнакомая мне женщина. Необщительная, безынициативная и замкнутая. И, что бы я не делал, как бы не пытался ей помочь и как бы не искал, моей матери и жены моего отца в ней больше не было.  Он слышит судорожный всхлип. Оборачивается – и видит Чонгука всего в слезах. Пальцы всё силятся стереть мокрые дорожки со щёк.  Тэхён смотрит, и не может ничего ни сделать, ни сказать.  – Тэхён... это ужасно... – плачет Чонгук почти на грани с истерикой. Склеевшиеся ресницы хлопают часто, смаргивая поток слёз. – М-мне так жаль, Тэхён... я... я не представляю, что сказать... Вернувшись из оцепенения, будто льдом окутавшего тело, Тэхён склоняется к нему и сам вытирает его солёные слёзы.  – Мне так жаль... – вновь повторяет Чонгук, заходясь в плаче. – Тэхён, это просто ужасно! Я ненавижу, что это случилось с тобой!  Он совсем не успокаивался, только расстраивался ещё больше. Эмпатия – это проклятие, а не подарок, наверное. Это Тэхён чувствовал и на себе, потому что сердце разрывалось от его слёз. – Ты плачешь вместо меня, да, зайка? – ласково и немного печально шепчет Ким, хотя мыслями о своем прошлом он расстроен не был. – Иди ко мне.  Чонгук приподнимается и тут же оказывается в раскрытых для него объятиях, согревая теплотой своего тела глубоко изнутри. Плед зажимается между ними. Тэхён слегка съезжает вниз, тянет его к себе на колени. Ладони Чонгука мертвенной хваткой вцепляются в его футболку на спине, и своей грудью Ким ощущает его бешеное сердцебиение, неровные вдохи. Такой трепет может залечить даже самые страшные раны.  – Как ты вообще это пережил? – дрожащим, но уже более спокойным голосом спрашивает Чонгук, приподнимая голову на него. – Ты отлично справляешься. Я бы не справился.  – Ты бы справился. Тебе тоже было очень трудно, и ты справился. А вообще, не думай об этом. Всё в прошлом, пережитое.  – Это можно пережить? – спрашивает Чонгук. – Прости. Я просто... я просто хочу, чтобы у тебя всё было хорошо.  Крепко сжатые пальцы отпускают его, и одной рукой Чон успокаивающе гладит волосы Тэхёна. Голову, щёку. Будто это не его нужно успокаивать. Слёзы до сих пор редко падают вниз, пропадая между вжатых друг в друга тел.  И, надо сказать, руки Чонгука вытягивают из него всё плохое. Он совсем не знал, какой чудесный.  – Ты мой нежный, нежный мальчик. Рядом с тобой всегда всё хорошо.  Чон в ответ шмыгает носом.  – Со мной?..  Ласковый смешок вырывается наружу.  – С тобой. – кажется, слёзы больше не текут по его красивым щекам. – Нам обоим не повезло с семьёй, правда?  Тэхён вправду считал, что ему не повезло. После стольких лет скорбь оставила после себя гнев и непонимание. Тоска была. Сочувствия не было. Тэхёну было тяжелее после смерти отца, чем отцу на его смертном одре. Но Ким не выбрал этот путь, даже когда это было проще всего, потому что ему нужно было заботиться о матери, или о том, что от неё осталось. Даже если он совсем не знал, как это делать, даже если было не на кого положиться. А теперь, ему нужно жить ради себя. И не оглядываться назад.  Почему-то его было недостаточно, чтобы задержать родителей на этом свете. И это было самое большое предательство.  Иногда он скучал... очень сильно. Ему помогало вспоминать, что мать и отец теперь лежат в одной могиле, рядом. И почему только? Ким не знал. Может, в гробу теперь та самая мама, которую он когда-то знал. А вся эта история внушила Тэхёну ненависть к тем, кто из-за денег или связей выходил сухим из воды. Самые отвратительные люди, мусор, загрязняющий планету. Убийцы и насильники. Только мучительная смерть искупит урон, нанесённый ими при жизни.  – Ты прав. – тихо отвечает Чонгук в ответ. – Но главное, что сейчас всё лучше, чем когда-то. Если тебе правда хорошо со мной, то... то... я хочу быть рядом.  Тэхён улыбается ему.  – Знаешь, может, мы станем семьёй, которой у нас не было. 

***

Ночь, а Юнги сидит на полу балкона на сложенном покрывале.  По окнам громко барабанит дождь, гремит, надрывается гром вдалеке. Утром везде будут лужи, и только больше хочется не проснуться с утра, чтобы не увидеть в них своё отражение.  На висящей на соплях деревянной полке стоит один маленький кактус в красном горшке. Юнги берёт его в руки, крутит перед собой.  – Как хорошо, что тебя не нужно поливать. Может, дело в пустых банках на полу, или Мин просто сходил с ума, раз общался с кактусом.  Он рисовал. Резкий свет фонарей на улице и блеклый звездный блеск вполне давали ему разглядеть хаотичные движения карандаша по бумаге. Руки трясутся, и всё тут. Ничего не помогает.  Юнги не спалось сегодня. Иногда всё спокойно внутри, а иногда его в собственном доме, в собственной кровати находят руки из далёкого воспоминания, из самих кошмаров. И будто снова грязно тянут его к себе, пачкая и без того использованное тело.  И он понял, что отдыха не будет. Что судьба не наиграется с ним, пока только он не уснёт навсегда.  Но в последнее время у Юнги было вдохновение. Давно он не брал в руки карандаш и бумагу. А теперь он изрисовывает третью страницу портретом Хосока.  Черты лица и мимика слишком сильно запали в душу, и он справлялся вот так. Что, будто хирург, раз за разом в точности повторял форму его носа, губ, разрез глаз. Чёрт, Юнги помнил форму его губ с излишними деталями. Верхняя в точности повторяла верхушку сердца, посерединке даже бледная. А нижняя эту форму завершала.  Сверкнула бледно-фиолетовым молния, пока Юнги разглядывал свой портрет. «Я идиот... я конченный идиот». Он влюбился... он влюбился в этого полицейского.  И этот полицейский недавно расстался с девушкой, которую собирался сделать невестой.  Впрочем, это неважно... Юнги не собирался встречаться. Он не собирался никого любить. Он был готов избить себя своими же рисунками, потому что Хосок был ну слишком красив. Наверное, поэтому его раздражающий характер действовал обратно. Это такая красота, за которой хочется наблюдать часами. За его мимикой. За тем, как работают мышцы его лица. Когда он считает нужным улыбнуться, а когда – приподнять брови. И это всё... притягательно. Если бы Юнги мог, то уселся бы перед ним и попросил смотреть в сторону, говорить о чём угодно. И любовался бы.  Странное, тянущее чувство в груди. Просто хотелось почаще бывать рядом.  Юнги идиот. В этом длинном путешествии ему посчастливилось оказаться навсегда идиотом.  Но руки трясутся, а он продолжает старательно выводить линии. И это было похоже на его жизнь.