7

Пауза.  Тэхён смотрит на Чонгука, Чонгук смотрит на Тэхёна. На стуле задыхается Брэдли.  Они стоят так с минуту, прежде чем Ким, забыв выпустить из рук нож, идет навстречу. Чонгук делает пару шагов назад, и они оба оказываются в прихожей.  – Сколько ты видел? – спрашивает Тэхён.  Чонгук шокирован… он не чувствует ни рук, ни ног, удивляется, что вообще стоит.  От переизбытка эмоций наступает чувство нереальности происходящего. Он смотрит на Тэхёна… на своего Тэхёна с ножом в руках… и задней мыслью понимает, что страх, вызванный им, ему же и покоряется. Что бы он ни делал, Чонгука он не тронет. А если и тронет… ну и что? Чон готов умереть от его руки. Это же рука Тэхёна.  – Д-достаточно… – безбожно дрожащим голосом отвечает он.  Лицо Кима серьезно и напряжено. Он снова подходит к нему, Чонгук снова шагает назад. Споткнувшись о кресло у входной двери, случайно падает на него. Смотрит на Тэхёна снизу вверх огромными глазами.  На его силуэт не падает свет, когда он нависает над Чонгуком, упираясь ладонями в ручки кресла. Взглянув на нож в своей руке, тут же откладывает его.  Чон сжимается под ним, будто его сильные плечи физически давят и сковывают. Тэхён, как и всегда, глядит на него внимательно, не упуская ни одного выдоха.  – Тебе страшно. – щурится он.  Сбивчиво вдыхая, Чон молчит. А потом говорит догадку, которой его осенило ещё тогда, когда он только услышал странные звуки из гаража, открыв входную дверь своими ключами: – Это был ты. – шепчут приоткрытые губы. – М-муж… мужчины, которых невозможно привлечь к ответственности… которые избегали наказания… это всё ты.  Они напряженно глядят друг на друга. И даже в позе Чонгука, несмотря на страх, не было намерения защитить себя… даже доверчиво приподнятую шею легко вспороть. Все пути к отступлению отрезаны. Сердце пульсирует в ушах, все звенит и слегка расплывается.  Чонгук резко вздыхает, когда Тэхён опускается перед ним на колени, сложив ладони между его чуть раздвинутых ног. Приподнимает голову к нему, и во взгляде скользит пронизывающий холод. Он бывает только у тех, кто хоть раз осознанно лишал другого жизни.  – Это я их убил. – сердце ухает вниз. – И тот, что в гараже, тоже уже мёртв.  Нижняя губа дрожит…  – Ты говоришь правду? Ему нельзя помочь?  Ким молчит. Внезапно крепко хватает его запястье, заставив вздрогнуть.  Он подаётся вперед, ближе, кладет едва дрожащую ладонь Чонгука на свою шею.  – Можешь задушить меня. – басит он. Чон широко распахивает глаза, глядя на его лицо между своих колен. Кончики пальцев сжимаются на его шее лишь чуть-чуть. – Вызвать полицию. Всё им рассказать.  Внутри тихонько пищит возмущение: – Разве ты дашь мне себя задушить?  – Дам. Я не стану сопротивляться. – говорит Тэхён, и только тогда по тону Чонгук понимает серьёзность его намерений. Взглянув на валяющийся нож, Ким вкладывает его в другую ладонь Чонгука. Теперь рука не на шее, а на щеке, пока вторая, поддаваясь Тэхёну, упирает кончик ножа в его подбородок.  – Так надёжнее? – грудь Чонгука вздымается часто и глубоко. Ким вдруг льнет виском к внутренней стороне его бедра, хватая за ладонь и заставляя лезвие оказаться в опасной близости к коже. – Правильного ответа нет. Я не знаю, что правильно. Если для тебя правильно разрезать моё горло, то режь.  – Неужели ты предлагаешь мне убить тебя?!  – Хочешь, убей. – усмехается Тэхён. – Можешь порезать здесь… – он проводит ладонью по боковой части своей красивой шеи. – Где нет артерий. И я просто потеряю сознание.  Заостренный кончик самым краем входит в его подбородок. Чонгук тут же испуганно убирает нож от его лица.  – А если я просто вызову полицию, то ты будешь сопротивляться?  Пару капель крови пачкают его рубашку.  – Не буду.  – Тогда зачем это?  – Чтобы ты не боялся.  Чонгука это моментально разжалобило, но он приказал себе собраться. Отложил нож. Чон был шокирован. Но он приходил в себя слишком, слишком быстро.  – Хватит прикидываться беззащитным. – с неожиданной даже для самого себя твердостью говорит Чонгук. – Ты манипулируешь мной. Знаешь, что я этого не сделаю!  Тэхён не отрицает: – А что мне остается делать? – его ладони оказываются на коленях Чонгука, он всё жмётся к его бедру. – Я люблю тебя. Я не хочу, чтобы ты боялся. Не хочу, чтобы терзал себя. И чтобы ненавидел меня, тоже не хочу.  Страх, шок, ужас… мёртвое тело… убийство…  Что угодно. Губы шепчут вперед мыслей: – Я не ненавижу. – честно признается он. – И… не боюсь.  Тэхён лукаво улыбается ему.  – Совсем?  – Если только… – выдыхает Чонгук, пока ладони Кима идут выше. – Самую малость…  Смотря в свое сердце с предельной честностью, он не находил там соответственных ситуации эмоций.  Он боялся по инерции. Потому что бояться логично и ожидаемо. Потому что его разум решил, что нужно испугаться.  Но на самом деле…  Чонгук изначально не имел ничего противопоставить философии этого убийцы… оказывается, Тэхёна. Он не считал такие убийства неправильными. Неважно, как ужасно это звучит.  И столько лет Чонгук увлекался этой тематикой, столько прочитал книг, посмотрел передач, выпусков, столько статей написал о самых извращенных жестокостях, что, в глубине души… был готов столкнуться с этим в реальности. И даже боязливая, излишне ранимая натура не умаляла этой готовности.  Может, Чонгуку хотелось отрицать. Хотелось быть «нормальным» и испытывать «нормальные» чувства. Но глубоко-глубоко внутри… медленно подступал не то что страх – любопытство. Интерес.  Не говоря уже о том, что Тэхёна он любил до беспамятства. Чонгук знал точно: Ким не стал бы убивать просто так, ради жестокости. Даже этого Брэдли он не мучал. Весь их диалог он слышал.  Тэхён делал то, что искренне считал правильным. Спорность безусловна. Но неверность решений? Неужели она определяется законом?  Чонгук ступит в его тьму. Он уже знал. Не сдаст его. Не осудит. Даже будь Тэхён демоном, он бы остался рядом, потому что этот демон ему родной и нужный.  И всё же сердце стучало непомерно быстро. Стыдно, но, когда Ким был между его ног и смотрел исподлобья, то Чонгук мелко дрожал. Пытался убедить себя, что от страха.  – Я знал, что ты сможешь понять меня. – Д-да?… Ким усмехается.  – Да. Ты мой, Чонгук.  Он резко выдыхает. От страха, должно быть. И внезапно ладонь Тэхёна ползёт выше, пока совершенно нахально не достигает его паха, касаясь сквозь джинсы.  – Что ты делаешь?! – восклицает Чонгук. Реакция собственного тела ему совершенно непонятна. Ситуация совершенно неподходящая, и все же… – Мне перестать? – Тэхён склоняет голову набок. Из мыслей мигом выгоняется то, что он недавно увидел.  Чонгук густо краснеет и молчит, кусая щёку изнутри от сладкого тянущего ощущения, которое дарила его рука.  Безумие… безумие.  Ким приподнимается чуть выше.  – Не молчи. – вкрадчиво шепчет он, с безумной нежностью прикасаясь к его щеке, гладя большим пальцем. – Ты не хочешь этого? Скажи «нет», и я сразу прекращу.  Чонгук долго молчит. Но мысль о том, что Тэхён отстранится, претит. Он, оказывается… совсем не против.  – Я хочу… – на грани слышимости говорит он. – Не останавливайся. Улыбнувшись ему, Ким гладит его смелее и настойчивее, вызывая очередную волну дрожи. Спина невольно выгибается и натягивается.  Быть в этой похоти совсем не страшно. Они в ней вместе.  Тэхён был даже нежнее, чем обычно. Чонгуку нужно было почувствовать любовь больше всего на свете. И он чувствовал её, когда рука расстегивала ширинку и скользила под нижнее белье.  Даже после такого стресса тело моментально отреагировало на прикосновения. Чонгук уже был очень твёрдым, когда Тэхён сжал его обнаженного.   Тэхён между его ног, на коленях перед ним… чёрт, даже его рука изящная. Такая ласковая. Под приятной на ощупь кожей перекатывались костяшки. Чонгук едва сдерживался от того, чтобы толкнуться ей навстречу.  Тихое мычание вырвалось изо рта.  Тэхён не отрывал от него глаз, пока ласкал так умело, что выдохи то и дело срывались с губ. Это удовольствие внизу живота такое ноющее, такое сладкое, послушно следующее за темпом Тэхёна. Чонгук весь красный от стыда за то, как ему хорошо, и от того, что Тэхён наблюдал всё это. Специально жадно наблюдал.  Внезапно Ким склонился над его пахом и, раскрыв губы, взял его в рот, заставив Чонгука несдержанно застонать от неожиданности.  – Тэхён! Т-тебе совсем не обязательно… Мх! Он выпускает его из жара своего рта, отчего Чонгук, несмотря на свои слова, разочарованно выдыхает.  – Я хочу сделать тебе приятно, Чонгук. Можно?  Тёмные желающие глаза смотрят настойчиво. Неужели Тэхёну действительно не неприятно так делать?… Чонгук тоже ласкал его ртом, и это совсем не было неприятно, даже наоборот, но все же Тэхён – это Тэхён, а Чонгук – это Чонгук.  Он смог выдавить из себя кивок, на что Ким улыбнулся. И снова окунул его в запретное и незаслуженно большое удовольствие.  Пахом Чонгук слишком отчётливо чувствовал его мокрый язык, который настойчиво проходился по нему снова и снова. Он изо всех сил старался не сжимать колени от удовольствия.  Теперь Чон понимал, каким образом он был красив для Тэхёна в такой позе. От вида его макушки, от его горячего рта, по телу раз за разом проходились волны жара.  Чонгук сейчас был совсем не в состоянии прятать свою чувствительность, да и он потихоньку начинал верить, что Тэхёну она искренне нравилась… поэтому он хныкал, стонал, просяще произносил его имя, пока низ живота изнывал от каждого движения ладони у основания, от ласки его рта и языка.  От этой невыносимо приятной стимуляции, и от мысли, что это делал именно Тэхён, что именно его жар и влажность сейчас ощущал Чонгук своим пахом, поджимались пальцы на ногах, а губы захлебывались в стонах.  Тёмно-карие глаза смотрели на него. Тэхён прекрасно знал, что делает. Он питался его удовольствием, словно суккуб.  Чонгук думал, что удовольствие более непереносимым быть не может, но Ким подался глубже, легко приняв всю его длину своим горлом, едва не уткнувшись носом в его лобок. Его узость заставила несдержанно вскрикнуть, а пальцы до боли вцепиться в седушку.  Тэхён выпустил его почти сразу, но, не дав даже отдышаться, вновь позволил ему войти полностью. Непроизвольно слёзы потекли по его щекам, и это единственный раз, когда Чонгук видел его слёзы…  И опять вылизывал его. Слюна пошло хлюпала каждый раз, и Чонгук даже не знал, это он такой мокрый, или рот Тэхёна.  Взгляд совершенно плыл, прикованный к старательно доставляющему ему удовольствие Киму. Бёдра подрагивали, и сладкая истома всё сильнее накатывала на него от каждого прикосновения.  – Т-Тэхён, – исступлённо протянул Чонгук, не зная, куда себя деть. Куда изогнуться, чтобы не сойти с ума. – Тэхён, я близко…  Ещё раз облизнув его напоследок, Ким выпускает его изо рта и, приподнявшись, начинает настойчиво ласкать рукой.  Но, стоит Чонгуку оказаться у самой грани, как Тэхён лишает его этого удовольствия, перехватив член у основания.  Чон обиженно мычит, едва сдерживаясь от того, чтобы помочь себе самому.  Тэхён играет с ним:  – Что такое? Моя радость хочет кончить? – он едва проходится рукой по нему, но этого совсем не достаточно. Он лишь мучает до безумия чувствительного сейчас Чонгука.  Чон толкается бёдрами навстречу, но Тэхён убирает ладонь. – Тэхён, ну пожалуйста… – просит Чон, и внизу всё ноет от желания.  – Ты так долго сомневался. Я даже не знал, что это тебе настолько сильно нужно. – лукаво тянет он.  Тэхён снова ласкает его, сразу переходя на быстрый темп, и снова оставляет его у самого пика. Колени невольно сжимаются.  Он доверчиво глядит на Тэхёна, который так мучает его без каких-либо угрызений совести.  – Тэхён, хватит… – просит он, и рука зачем-то тянется погладить его волосы в попытке ухватиться хоть за что-нибудь. – Это не смешно! Наконец он слушается. Без предупреждения берёт его обратно в рот. Громко вскрикнув от своей чувствительности, Чонгук ощущает, как истома тут же охватывает все тело, взрываясь сладким ощущением внизу живота. Оргазм такой сильный и долгожданный, что по щекам текут слёзы, и все тело крупно вздрагивает, толчками изливаясь прямо в его рот.  Только надорванное дыхание нарушает тишину, пока Чонгук пытается отойти от произошедшего.  Это какая-то странная терапия, но после оргазма ему гораздо легче, и даже моральные проблемы не кажутся настолько тяжелыми. Чонгук вправду какое-то животное.  Дав ему передышку, Тэхён застёгивает его ширинку обратно и поднимается с коленей. Встаёт рядом, оперевшись на тумбочку.  – Я не переборщил? Всё в порядке, зайка?  – Всё в порядке. – отвечает Чонгук, только сейчас замечая, что Тэхён и сам в нервном напряжении.  Конечно, он переживал, это логично. Он ведь не психопат. Значит, все же боялся убивать, даже если мог обуздать свой страх. Интересно, как все работает в голове Тэхёна? Должно быть, как-то по особенному.  На то ли негнущихся, то ли ватных ногах Чонгук поднимается и встает рядом. В ушах звенит самую малость. Ким тут же протягивает к нему руки и прижимает к себе, обнимая за талию. – Мне нужно будет убрать всё, Чонгук. Чон принимает это на удивление просто. Может, дело в том, что он ещё не осознал степень бедствия.  – Только поцелуй меня.  Тэхён глядит на него пару секунд, а потом легкая нервозность сменяется привычной прохладой.  Сильная рука не медля сжимает его подбородок, и Тэхён, не дав опомниться, целует его. Рвано и горячо, быстро, бескомпромиссно вылизывая его рот. Чонгук лишь кладет руки на его плечи и поддается нездоровой страсти, возникшей между ними уже давно.  Отстраняясь едва-едва, Ким сбивчиво шепчет в его губы: – Прости, что тебе пришлось это увидеть. Я не хотел, ошибся… Принимать мои поступки – совсем не твоя обязанность. Большой палец давит на подбородок, приоткрывая губы ещё прежде, чем поцеловать. Чонгук был готов пожертвовать чем угодно, чтобы продолжать быть таким маленьким и безвольным под напором его любви и спрятанным в его объятиях.  В конце концов они отстраняются.  Чонгук за гранью.  Он не обратился в полицию. Он равно как подельник. Он за гранью вместе с Тэхёном. За гранью морали… клетки чьего-то восприятия. А для своей клетки?  Ким гладит его плечо, и Чонгуку становится немного тревожно от произошедшего.  – Оставайся здесь. Я всё сделаю и вернусь.  – Нет! – наотрез отказывается он. – Я не хочу быть один, не сейчас!  Тэхён серьезно чеканит:  – Чонгук, тебе нельзя со мной. Ты рискуешь. Если попадусь я, попадёшься и ты.  Остаться здесь наедине с ужасающими мыслями? Чон смотрит на него огромными глазами, и Ким смягчается. Осторожно гладит его волосы, зачёсывая назад. – Я быстро, зайка, обещаю. Дождись меня. – Чонгук зажмуривается, когда прячет нос в изгибе его шеи. – Всё будет хорошо. Ты справишься, ты у меня стойкий мальчик. По-другому никак. – Хорошо… – сдаётся он. – Я… я буду тут.  Тэхён улыбается ему на прощание – его отточенная улыбка всегда уверенная и спокойная, хотя внутри наверняка тревога похуже той, что у Чонгука.  Фигура скрывается за дверью в гараж. Ким пока ещё рядом, но Чон уже один… он смотрит вслед пару секунд, будто время остановилось, а не бежит вперед.  Дыхание опять ускоряется, кружится голова. Единственный способ сохранить рассудок – это не думать до возвращения Тэхёна. Но как, если мысли уже загрызают заживо?  Нервно вздрогнув, Чонгук резко отталкивается от тумбы, рядом с которой стоял, и идёт в спальню.  Идеально ровно заправленная постель, светильник, летучая мышка под ней… всё как обычно. Как и до того, что случилось сегодня.  Он заворачивается в одеяло с головой.  «Что теперь будет…» – терзается Чонгук. Его трясёт, словно от холода. «Да, я не считаю эти убийства неправильными, но это так тяжело! Такой страшный выбор – обо всём умолчать! Как я буду жить с этим?…» Было трудно жить с собой ещё до – неуклюжим и неловким. Но это лишь цветочки по сравнению с тем, с чем Чонгук должен мириться сейчас.  «А если Тэхён оступится? Если его посадят? А если приговорят к смертной казни?…»  За эти несколько часов родилось столько «а если», что Чонгук успел несколько раз расплакаться и извести себя. Дело ближе к четырем часам утра, он был совсем никакой. Смотрел в одну точку, свернувшись калачиком. Казалось, Тэхёна он не дождётся.  Однако он вернулся. Чонгук не нашел в себе силы встретить его у входной двери, но Тэхён даже не стал раздеваться и тут же пришёл к нему, скидывая вещи находу и бросая их на кресло в совсем не свойственной себе манере.  Чонгук выпутался из-под покрывала и отчаянно протянул к нему руки. Ким тут же откликнулся на немую просьбу – опустившись рядом, посадил его на свои колени и вплотную прижал к себе, зажав одеяло между ними.  Они легли. Крепкими руками Тэхён обвивал его тело, а Чонгук обессилено жмурился, испытывая если не облегчение, то безмерную защищенность.  Они вместе. Это их общий секрет, а не секрет Чонгука. Они на одной стороне. По одну сторону неоднозначного.  – Как ты, Чонгук? – негромко спрашивает Тэхён на ухо.  Чон отчаянно мотает головой, отказываясь отвечать.  – Пожалуйста, я так сильно устал… давай ляжем спать. – на грани очередной истерики просит он. – Только не уходи никуда. И обнимай. Иначе мысли не дадут мне уснуть… То, как Тэхён относится к нему, успокаивает – будто ничего не произошло… он ведь наверняка давно смирился с тем, кто есть.  Ким ласково целует его макушку.  – Отдыхай. Я здесь.  Крепко зажмурившись и вдыхая его запах, он смог расслабиться.  Ему снились кошмары. Поздним утром первые несколько минут он был счастлив, пока не вспомнил вчерашнее.  И вторая половина кровати была пуста – вместо себя Тэхён подложил подушку, с которой Чонгук лежал в обнимку. Ушёл, как всегда.  Полоска света проходилась вдоль его тела. Надо сказать, утро не настолько пугающее, как ночь. Солнце не кормило тревожных мыслей – их кормила луна.  Немного приведя себя в порядок и умывшись, Чонгук находит Тэхёна на кухне. С плиты тянет запахом чего-то вкусного.  Чон неслышно подходит ближе. Заметив его краем глаза, Ким тепло улыбается.  – Доброе утро. – сковорода с яичницей шипит. – Разбудил тебя?  Словно ничего не случилось.  – Нет-нет. – мотает головой Чонгук. Смотрит на Тэхёна, пытаясь совместить его старый и новый образ в одно. С удивлением обнаруживает, что ничего не меняется. – Почему ты всегда уходишь утром? Я хочу проснуться рядом с тобой.  Удивительно, но это первый вопрос, который Чонгуку сегодня было важно задать.  – Я собирался приготовить завтрак и вернуться.  Человек убит, а они здесь жарят яичницу.  Скоро практически в полном молчании оба садятся завтракать. Молчание не то чтобы напряженное – оно спокойное, но в воздухе витал тяжёлый разговор.  Удивительно, что руки Тэхёна могли безжалостно лишить жизни и с любовью приготовить яичницу утром. Это сбивало с мысли – его забота.  Когда тарелки опустели, они молча сели на стульях рядом друг с другом. Чонгук поджал одну ногу к себе и смотрел в пол. Тэхён сложил руки на стол.  Снаружи утро на удивление радостное. Ни облачка, тепло, слышится лай собак и детские голоса. А они сидели тут и собирались обсуждать смерти.  Не затягивая, он спросил:  – Куда ты спрятал тело?  – Я его не прятал. Оставил в парке, где не было камер.  Чон поднял на него глаза.  – Разве это… безопасно? – Да. Я специально сделал, чтобы все выглядело, как передозировка. – отвечает Тэхён, серьёзный.  – Ну да… – невесело качает головой Чонгук в ответ. – Никто не станет проверять. Относительно легко провернуть. Я понимаю. Тебе даже не было страшно, что мои статьи случайно натолкнут кого-то на догадки?  – Нет. Старые случаи невозможно проверить – все улики давно уничтожены.  – А почему ты вообще решил написать об этом мне?  Тэхён улыбается краем губ.  – Как я говорил. Такие статьи популярны и интересны людям.  – Ты был прав. – отвечает он. – Спасибо.  – Прекрати. Ты совсем не должен меня благодарить за это, я… не должен был тебя втягивать. – его тон меняется. – Я не рассчитывал, что ты обо всем узнаешь.  – Ты не собирался мне рассказать, но думал… продолжать убивать? – слово «убивать» в устах звучит дико.  – Я не думал продолжать. – тёмные глаза глядят в упор. – Я могу сколько угодно обезопасить себя, но… разве не всегда так случается, что мелочь выдает самые талантливые преступления? Везение может однажды оказаться не на моей стороне. Раньше я был один. Сейчас у меня есть ты. И я не могу быть таким же беспечным.  – Из-за меня… перестанешь?  – Из-за тебя перестану. – снисходительно повторяет Тэхён. – Я чувствую, что уже сделал достаточно.  Чонгук молчит.  – Достаточно… убил людей?  – Да.  Чем ближе они подбирались к моральной и психологической составляющей этих убийств, тем больше нарастал внутри нездоровый восторг, вытесняя тревогу.  Столько лет Чонгук читал книги убийц и маньяков, пытаясь понять их ход мысли и мотив. Пытаясь понять каково это – лишить человека жизни. И хотя Тэхён от тех, о ком Чон читал, отличается, но это не делает его менее интересным.  Перед ним живой и говорящий экземпляр необычно вывернутой человеческой психики, которая позволила себе жестокость, у которой была мотивация убивать. Кроме того, это его близкий человек.   Чонгук вспомнил, что ещё с их первой встречи ощущал исходящую от Тэхёна ничем не обоснованную опасность… неужели предчувствовал? Это все же поменяло его?  – Так значит… – Чон уже более оживленно пододвигается. – Ты воспринимаешь это как «миссию»?  Тэхён усмехается, замечая перемену в его настроении.  – «Миссию»? Можно и так сказать. Я хотел… наказать этих людей. Хотел очень сильно. Несправедливость порождает ненависть, и я не вижу ничего плохого в самосуде.  – А ты осознаешь, что это связано со смертью твоего отца? Это как… месть.  – Конечно осознаю.  – Тогда теоретически, если бы твоей семье насолил какой-то другой тип людей – например, не влиятельные и безнаказанные, а насильники, или маньяки, то ты бы убивал их.  – Очень вероятно. – сразу соглашается Ким. – Это не отменяет факта, что право на жизнь у всех этих… людей… очень сомнительное. Так сложилось, что я выбрал определенный «типаж». Из личных чувств. Но другие ничем не уступают. А решения я принимаю холодной головой.  – Каково это? – вырывается у Чонгука. – Убить.  Ким отводит взгляд и задумывается. Наверняка у него перед глазами эти воспоминания. Последние вздохи. Несколько.  Он долго подбирает слова, прежде чем ответить:  – Пусто… – в конце концов говорит Тэхён. – Опустошение. Даже если знаешь, зачем делаешь. Осознание, что человеческая жизнь хрупка и лишена ценности.  – Разве это не заставляет чувствовать власть?  – Нет. Скорее наоборот – властвуя над чужой жизнью, перестаешь властвовать над своей. Над собой. Ставя себя на место умирающего, я ощущаю сочувственный страх и бессилие.  – Значит, ты испытываешь жалость?  Тэхён склоняет голову вбок и улыбается.  – Думаешь, я психопат?  – Нет, но… должен сказать, чтобы поступать как ты, какие-то черты психопатии должны присутствовать. Обычный человек на это не способен.  – Психопатия не приобретается. – Тэхён глядит в сторону. – С ней рождаются.  – И в детстве у тебя не было никаких симптомов? В юношестве? Ты не мучил животных, не был жесток к другим детям? Крал или обманывал? Был агрессивен?  Вопросы срываются с губ с чрезмерным возбуждением, и, осознав, Чонгук чувствует себя виноватым: – Извини…  Но Тэхён лишь смеётся в ответ.  – Я не делал так ни в детстве, ни в юношестве. Думаю, я был довольно добрым и заботливым ребенком. Банально, но смерть родителей изменила меня. До этого… знаешь, многие рассказывают, что осознание гибели близких приходит к ним не сразу – первое время они ведут себя как обычно, не грустят даже на похоронах, а потом их «прорывает». Но со мной было не так. Оба раза на похоронах я рыдал так, что меня в истерике оттаскивали от гроба. А с момента похорон матери я не проронил ни слезинки.  – Неужели тебе никогда не было грустно?  – Ещё как было. Но, по сравнению с юношеством, мои эмоции сейчас – лишь блеклый отблеск. Притупленные. Мне резко стали безразличны многие вещи, пропало чувство стыда. И людей я воспринимал, как способ удовлетворения моих целей. Потребность с кем-то сближаться тоже пропала. Но… – Тэхён делает паузу. – Наверное, поэтому я влюбился в тебя так быстро. Потому что рядом с тобой всё глубже и имеет смысл.  Чонгук меняется в лице – он больше не жадный до информации, он влюблённый в Тэхёна.  – Правда?… Ким смеётся.  – Интервью закончено?  – Скажи!  – Да, правда. И мои эмоции, чувства красочнее. К твоей нежности нельзя относиться иначе, чем бережливо. Мне думалось, я разучился, но нет. Словно ты вдыхаешь в меня жизнь. Любовь к тебе лечит меня.  В голове словно наяву пронеслось вчерашнее: «Хочешь, убей. Чтобы ты не боялся». И внутренности обожгло воспоминанием о его ледяном взгляде, но таких тёплых чувствах.  Может, Чонгуку ничего и не нужно было, кроме нежной любви когда-то холодного, но оттаявшего сердца? Когда то, что он всю жизнь ненавидел в себе, на самом деле смогло пробить льды.  Чонгук сумасшедший. Но Тэхён может делать что угодно. До тех пор, пока он – его зайка, его радость и его нежный мальчик, Чон будет верной собакой у его ног.  Глядя в его глаза, он понимает, что Тэхён окончательно свёл его с ума. Сорвал ему крышу. Разве здравомыслящие люди ведут себя так, как Чонгук?  Ему хочется плакать от переполняющей его любви и благодарности.  Есть ещё хоть один человек на планете, кого его чувствительность, его неуместные слёзы не раздражают, а лечат?  – Тэхён.  – Да?  Поднявшись, он садится к Тэхёну на колени. Сильные руки тут же держат его бёдра.  Схватившись за его плечи и склонив голову чуть вниз, Чонгук ощущает под ладонями ключицы, мышцы... опустившись чуть ниже – ускоренное сердцебиение. И это всё его… Это только его и ему.  – Спасибо. – грудную клетку окутывает щемящее чувство. – Я так благодарен, что нужен тебе, и… и… от того, что я узнал, я совсем не перестал хотеть быть с тобой. Если я тебе правда дорог, то я всегда буду рядом. Я хочу быть только твоим.  Чонгук не позволял себе звучать жалко. Но у самого на языке вертелось, что жизнь без него была одиноким скитанием без ориентиров. И рядом не было никого. Но вот он, внезапно появившийся волшебный незнакомец. Слишком красивый и уверенный, Чонгук недостойный его. И почему-то он оказывается под его плащом, почему-то они идут бок о бок. Тэхён ведёт его, знает, куда идти. И Чонгук под его крылом залюбленный, зацелованный, наполненный нежными, ласковыми словами.  И для такой любви его мораль была ничем.  Тэхён касается его щеки, и по ладони тут же бежит, сорвавшись с длинных ресниц, слеза.  – Это я должен благодарить тебя. Ты просто не знаешь, какой ты прекрасный подарок судьбы. И как дорога мне твоя преданность.  – Я люблю тебя. – дрожит его голос.  – Я люблю тебя, Чонгук.  ***  Сегодня был долгий день на работе…  Хотя, если каждый день долгий, то, получается, он средний? Или долгий, раз перед глазами Юнги, даже закрытыми, рябят заголовки?  Что можно сказать объективно, день был плохой.  Когда он улыбался на прощание Чонгуку, края улыбки изломались настолько, что это стало не иначе, чем оскалом.  Может, он не умеет больше улыбаться? Только скалиться?  Вечер холодный, ветреный и тучный. Облака тёмные, будто сейчас ночь.  Это правда последний раз, когда он слышит это пищание – пробивание уставшим кассиром товаров? Какое счастье. Так глупо стоять и доставать карточку, так тяжело выдавливать слова вежливости. А ведь кто-то вечно задерживает очередь, ссорится из-за лишних двух центов, крича на работников. Какой ужасной и бессмысленной жизнью жил Юнги.  Жизнь не может быть хорошей, думал он, пока мы вынуждены быть рабами своего тела – спать, мыться, готовить и есть, ходить в магазин, работать. Это замкнутый круг – эволюция дала людям стремление к искусству, к возвышенному, но оставила грязными животными. Юнги не то что не умел – не представлял, как от такого существования можно получать удовольствие.  И ведь только животная часть человека когда-то толкнула мужчину на изнасилование – мужчину, который оказался с Юнги в запертой комнате. И иногда ему думалось: ведь во всех людях есть это уродливое животное начало, для которого мораль – лишь препятствие. Мы умеем себя контролировать, но ведь оно есть.  И Юнги ненавидел это в себе, точно через себя ненавидя совсем другого человека. Сегодня он избавит себя от кошмаров о нём.  Квартира встретила его знакомой тишиной. Редко слышались приглушенные стуки и топот у соседей.  Относительная чистота, пыли нет, но вещи разбросаны как попало. Не раздеваясь, Мин зачем-то складывает их. Графический планшет… какое счастье, что больше ни дня не нужно работать.  Почтальонка летит на пол. Отныне класть вещи на свое место – ненужная привычка.  Юнги не спешит открывать сумку. Он словно хочет попрощаться со всем здесь.  Но зачем? Разве это не он ненавидел все вокруг секунду назад?  Когда худощавая ладонь расстегивает молнию, его лицо спокойно и невозмутимо.  Пальцы достают длинный кусок клеенки. Юнги всегда удивлялся, когда в фильмах персонажи меняли какое-то решение на свою жизнь – например, клали её во благо общей цели, ради революции или ради близких. Ведь, когда ты умрешь, это уже будет не важно. Тебе это нужно только будучи живым. Разве это имеет логику?  Тем не менее, Юнги, будучи живым, не хотел оставить здесь кровавое месиво. Поэтому ему пришла эта гениальная идея с клеенкой. Может, ещё повесить табличку на дверь, чтобы женщину средних лет, его арендодательницу, не схватил инфаркт? Например: «не заходите, я застрелился».  И вот опять. Юнги может на этой табличке написать какой угодно бред, буквально через час это не будет иметь никакого значения. Ничего не будет иметь значения. Ничего не будет.  Если ты сегодня наряжаешься к завтрашнему дню, но вдруг узнаёшь, что завтра тебе будет все равно, разве не глупо продолжать наряжаться?  Просто люди глупые и не могут осознать вечность и тотальность своей смерти, вот и всё.  Со вздохом поднявшись с корточек, Юнги вынимает все ящики в поисках скотча. Клеит на стены, к столу. Создает себе целый стерильный островок.  Потом вынимает со дна сумки пистолет. Он держал оружие только пару раз, а больше и не доведётся. Сжав холодную рукоять, вертит перед перед собой. Увесистый… даже запястье болит.  Пинком загнав сумку под кровать, Юнги сжимает пистолет в двух ладонях и садится на пол.  Ну, вот и всё. Таков конец. Впираться седалищными буграми в пол и обдумывать эти двадцать семь лет.  Юнги откладывал, сколько мог, но сердце предательски заныло, и разум тут же откликнулся именем: Хосок.  В воображении ожил его силуэт. Лицо, которое он, рисуя раз за разом, запомнил до малейших деталей. Миловидные черты и такой серьезный взгляд, нахмуренные брови и мягкие волосы. Худощавое, но крепкое телосложение, красивые руки, угрюмая закрытая поза. Едва уловимый запах парфюма на одежде и у шеи, грубоватая теплая кожа, резкий голос. Деревянные, но бережные объятия. Странная необоснованная забота и вспыльчивый нрав, куча сигарет на двоих и перепалки.  Прислонившись виском к прохладе стены, Юнги вспоминал:  «Хватит пить этот ёбаный рэдбулл! Как же ты меня бесишь. Просто конченный идиот!»  Против воли, губы медленно растягиваются в улыбку.  «Надеюсь, я бесил тебя настолько, что… А хотя, с чего бы тебе вообще скучать по мне?».  Если бы Юнги оценивал свое место в чужой жизни, то, может, остановился бы. Но он не догадывался, что скрывалось за раздражительностью Хосока.  Мин думал: может, написать записку? Попрощаться с ним, с Чонгуком, извиниться… но это не дело самых последних моментов, когда у него голова не на месте. Ему хотелось уйти молча, без слов. Без объяснений. Как это можно объяснить?  Юнги никогда не хотел пережить следующий год. В пятнадцать он думал, что в восемнадцать что-нибудь да случится. Но ни в восемнадцать, ни в двадцать один, ни в двадцать пять, ничего не случалось, кроме ещё одного года по инерции.  Это он сам виноват, что страдает. Но он вот такой. Страдающий. Не умел подняться, когда жизнь бьет под дых. Хотел сдаться, но и того не выходило.  Юнги очень, очень сильно устал. Эту усталость можно смыть только кровью.  Сжав пистолет покрепче, он подносит дуло под подбородок.  «Так интересно… пройдет пять лет, сто, тысячу, миллиард столетий, а я все еще буду мертв. И всегда буду». Нет смысла пытаться понять слово «всегда» или «вечно» – человеческий мозг такого просто не знает.  Может, немного по-другому – он умрет за секунду, а дальше он просто будет ничем, а не бесконечно мертвым.  Юнги мимолетно думает о семье, от которой теперь так далек. Не может припомнить раза, когда говорил со своей матерью, у которой он незапланированный и не то чтоб желанный.  Столько произошло, на самом-то деле. Детский сад, школа, колледж, работа. Столько всяких «первых разов». Столько историй. Даже у самого жалкого человека их тысячу. Они не имеют никакой ценности.   Мозг зачем-то опять подкидывает Хосока. Но не грубости.  «Я испугался за тебя!» Убрав дуло от подбородка, Юнги приставляет его к своему лбу. Страха нет. Он так давно смирился. А сейчас смирился окончательно. Более того, для самого себя он был уже мертв.  «А как лучше-то?» – недоумевает Юнги, оглядывая клеенку. Где его голова выплеснет меньше крови?  Может, в висок?  «Мы друзья, разве не так? Не заставляй меня переживать». Или прямо в глотку?  «Я ведь не могу взять и перестать думать о тебе».  Чем дальше, тем больше Юнги всё равно, словно сердце уже остывало.  Но как же сильно он скучает по Хосоку. Он не будет скучать мёртвый. Но, будучи живым, он скучает за все те миллиарды миллиардов лет в небытие.  А пуля – это как обезболивающее. Больно вряд ли будет. И будет все равно, скучает ли Хосок по нему. Сделал ли Юнги ему больно. Он совсем не хотел. Может, зная, что сделает, он бы никогда на это не решился.  В конце концов дуло холодит висок, а палец без задней мысли сжимает курок.