6

– Так ты встречаешься с Тэхёном? – Тише, ну пожалуйста! Не здесь! – Они всё равно не знают корейского. – Юнги! – почти хныкал Чонгук. Мин помогал ему чистить стол, за которым он работал. Раньше. Больше нет – ужасная каторга женский статей отпускала его. К ним подошла их коллега Доун. Чонгук покосился на неё и побледнел, словно она в самом деле могла понять их разговор, но женщина лишь мило улыбнулась обоим. – Ну что, тебя можно поздравить? Покоряешь новые высоты? Чон неловко улыбается в ответ. – Наверное, можно так сказать… – Мы за тебя рады. Но скучать будем. – смеётся женщина. – Ты же станешь нас навещать? Он был не уверен, говорит ли она это искренне или из вежливости, но стало даже чуть-чуть тоскливо, что Чонгук больше никогда сюда не вернётся. Однако Юнги решил за него: – Конечно станет! – улыбается он. Мин так легко общался с другими. Чонгук недоумевал, как это делается. – Я прослежу. Они вдвоём вышли из офиса. Все немногочисленные вещи Чонгука остались в рюкзаке. Он обернулся назад. Посмотрел на свое теперь уже бывшее место работы несколько секунд… расставания всегда тоскливые, даже если расстаешься с вещами, которые вовсе тебе не нравились. Тяготы, приносимые работой в этом офисе, уже начинали замываться в памяти. А вот… если бы не она, то Чонгук бы не переехал в Сиэтл и не познакомился бы с Юнги и Тэхёном. И, наверное, не получил бы шанса устроиться в гораздо более престижную компанию. – Что, не хочешь уходить? – щёлкнув зажигалкой, Мин прикуривает зажатую в зубах сигарету. – Еще как хочу… – отвечает Чонгук, отворачиваясь. – Понимаю. – Если ты уволишься, то остальные будут очень расстроены. Они так привязаны к тебе. – задумчиво говорит он, на что Юнги лишь качает головой и усмехается. – Ты прикалываешься? Отчего-то Мин не воспринимал степень, в которой симпатизировал другим своими общительностью, расслабленной харизмой и добротой. Чонгуку захотелось сказать, что Юнги и ему дорог, но стало неловко и он промолчал. Мин напомнил ему: – Так что… Вы с Тэхёном пара? – он игриво покосился на Чонгука. Непохоже, чтобы Юнги его осуждал, но говорить об этом безумно стыдно… Чонгук был горд, что Тэхён – его мужчина, но вот своим влечением к мужскому полу совсем не гордился. – Да. – еле выдавил Чон. – Мы… вместе. Мин улыбнулся краем губ. – Прикольно. Я рад за вас двоих, правда. – он делает затяжку, фитилёк мигает красным. – Если тебе вдруг нужно будет поговорить, то я нормально к этому отношусь. Его дружелюбие вправду греет сердце. – Спасибо. – уже более расслабленный, Чонгук улыбается ему в ответ. – Ты тоже. Эм, я имею в виду… можешь поговорить со мной о чём угодно, если нужно. Юнги смеётся по-доброму, хотя Чонгуку казалось, он сказал это совершенно невпопад. – Спасибо, мелкий, спасибо. Одним словом, жизнь налаживалась. Вопреки переживаниям, его статью приняли и Чонгук получил ту самую работу своей мечты. Статьи в основном на тему преступлений и никакой обязательной работы в офисе. Но, к слову, офис его издательства с прошлым несравним – прямо-таки роскошь, хотя он не планировал там появляться. Ему выдали аванс – деньги, которых его глаза ещё не видели. И первым делом Чонгук нашёл себе новую квартиру. Точнее, это Тэхён помог ему найти. Квартиру сдавал его знакомый, и стоила она копейки – едва ли не столько же, сколько прошлое жилище. На недоумение Чонгука Тэхён лишь отвечал, что это вполне нормальная цена. А потом хозяин сам случайно проболтался, что ещё на этапе залога Ким договорился отправлять Чонгуку только часть платежей, а другую платить самому. От чего Чон, конечно, был в полнейшем шоке. У них был разговор на эту тему. Тэхён, как обычно, изворачивался как мог и настоял на своем. Это не единственные изменения, которые претерпела его жизнь. Ещё Чонгук обрёл какую-то небывалую популярность на том форуме из-за статей с «расследованиями». К слову о них… он написал не одну часть. Все благодаря пользователю, который направлял его ход мысли. «Второй мужчина был замешан в деле, о котором никто не писал. Его закрыли по формальным причинам» «Последняя жертва использовала служебные полномочия в личных целях. Интересное совпадение, правда?» «Об этом я и говорю. Они связаны. Разве тебе так не кажется?» И Чонгук думал… этот образ убийцы – некая мессия-каратель. Убивает тех, кто сам согрешил. Неоднозначный с моральной точки зрения, с психологической этой случай стандартный. Особенно для фиксированного на этой теме Чонгука. У большинства маньяков и убийц есть свой «триггер». И, в качестве переменной, роли не играло, будь этим триггером «грешность» или определенный типаж внешности. И… на первый взгляд, эта идеология неправильна. Даже не так. Неправильно, что это позволяет себе один конкретный человек. Что он наделяет себя таким правом. Но с другой, как долго бы Чонгук не размышлял, не мог не найти ни одного аргумента в пользу «естественной» точки зрения. Убийца выбирает исключительно тех, кто не попадется закону – что плохого в том, чтобы совершить правосудие самому? Это преступление, но мораль далеко не всегда определяется сводом правил. Вот так Чонгук и сосуществовал с призраком этого человека, которым, в глубине души, немного восхищался. Ждал письма пользователя, который знал слишком много, с чрезмерным предвкушением. И, когда он писал статью, то призрак формировался в фигуру – два выстрела в висок и один подброшенный пакетик наркотика… красиво. Интересно, это фикция или все же реальность? Его призрак осязаем? Когда Тэхён помогал ему выкладывать неразобранные ещё с первого переезда вещи, то спросил об этом: – Ты планируешь и дальше писать статьи, как хобби? Ким складывал вещи идеально ровно и за секунду. Чонгук старался повторять. – Если у меня будет время. – Опять какие-то расследования? – Нет… – не задумываясь, ответил Чон. – Это интересный опыт, но мне просто нравилось писать про известных маньяков. Для себя. – Это тоже может быть твоим заработком. – Нет, я не хочу. Иначе придётся много переживать, а не делать ради удовольствия. Они помолчали. Скоро коробки с вещами опустели. Чонгук отложил их в угол спальни. У него теперь была кровать… кровать, а не матрас. Спина не будет чувствовать собой пол. Здесь даже был какой-то интерьер – квартира в коричневых тонах, из тёмного дерева. Не верилось, что это место принимает его в качестве хозяина. Чонгук не вписывался. Ни в уютную спальню, ни в просторную прихожую, ни в кухню, где был целый большой холодильник с морозильной камерой, а не маленькая коробка с пятнами от магнитов, как в прошлой квартире. Вдруг Тэхён спросил: – А ты сам что думаешь насчёт того убийцы, о котором пишешь? – Я все ещё не уверен, что он существует. – присев на кровать, ответил он. Тэхён усмехнулся. – Может, ты передумаешь позже. – Может. – согласился Чонгук. Здесь такой хороший матрас, что он не устоял и лёг на бок. – Тогда он мне немного нравится. Сев рядом, Тэхён улыбнулся ему как-то хитро. Уголки его губ заострились. – Неужели? Чонгук начал оправдываться: – Мне всегда нравятся всякие преступники, даже если я их не одобряю! Я ведь столько книг читал, и столько смотрел. – То есть, ты его не одобряешь? – Ну… вообще-то я не могу так сказать. Я много думал об этом. Такая дилемма, но, знаешь… я не могу осуждать человека, который исполняет правосудие другими методами, когда соотвествующие органы не могут. – Я знал, что ты так скажешь. Я согласен. – Тэхён всё улыбается, и Чонгук, как всегда, краснеет, теряя нить разговора. – Этот идиот Хосок так разозлился, когда я высказал ему такую точку зрения. Из-за напечатанной в газете статьи о смерти чиновника. Ким отводит взгляд, улыбка сходит с его лица. Он раздраженно качает головой. – Воспринимать закон, как единую истину – это ограниченность. – заключает он. Чонгук чешет затылок. – Да? Я ожидал, что ты будешь другого мнения. Ты ведь и сам… работаешь с законом. – Именно поэтому я и другого мнения. Эта тема выводила Тэхёна на эмоции, которые его сдержанности были совершенно не свойственны. Чонгук не понимал, и напрягался впервые видеть его… гнев, пусть мимолетный. Он не пугался Тэхёна, но его глаза, когда в них не было теплоты к Чонгуку, отливали льдом, сталью. Ещё с первой встречи они пробуждали страх не просто эмоциональный, а физический, первобытный, где-то глубоко в животе. Сами инстинкты подсказывали, что Тэхёна не стоит выводить из себя. Хотя… о чем это он? Его Тэхён бы никогда не обидел. Чтобы стряхнуть глупые мысли, Чонгук приподнимается и обнимает его шею. Крепкие руки тут же ложатся на его талию. – Я люблю тебя. – доверчиво говорит Чон, закрывая глаза, чтобы услышать своё любимое: – Я тоже люблю тебя, Чонгук. *** Тем днём Юнги отмечал свои двадцать семь лет. Потихоньку заканчивалась осень и начиналась зима – светлело поздно, и когда он шёл на работу, рассвет только затевался. Кутаясь в легкую ветровку, он завернул за угол. Вдруг заметил уставшими глазами, что из-за входа к зданию офиса на него выглянула какая-то пара глаз и тут же скрылась. Мертвенно тихая улица не скрыла взволнованного шёпота: – Он тут, он тут! «Что за…» – недоуменно вздёрнул бровь Мин и ускорил шаг. Оказавшись рядом со входом, он увидел троих парней: Хосока с тортом, и Чонгука с Тэхёном, с подарочной коробкой у каждого. – С днём рождения! – хором сказали все трое, пока Юнги судорожно тушил сигарету. Он оглядел их. Тэхён, хотя они были едва знакомы, выглядел дружелюбно. Чонгук смущённо сжимал в руках подарок в блестящей фиолетовой обёртке с милым бантиком. Даже Хосок, обычно угрюмый, мило и… заботливо улыбался. Все двадцать семь подожженных свеч, воткнутых в розовый клубничный торт… – Эм-м… – протянул Юнги и выдавил растерянную улыбку. Обезоружено стоял, не зная, куда себя деть. – Не стоило, правда… Я вообще не праздную… Хосок подошел ближе и дружески похлопал его по плечу. – Давай, задуй свечи, именинник. В груди все ходило ходуном, и все же Юнги набрал воздуха и потушил все. Давно он не был так смущён. Когда-то, когда из его жизни стали вымываться краски, то с ними ушло и чувства стыда. Экономия энергии, наверное. Но сейчас глаза нервно бегали туда-сюда. И сердце странно вздрагивало, отдавая в грудь ноющей болью и поднимаясь к горлу комом. Приподняв взгляд, Юнги заметил, как внимательно на него глядит Хосок. Улыбается ему. – Откроешь наш потом, ладно? – немного неловко просит Чонгук, протягивая ему обе коробки. – С днём рождения. Тэхён смотрит на них, будто на фильм, ради развлечения. Но Юнги знал, как они с Хосоком не любили друг друга – и все равно поздравляли все вместе. Наверняка больше ради Чонгука, а не ради него, и все же. – Спасибо вам. Не стоило, правда… – Ты уже это говорил, Юнги. – напоминает Хосок. – Мы лучше знаем. Есть куда убрать торт? – Да, на работе оставлю. – Мин пытается взять себя в руки и не расклеиваться. – Простите, я даже не подумал отпраздновать. Я бы пригласил вас куда-нибудь. Надо ли говорить, Юнги не представлял, что кто-то вспомнит эту дату? Он сам чуть ее не забыл. Вспомнил лишь потому, что этот год планировался быть последним в жизни. – Всё в порядке. Мы просто хотели поздравить тебя. – говорит Чонгук. Он вправду очаровывает своей почти юношеской искренностью. Позже на улице остались только Юнги с Хосоком, выкуривающие по сигарете. Вещи Мин оставил в офисе… только это ноющее ощущение забрал с собой. Оперевшись о стену, он смотрел в одну точку и никак не мог прийти в себя. А Хосок смотрел на него. И, как бы Юнги не отнекивался от своих чувств, от его взгляда внутри оживало что-то, мертвое как лет десять. – Что с тобой? – спрашивает Чон после долгого молчания. Юнги закрывает глаза. – Я не знаю. – честно выдыхает он. – В день рождения обычно радуются. Что-то внутри со скрипом натягивается, грозясь разорваться. – Я просто не хочу быть в центре внимания, понимаешь? Я не хочу никого обременять. – на одном дыхании признается Юнги. Ещё не нагревшийся утренний воздух морозит пальцы. – Я благодарен, правда, я очень благодарен. Просто трудно. – Мы смутили тебя? – спрашивает Хосок после паузы. – Не в этом дело. Я не хочу, чтобы обо мне думали, и всё. Я не хочу, чтобы мои дела были кому-то важны. Юнги нервно тушит и выбрасывает окурок, пытаясь отвлечься от сказанных слов. От них ком в горле крепчал. И губы поджимались. Больно, и всё тут. Если Хосок пытался поддержать, то не словесно. Его слова всегда излишне правдивы, не умеют смягчить свою правду. Но именно поэтому Юнги было легко поделиться с нем чем-то личным, даже если это пряталось внутри годами. Сейчас этот его достаток обернулся другой стороной: – Даже не знаю, как помочь. – задумчиво протянул Хосок. – Я ведь не могу взять и перестать думать о тебе. – О господи, заткнись. – голос предательски дрогнул, и по щеке моментально покатилась слеза. Юнги закрыл лицо тыльной стороной руки. Не позволял ещё одной слезе скатиться вниз, даже если глаза уже все мокрые. Он не хотел быть таким уязвлённым, даже перед Хосоком. Особенно перед ним. Через пару секунд Мин чувствует поглаживание по плечу. Руки Хосока не нежные и не ласковые. Его касания твёрдые, будто держали под собой вовсе не хрупкое плечо. Уверенные и точно высеченные камнем. Но отчего-то они самые любимые. Юнги так безнадежно влюблен… так глупо и безнадежно. Любовь прорастает где не нужно, где не ждали, где нет шанса зацвести. И вроде бы внутри даже нету плодородной почвы… Хосок был так нетактилен и скуп на ласку, что от невинного прикосновения все замирало внутри, словно ему пятнадцать, а не двадцать семь. Хосок негромко спрашивает: – Хочешь, обнимемся? Только он мог так поставить вопрос. – Можем. Юнги отнимает ладони от лица, когда Хосок притягивает его к себе под лопатки и обнимает. Сильные руки обвивают плечи будто веревками так, что Мин даже не может обнять его в ответ. Прижатый своей грудной клеткой к его, Юнги невольно вдыхает его одеколон. Невольно, или не совсем невольно, лоб утыкается ему в ключицу. Так они и стоят. Хосок создан для работы, для поимки преступников, точно не для объятий. Его тело – это мышцы и собранность, а не чувственность. Но почему-то от этого… спокойно. Мин давно возобладал над минутной слабостью. Просто стоял так. Нахлынувшие сердечные чувства не позволяли меланхолии заполнять голову. Даже если это тело было лишено нежности, у Юнги завалялась лишняя. И хотя он боролся, но в конце концов выпутал руки из его захвата, и тогда ладони крепко обвили его торс, сжавшись на спине. И желания Хосока тоже были неоднозначными. Мужчины, если и обнимаются, то точно не так. Но в голове была навязчивая мысль, даже намерение, сжать Юнги скорее как девушку – вплотную к себе, с руками по всей спине и носом в его макушке. Это потому, что его очень хочется согреть, думал Хосок, и заворачивал в свои касания, в свою заботу. Юнги податливый, напрочь лишенный сопротивления. Хосок даже переживал: смогли бы его нежные руки оттолкнуть, если что? Если бы кто-то другой делал ему неприятно? Эти сжимающие его кофту кулачки не смогли бы себя защитить… и мысль об этом заставляла прижимать Юнги к себе ближе, будто в обещании защитить самому, когда нужно. Мин отстранился первым. Не дав Хосоку опомниться, сказал: – Спасибо тебе. Увидимся. И убежал в свой офис. Вечером Юнги снова в гостях у Хосока – он разливает по бокалам виски, пока Мин задумчиво глядит на красивые ладони, обхватившие бутылку. На полоску закатного света, облизывающую его костяшки и льющуюся янтарную жидкость. И Мин не станет говорить о том, что произошло утром – если только очень пьяный. Хосок садится рядом. – Ну… – начинает он. – Желаю, чтобы твои мечты исполнилось в этом году. Чтобы ты поменьше портил своё здоровье – А сегодня можно? – Лучше под моим присмотром. А ещё желаю тебе долгих лет жизни. – Давай без последнего. Они поднимают бокалы. Юнги ждёт, пока Хосок выпьет первый, и только потом пьёт сам. Это хороший виски с приятным вкусом. Он старался поменьше думать о том, что сегодня день и празднование посвящены ему… убеждал свой разум, что они просто выпивают вместе. С бокалом в руках Хосок выглядел слишком красиво. Даже усталость шла ему. И, глядя на него, Юнги не представлял, куда заведет собственная невзаимная влюбленность. Чон, и не догадывающийся о чувствах своего друга, расслабленно поджимает одну ногу к себе и тянет виски. – Собираешься встретиться с семьей? – спрашивает он. Складывалось впечатление, что Хосок пьянел очень медленно или не пьянел вообще. Юнги, напротив, пьянел моментально… и ему было тревожно быть таким уязвимым. Чону, все же, можно доверять. Поэтому он пил ещё, чтобы страх ушел. – Да мы не особенно общаемся. – признается Мин. – Как так вышло? Хосок смотрел на бокал, который крутил в руках. А Юнги – на Хосока. Вдруг он замечает эти разглядывания, вдруг придает им значение? Едва мотнув головой, Мин улыбается как ни в чем не бывало. – Вечно ты из меня все вытягиваешь. Сегодня я и так сказал слишком много. Теперь и Хосок смотрел на него с усмешкой. – Неужели? – Да. Лучше расскажи про свою семью. Тело расслаблялось, разжимались напряженные мышцы, и жизнь не казалось такой безнадежной. Юнги и удовольствие от жизни стоять в одном предложении не могут, но сейчас это меньше походило на страдание. – Семья как семья. Не знаю, что сказать. У нас все в порядке. Только я до сих пор им не признался, что расстался с девушкой. – Все было настолько серьезно? – Не то слово… – выдыхает Хосок. – Моим родителям она как дочь. Да и я очень любил её. Думал, это «та самая». Зависть лапами сковывает ребра Юнги. В нем сейчас легче пробудить затолканные вглубь эмоции. Хосок наверняка такой заботливый в отношениях. Покровительственный, «старший» и любящий, отдающий всего себя. «Только его забота досталась какой-то сучке, а не мне» – думает Мин, и тут же одергивает себя: разве ему нужны отношения, даже будь они возможны? Нет, конечно нет… совсем нет. – А сейчас любишь? – Люблю. Но это пройдет. Ревность. Неужели легче, если бы сердце Хосока не принадлежало никому, учитывая, что принадлежать Юнги оно тоже не будет? «Да что со мной такое? Мне вообще все равно, с кем он и кого любит. Пускай хоть с ней обратно сходится». Мин стремительно пьянел, опрокидывая бокал за бокалом. – Ну, надеюсь, тебе встретится кто-нибудь получше, – усмехается Юнги, откидывая голову назад. – Или кто-то, кто расстанется сразу, а не станет выжидать месяцами. – Н-да… – кивает Хосок и вздыхает. – А ты? Больше везет с девушками? Юнги девушки никогда не нравились. Об этом он решил умолчать. – У меня давно не было отношений. – говорит очень личную вещь он. – Лет шесть. – Так долго. Почему? – удивляется Хосок. Мин молчит. Ему не хочется врать. Но и говорить правду не станет. Единственная причина в том, что за прошедшие шесть лет, стоит ему заинтересоваться кем-то, как вспоминаются с силой вжимающие в кровать руки, которых никак не скинуть с себя даже в кошмарах. Паника и стыд, свое исцарапанное и испачканное тело… Юнги приучился не пытаться строить отношений. К тому же, он не монстр, чтобы мучать другого своим разрушительным образом жизни. Он планировал провести времени здесь, на этом свете, ещё совсем недолго. Какая любовь? – Не могу… – обобщенно ответил Юнги. Хотел добавить что-то, но так и не нашёл, что. Оставил Хосока интерпретировать это по-своему. Чон тактично не задавал вопросов. Это сидело так глубоко, что даже алкоголь не мог вытянуть. Юнги Хосока стеснять совсем не хотел, поэтому, стоило темноты коснуться неба, засобирался уходить. Чон тоже поднялся. – Я проведу тебя. – Я тебе ещё не надоел? – смеётся Мин. – Сам дойду. Мы даже машину повести не можем. – Вызовем такси. – Здесь недалеко, какое такси? Ну правда, мистер полицейский. – склоняет голову вбок Юнги. – Смотри, я совсем не пьян. Как стеклышко. Хосок игнорирует. Надевает пальто, и протягивает ему второе вместо тонкой ветровки. – Надевай. Мин уже приучился, что спорить бесполезно. Зачем-то Хосоку нужно было всегда одевать его в тёплые вещи. Чёрное пальто слишком длинное и великовато в плечах, но зато от него тянет приятным парфюмом. Юнги бы хоть сейчас закутался в него и уснул. Этот район ночью тихий и спокойный. Отдаленно шумят машины, тоскливые возгласы вдалеке – и все. Юнги взглянул наверх. На безоблачном небе загорались звёздочки. Хочется нарисовать его неповторимый темно-синий цвет кисточками, как раньше. Опустив голову, Мин понял, что его немного пошатывает. А организм Хосока всегда собран. Будто даже под алкоголем не позволяет ему терять бдительности. Действительно, ведь ему нужно приглядывать за этим созданием без инстинкта самосохранения. Разве можно ему одному гулять ночью? Внезапно Юнги спрашивает: – А если бы твоя девушка сейчас сказала, что жалеет и хочет все вернуть, ты бы согласился? Хосок задумывается, разглядывая мятную макушку рядом. – Вряд ли. Это было бы не от любви. Юнги прячет замерзшие ладони в карманы пальто. Так глупо, но Хосок вправду заботится о нём, как о девушке. Слишком много параллелей. – Ну и правильно. Нахуй её, правда? Чон смеётся. Может, это именно то, что ему нужно было услышать. За таким диалогом они подходят к пешеходному переходу. Юнги совсем не глядит под ноги и по сторонам – по глупости спотыкается о камень и, по стечению обстоятельств, едва не падает под колеса сильно превышающего скорость автомобиля. У Хосока чуть сердце не останавливается – он реагирует моментально, подхватив Юнги и прижав к своей груди, будто мать ребенка. Мин даже не успевает ничего осознать, как вжимается носом в его пальто. Они по инерции делают пару шагов назад. За секунду Чон переживает такой ужас, что руки не могут разжаться, даже если опасность миновала. Но на смену ужасу тут же приходит гнев, просыпается его вспыльчивость: – Идиот! – повышает голос Хосок. – Совсем под ноги не смотришь! Машины несутся! А если бы я не успел поймать, а?! И ты ещё хотел один идти! Да тебя никуда нельзя отпустить одного! Это самые агрессивные объятия в жизни Юнги. Он не поднимает головы, только слушает претензии, когда сам даже не испугался. – Сейчас бы тебя машина переехала, и все! – Лучше б переехала. – едва слышно мямлит Мин в его пальто, но Хосок все равно разбирает. Схватив его за плечи, отстраняет от своей груди. – Ты вообще нормальный? – злится Хосок. – Разве можно говорить такие вещи? Юнги его злость совсем не задевает. Он даже не понимает её корня, не понимает, что она происходит из заботы. Но, чтобы Хосок не злился, он, будто собака, делает жалостливое личико. – Всё ведь нормально. Щенячьи глаза вкупе с покрасневшими от выпивки щеками все же заставляют Хосока смягчиться. – Юнги, ты когда-нибудь доиграешься. – уже снисходительнее говорит он. – Пойдём. Неожиданно Хосок хватает его под руку и локтем тянет ближе к себе. Юнги недоуменно поднимает на него глаза, и только бог знает, какая война началась в его сердце. – Не умеешь ходить нормально, будешь ходить со мной под руку. Мин закатывает глаза, всеми силами хватаясь за ту часть себя, которой не нужны эти прикосновения. – Ты меня бесишь иногда. – Хочешь, будем не так держаться, а за руки. – О господи, заткнись. – отворачивается Юнги, на деле безумно смущенный. Остальная часть дня в памяти смазалась… они дошли до дома. Кажется, Юнги скинул одежду прямо при Хосоке и лег спать. Одеялом он тоже вряд ли укрыл себя сам. Не хотелось, чтобы Хосок скучал по нему, если что. *** Глубокой ночью в гараже горел свет. И тишину, которую любил слушать Тэхён, прерывали бесконечные жалобные хныканья. Дети так плачут от бессилия, зовя родителей. Неужели не жалко слышать это от взрослого мужчины? И все же Тэхён находил себя сочувствующим. Надевая новую пару перчаток и поглядывая на привязанного к стулу Брэдли, он сочувствовал. Но его разум чист. Он знает, что должен сделать. И сделает. Сочувствие к тем, кто пострадал от его рук, борзых от безнаказанности, гораздо больше. От его пьяной езды погибли женщина и ребенок в соседней машине, пару заявлений об изнасилованиях, и одно убийство в драке. Тэхён считал: те, кто на стороне «закона», даже после вышеописанного, идиоты. Та самая серая масса, которую легко вести стадом баранов. Сами лишенные эмпатии за отсутствием интеллекта. Между зубов Брэдли завязана веревка. Он пытается сказать что-то, но это лишь неразборчивое нытье. Безразлично оборачиваясь на него, Тэхён думает, что находиться на смертном одре всё же до безумия жутко. Именно то, чего он заслужил. И все же интересно, что такие, как Брэдли, за свою жизнь практически не борются. Привыкли решать проблемы чем-то другим, чем собственными усилиями. Ведь Тэхён не мог завязать веревки слишком плотно: иначе останутся следы на теле. Возможностей куча… не то чтобы Ким бы позволил им осуществиться, но Брэдли не пробовал. Словно никакого отчаянного инстинкта к выживанию у него не было. Только глупые хныканья. – Разве приятно срывать своё горло? – вздёргивает бровь Тэхён, наполняя шприц. Его глаза все красные от слез, кудрявые волосы прилипли к лицу. – Прекрати. Ты прожил такую жизнь, что самое время умереть. Будто собака, услышавшая знакомое слово, мужчина воет громче, как от мучений. Хотя его мучения были и будут лишь сердечные. Подумав немного, Тэхён берёт руки в нож. Брэдли напуганно замирает, но он лишь разрезает верёвку, сжатую в его рту. Тут же кричит, приподняв голову: – За что?! Почему я?! – он задыхается в истерике. – Т-ты можешь забрать все мои деньги, что угодно! Клянусь, я не пойду в полицию! Просто отпусти меня! Ким заворачивает в пакет порванную веревку и ненароком отсеченные пряди волос. – Может, какая-то из девушек, которые подавали заявления об изнасиловании, говорила нечто похожее? – спрашивает Тэхён, занятый своими делами и не удостаивающий его взглядом. – Я ведь тебя не мучаю. Уверен, ребёнку, которому переломало ноги в той машине было гораздо больнее. – Я н-не знаю, о чём ты! – заикается Брэдли. В панике не может скрыть лжи. Должно быть, у него все темно в глазах от таких хриплых и судорожных вдохов. Ладони все взмокли. Тэхён старательно не присоединялся к его состоянию. – Т-ты ошибаешься! И пожалеешь об этом, ясно?! – Вот как? Какая несправедливость, в самом деле. – Ким останавливается у него за спиной. – Так бывает. Невиновные умирают так часто. А мы, слушая об этом в новостях, не думаем об этом больше пары секунд. И о тебе не будут. Отчего-то Тэхён медлил, задумчиво глядя на трясущееся тело перед собой. Это последняя жертва. Раньше Ким не планировал свое будущее. Не переживал об аресте – потому что считал своей главной целью и миссией наказать тех, кого правосудие обошло. Практически… был готов закончить свою жизнь в любой день, когда его везение закончится, а разум подведёт. Всё: и работа, и знакомства, это всё ради осуществления своих планов. Может, для себя Ким даже не был человеком. Просто… выполняющим задачу. Те времена, когда он лишился родителей, что-то в нём навсегда поменяли. Заставили жить не мечтами и планами, а мыслью отомстить. Но с появлением Чонгука Тэхён ясно понял, что теперь у него есть будущее. Ему есть, ради кого быть человеком. Он знал, что, убивая, ставил себя под угрозу. Ким заметал следы чтобы убить снова, а не чтобы не попасться. Но сейчас в руках была не только своя жизнь, а ещё и чужое сердце, нежное и с тонкой кожей. Если Тэхён оступится, то оставит на нём рану. Он просто хотел беречь любимое сердце вечно. Лелеять и никогда не отпускать того, кто пробудил в нём когда-то потухнувшие чувства. Брэдли – это последний, кто падёт от его руки. И на этом… Тэхён сделал всё, что мог. Достаточно. В этот раз на него напала нерешительность. Никогда раньше. Но отступать уже поздно. Крепко перевязав его руку, Тэхён вводит шприц со смертельной дозой наркотика в его вену. Игла легко скользит под кожу, податливо впуская через себя всё до последней капли. Как бы Брэдли не дёргался и не просил остановиться, уже слишком поздно. Шприц остается под кожей. Уже секунд через десять его голова обессилено опадает к груди, а дыхание становится медленным и поверхностным, словно ему больше не нужен воздух, а это лишь по инерции вздымается грудь. Ким отходит, приподнимает его голову за волосы, чтобы взглянуть на медленно и неосознанно моргающие глаза. Это его конец. Унизительно умолять и вырываться, а потом лишиться возможности думать. Нервно оглядевшись, Ким ищет, что бы могло его выдать. Полиция даже не отправит на экспертизу тело и вещи – ведь это обычный передоз, ничего особенного. Но Тэхён не расслаблялся. Ножом срезав верёвки, Ким делает пару шагов назад. Стоя спиной к двери, оглядывает все помещение гаража справа налево. Ворота, машина, ещё чуть живое тело на стуле, инструменты… Повернув голову влево, Тэхён понимает, что входная дверь всё это время была открыта. Ким готов был поклясться, что закрывал её. Вцепившись в ручку, на него испуганно смотрел Чонгук.