8

Последний день перед отпуском. – А ты знал, что домен .tv на самом деле принадлежит стране Тувалу? Страна маленькая, а зарабатывают они на этом миллионы долларов! Хосок кладет ладони на руль и утыкается в свои костяшки лбом. – Таких куча. Например, .fm – это Штаты Микронезии… – Невероятно. Раннее утро. Его коллега громко тянет кофе. Это мужчина лет тридцати пяти. Ощущение, что он был красивым парнем в старшей школе, а незаслуженная уверенность оставалась с ним и до сих пор, хотя от красоты и харизмы теперь только названия. Бесит. Есть на свете такой человек, который не бесит? – Может, тебе нужно было стать ведущим радио, а не полицейским. Он смеётся в ответ. Собирается что-то ответить, но из рации звучит сухой, назальный голос диспетчера: – В парке у входа со стороны четырнадцатой улицы мужчина без сознания, предположительно мёртв. Хосок сразу реагирует, поднося микрофон ко рту: – Принято, выезжаем. Он заводит автомобиль и включает мигалки. Его самая нелюбимая часть патрулирования – когда напарник начинает лениться и иронизировать. – Почему нельзя вызвать скорую? Почему всегда мы? – жалуется мужчина. Хосок ещё лет с шестнадцати, когда только-только поступил в академию, не видел в этом повода для жалоб. Патрульные вечно ноют. Развлекают «скучные» смены ценой драгоценных минут. Но если ты притерся к вызовам, это не делает их несерьезными. Работа полицейского – быть готовым защищать порядок в любую минуту, во время смены совсем не до шуток. Но его мнения не разделял никто. И это пугало. Машины расступаются, когда Хосок давит на газ, игнорируя болтовню мужчины на пассажирском. А вот вдавливать педаль газа в пол ему нравится. Агрессия сразу уходит в скорость. В это время парк пустовал. Да и с той стороны это мало походило на парк – скорее, маленький лесок. Стоит выйти из машины, на старшего мужчину тут же бросается женщина в истерике, хватая его за грудки. – Скажите, он мёртв? Он мёртв?! – Мэм, мы же не скорая помощь… Хосок закатывает глаза. – Пострадавший – ваш родственник? Приложив руку к груди, она испуганно мотает головой. – Нет, нет, я… просто мимо проходила… Хосок приглядывается. В тени деревьев виднелось очертание безвольно валяющейся руки. – Я посмотрю. – говорит он, пока его напарник пытается успокоить уж очень слабонервную женщину. Краем уха слышит её всхлипы: – Я видела его, это ведь сын Торнхиллов! Депутатский сын! «Богатенький сыночек, значит?». Шурша ботинками по траве, Хосок подходит и опускается на корточки перед, не было сомнений, трупом. Белый, как мел, прилипшие ко лбу взмокшие пряди, бледные губы. Из предплечья с закатанным рукавом торчит шприц. На всякий случай проверяя дыхание и пульс, Хосок думает: «Неужто такой человек бы принимал здесь, в безымянном парке? А что, если…» Он воровато огляделся. Поблизости нет камер, напарник увлечен разговором со свидетельницей и что-то записывает. Сердцебиение ускорилось. «Никто не узнает». Спешно оттянув край рукава, Хосок тканью вынимает шприц из изгиба локтя и заворачивает в салфетку, иглу – в несколько слоёв. Прячет в кармане куртки. Нервно схватив рацию, говорит: – Мужчина не реагирует. Нужна скорая. – Принял. В конце рабочего дня Хосок садится в машину и вынимает свою находку, наконец переместив в отдельный пакет. Только бы остались отпечатки… он знал, кого можно попросить сделать тест. «Полицейский, а из-за всего этого уже второй раз нарушаю закон…» Если бы Хосок был уверен, что разбирательство случится и без внешнего вмешательства – то, конечно, оставил бы улику на месте. Но ведь смерть этого Брэдли Торнхилла изначально не посчитали подозрительной. Это единственный способ восстановить правосудие. Что ж, теперь у него куча времени на подумать. Двухнедельный отпуск. Надо переключиться. Вымотано постучав по рулю, Хосок берёт в руки телефон. «Юнги опять не отвечает на звонки, и на работе его нету…» Первым делом он поедет не домой, а навестить это создание. Небось опять лежит лицом в подушку. Почему Юнги так нравится пугать Хосока? По дороге к его дому, Чон размышляет о том, как сильно они сблизились за это время. И как плотно Юнги засел в его мыслях. Часто в них всплывали эти бездонные чёрные глаза и холодные ручонки. Хосок иногда ловил себя на том, что заботится о Юнги слишком сильно и навязчиво. Но его хотелось окутать заботой. «Как девушку» – постоянно проносилось в голове. О парнях Чон не заботился так – они ведь, наоборот, должны её давать, а не получать, считал он. До Юнги. До Юнги он считал, что мужчины не бывают настолько утонченно красивыми. До объятий с ним он не знал, что мужское тело может быть таким мягким и послушным. Не знал, что сам может хотеть быть ласковым – с мужчиной, а не с девушкой. Хосок странный, наверное. Он даже не знал, что может в своей заботе к парню быть настолько бережливым. Недавно он лишь удивлялся его образу жизни и обещал себе остаться в стороне. А теперь до смерти боялся, что с ним что-то случится. Юнги не ценил себя, а Чон ценил за них обоих. Почему-то у Хосока было нехорошее предчувствие. Поднимаясь по лестнице, он с каждым пролетом быстрее и быстрее переступал через ступеньки. Оказавшись перед дверью, нетерпеливо постучал. Ещё раз. Никто не открыл. «Это будет неправильно – войти без приглашения?» – задумался Хосок, но тут же добавил: «Чёрт, если заперто, то я её выломаю. Мало ли что с ним могло случиться». Выламывать не пришлось – ручка подалась с первого раза. Чон громко хлопнул дверью, обозначая свое присутствие. – Юнги? – позвал он. Тишина. Пару шагов по коридору, и он оказался в спальне. Перед ним открылась странная картина. В углу комнаты, поджав колени к себе, сидел Юнги, живой и здоровый. Но его взгляд… какой-то странный. И грудь вздымается неровно. Хотя непохоже, чтобы ему было плохо. – Почему не отзываешься? Чон подходит ближе, Мин следит за ним глазами, не отвечая. Он такой беззащитный сейчас, такой маленький, что Хосок даже забывает злиться. Он осматривается. – Что это? – недоуменно хмурится Чон, срывая со стены прозрачную ткань. Догадка. Присев на корточки напротив Юнги, он резко хватает заведенное за спину запястье. Мин втягивает воздух от неожиданности, и другой рукой Хосок нащупывает, что он хотел спрятать. Пистолет. Кровь закипает в жилах. Оружие знакомо ложится в руку. Они молча смотрят друг на друга. Хосок пытается успокоиться… он говорит себе, что не должен вымещать свою злость, что сейчас должен быть поддержкой, а не карателем, но буквально через секунду все окрашивается красным. – Что ты пытался сделать? – из последних сил сдерживаясь, Чон убирает пистолет на стол и садится на одно колено напротив, пристально глядя на Юнги. Мин смотрит загнанным зверьком. Губы приоткрываются, но так ничего и не говорят. Для себя он был мёртв. Он вот-вот должен был. А что теперь?… все происходящее какое-то нереальное и странное. Может, это видение? Он ведь закрывал дверь, точно закрывал. Как Юнги мог оставить её открытой? Хосок. Он спасает и мучает его. Мин прекрасно видит его злость, и через секунду даже слышит. – Что ты собирался с собой сделать?! – кричит он так громко, что стены трясутся. Может, он ждал ответа, а что Юнги мог сказать? – Тебя нельзя ни на секунду одного оставить! Как ты посмел, как посмел даже думать об этом?! Тебе вообще плевать на всё?! Обида собирается комом в горле. – Я сам могу решить, что мне делать! – И посмотри, куда тебя привели твои решения! – злится Хосок. – Никуда! У тебя не было никакого, никакого права это делать! От его яростных криков болит голова и уши. Юнги отворачивается, сдерживая слёзы. Обычно его злость не задевала, но сейчас она резала прямо по сердцу, жестоко и больно. – Было… – выдавливает Мин. Хосок не дает ему отвернуться, хватая за грудки. – Идиот, да как ты не понимаешь! Если бы я хоть на полчаса задержался! – он запинается, не в силах закончить. Что-то мелькает в его взгляде. И тогда Юнги понимает. Хосок кричал не от злобы. Он испугался за него. И вправду. Его приводила в ужас мысль о том, как близко Юнги был к смерти. Как простая случайность, простое стечение обстоятельств вырвало его из ее лап. Хосок мог попасть в пробку, мог задержаться на работе, мог приехать утром. И это было бы непростительной фатальной ошибкой. А что бы он делал, найдя Мина бездыханным, Хосок даже представлять не хотел. Юнги слишком важен и дорог ему. Он бы многое отдал, чтобы быть всегда рядом… и чтобы делать ему хоть немного лучше. Но Хосок чуть не опоздал. И Юнги этим страхом в нем был до глубины души поражен. Чон отпускает его. Прислонившись спиной к стене, замолкает и просто сидит рядом. Тишина, опять тишина его квартиры. Хосок думал: слава богу, это не последнее, что Юнги услышит. Они молчат. Долго. Стыдно обоим. Свет мягко бьётся из окна. – Прости меня… – в конце концов тихо говорит Юнги, но Хосок обрывает его уже мягче: – Нет, это ты меня прости. Я не должен был кричать. Он поворачивается к нему, оглядывает его обессилевшее тело и пролегшие под глазами круги. Благодарит бога, что успел. После очередной паузы спрашивает: – И ты даже не позвонил мне? Ничего не сказал? Голова Юнги опущена, волосы закрывают лицо. – Я не хотел тебя отвлекать. – Юнги, если бы это сохранило твою жизнь, я бы приехал когда и откуда угодно. Я бы бросил все свои дела. Даже если дело не в жизни, даже если тебе бы просто было плохо и тяжело. Мин опускает голову ещё ниже, чтобы скрыть текущие по лицу слёзы. Кусает щёку изнутри в попытке успокоиться. Сжимается в и без того понурых плечах. Чудом выдавливая спокойный голос, отвечает: – Я не знал. – Ты мне дорог. – тихо говорит Хосок. – Разве не видел? Мин не отвечает. Плакать перестает, едва пару слёз намочили щёки. Они сидят вместе. И что теперь? Это так глупо… быть живым сейчас. Когда даже самые мимолетные планы, мечты и желания сгорели. Только физически он жив. Тело словно отключили от блока питания. У Юнги не было сил ни говорить, ни плакать, ни даже дышать. Он сидел, уткнувшись лицом в колени, и ему хотелось стать ничем. Хосок был рядом. И если тело Юнги легко поддавалось этой меланхолии, то его всегда было собрано и будто в боевой готовности. Мин боялся будущего. Если Хосок правда его ценит, то он не сможет убить себя. И ему придется… жить… так бесконечно долго. А ведь скоро он опять останется наедине с сегодняшним днём. Внезапно поднявшись на ноги, Хосок говорит ему: – Собирайся. Юнги непонимающе поднимает голову. – Куда? – Ко мне. – Зачем? – Теперь ты будешь жить у меня. Я как раз в отпуске. Юнги тут же протестует, ужаснувшись одной мысли быть такой обузой: – Я не хочу! – Разве я спросил, хочешь ты или нет? – отрезает Хосок. – Ты представляешь для себя опасность. – Хосок, да я ничего не сделаю, честное слово. Я клянусь! – Ну уж нет, мне хватило сегодняшнего дня. – строго и бескомпромиссно отвечает он, заставляя Юнги смириться. – Ты теперь от меня на метр не отойдешь. Так что собирайся. Он хочет встать, но тело ноет таким бессилием, что он просто не может. То ли морально, то ли впрямь физически. Даже веки держать не получается. Юнги шумно выдыхает. – Не могу. Распахнуть глаза силы находятся, когда Хосок берёт его под мышки и легко поднимает на руки. Боясь упасть, Юнги рефлекторно обхватывает руками его шею, и ногами – торс. Быть в такой позе ужасно смущает. Но Хосок, конечно, не воспринимает это так, как Юнги. – Разве тебе не тяжело? Он краснеет, когда рука Чона придерживает его под ягодицы. – Сколько ты весишь, сорок килограмм? Даже теперь Юнги закатывает глаза, но ничего не отвечает, потому что весит пятьдесят. Выходит так, что Хосок собирает в сумку необходимые на первые время вещи, пока Юнги умирает от стыда и смущения. А сколько стыда ждет впереди… Трудно описать его чувства, пока они едут к Хосоку. Степень неловкости. Мин глядит в пол, они сидят в тяжелом молчании – по крайней мере, ему так кажется. Чон только что кричал на него. Заслуженно. Юнги совсем не намеревался заставлять его так переживать. Когда они добрались, вечер уже клонился к ночи. Больше всего на свете ему хотелось спрятаться. – Мне нужно в душ. – Погоди, я возьму полотенце. Зайдя в ванную и закрыв за собой дверь, Юнги вдруг понял, что, как бы сильно он не хотел спрятаться, остаться один он хочет меньше всего. Одна мысль об этом вызывала ужас: его собственный разум загрызет его. – Хосок? – негромко позвал Мин, пока он ещё не ушёл. – Да? – послышалось из-за двери. Как об этом попросить?… Неужели после всего этого у Юнги хватит духу просить его сидеть у двери, карауля хрупкую вменяемость? Словно услышав его мысли, Хосок сказал: – Я могу остаться внутри, если хочешь. Я отвернусь. Ничего не ответив, Мин отпёр дверь. Хосок, как обещал, сел оперевшись боком о стену, спиной к нему. Немного успокоившись, Юнги скидывает с себя одежду, оставаясь полностью нагим. Избегает смотреть на себя в зеркало. Он задёргивает штору. Бежит прохладная вода, стуча каплями по ванне и покрывая тело мурашками. – Я буду помогать тебе по дому. – говорит Юнги, закрыв глаза. – И со всем. – Не сейчас. Сейчас не нужно. Вода капает с ресниц. Мин обнял себя руками. Он ненавидел свое тело до той степени, что быть нагим рядом с Хосоком ощущалось неправильно, даже если он не смотрит. Оно чужое и использованное. Давно не принадлежит ему, давно вода перестала смывать незримую грязь чужой похоти. – Я не хочу быть бесполезным. У тебя своя жизнь, свои заботы… а я буду только мешать. Даже не знаю, зачем ты меня привёл. – Ты не можешь мешать, Юнги. – серьезно отвечает Хосок. – Я позабочусь о тебе. – Неужели тебе действительно этого хочется? – Действительно. Он неслышно вздыхает. – Ты странный. Хосок не сдерживает смешка. Юнги и сам неведомым себе образом улыбается краешками губ. Помывшись, он выключает кран и становится на ковёр. Ему неловко, что Чон из-за него вынужден сидеть на полу лицом в стену. – Ты можешь не отворачиваться, эм… – он запинается. – Мы ведь оба… парни. – Хорошо. Несмотря на то, что Юнги сам это предложил, он все равно смущен до безумия. Хотя Хосок его тело вовсе не разглядывает. Ну да, ему ведь не интересны мужчины – думает Мин с толикой обиды, но одергивает себя, наспех вытираясь. Он одевается. – Будешь ужинать? – Я не смогу. На удивление, Хосок не давит. Они идут в спальню, складывают его немногочисленные вещи в шкаф. Этот бесконечно тяжелый день все не хочет закончиться. Юнги украдкой поглядывает на Хосока. Его присутствие не давит, вдруг осознает он. Рядом с ним тепло и спокойно, безопасно. Он, может, накричит или смутит до смерти, но вырвет из лап переживаний и уныния. – Если тебе что-то нужно, то не стесняйся. Чувствуй себя как дома. – Спасибо… спасибо огромное. Мне так неловко. – Прекрати, всё в порядке. Они смотрят друг на друга. Чон говорит: – Я рад, что ты всё ещё рядом. – Мин опять жалкий и смущенный от его слов. – С остальным мы справимся. Я не знаю, что толкнуло тебя на это. Не нужно говорить, если сам не хочешь. Но мы справимся. Это, наверное, та самая безраздельная забота, которая когда-то доставалась его возлюбленной. – Я не совсем уверен, что справлюсь. – Мы справимся. Бесконечно долгий день. Хосок не знал, как больно Юнги режет его же любовь, и никогда не узнает. – Спасибо… – выдавливает он очередное слово, не вмещающее его благодарность и совсем не оправдывающее стыд. – Ну, м-м… тогда мне лечь здесь? – Да. Если тебе что-то будет нужно, то позови. – А ты занят? Хосок недоуменно поднимает брови: – Нет, почему? – Может, ты бы мог полежать со мной в одной кровати часов восемь? Чон не сдерживает вымученной усмешки. – Хорошо. Тишина спальни делает атмосферу особенно интимной и совсем не подходящей друзьям. Юнги ложится первый. Хосок задергивает плотные шторы, оставляя их в темноте. Мин незаметно смотрит на его силуэт, когда тот переодевается в домашнюю одежду. Очень стройное, но крепкое, закаленное тренировками тело. Красивое, как весь Хосок. Он спешно отворачивается, и скоро вторая сторона проминается под чужим весом. Мин слышит его тихое дыхание. – Если я могу что-то для тебя сделать, то скажи. – в который раз за сегодня напоминает он. Интересно, сегодня Хосок будет утешать его чем угодно? – Обнимешь меня? – осторожно просит Юнги, и это настолько неловко, что он тут же начинает оправдываться. – В детстве, когда я спал, к моей спине прижималась кошка… это меня успокаивало. Хосок удивляется, но не отказывает: – Конечно. Пусть сюрреалистичный день закончится так же неправильно, чтобы завтра Юнги в него не верил. Повернувшись на бок лицом к стене, он чувствует, как Хосок ложится близко. Приподняв голову, Юнги позволяет себе лечь щекой на его плечо. Другая рука Хосока, не зная, куда себя деть, находит место на его талии. Легкие тут же наполняет знакомый запах. Пауза. Ему хочется ближе. Осторожно, не дыша, Юнги двигается чуть навстречу. Ещё пауза. Одной рукой обняв Мина поперек груди, Хосок жмёт его к себе вплотную. Нос утыкается в мятную макушку, а всей спиной Юнги чувствует его тепло. Хосок сильно греет его собой. Мин слушал удары его сердца. Так чудесно было ощущать, как вздымается его грудь, как он вдыхает и выдыхает. Как крепко и бережно обнимает его. Юнги закрывает глаза. Перед сном он даже думает, что, может, Хосок тоже его любит, просто они оба безмозглые идиоты. Они засыпают только лёжа так близко, что между ними и лезвия не протиснется.

***

Утром Хосок встретился со знакомым лаборантом. – Как долго это займёт? – протягивая ему герметичный пакет со шприцом, спрашивает Чон. – Посмотрим, когда я смогу этим заняться. Около недели. – отвечает ему парень чуть помладше его. Хосок передает ему свёрнутые купюры, и на этом они расстаются. Отойдя к своей припаркованной машине, он закуривает сигарету. В переулке, где они встретились, совсем не было прохожих. Стояла тяжелая облачная погода. Хосок замечает, как от нетерпения не может ровно стоять на месте. Его тянет обратно, к Юнги. Они лишь немного поговорили утром. Чон сказал ему, что эти две недели в его жизни никакого алкоголя, никаких сигарет и энергетиков не будет. И он сам позаботится о его трехразовом питании и восьмичасовом отдыхе. Он перебарщивал и нарушал границы. Сам это знал. Что контролирует, «спасает». Но не мог по-другому, потому что в голове слишком часто всплывала эта сцена – как Юнги держит в руках пистолет. Мурашки по коже каждый раз. Он был так близок к смерти. И теперь Чон так спешит обратно… ему не хочется уходить ни на секунду. Хочется быть рядом. Может, не только из иррационального желания уберечь? Он не знал. Глубоко вдохнув дым, он качает головой сам себе. Хосок с Юнги так бережен, будто с девушкой. «Будто с девушкой?» – раздраженно отвечает другой голос в голове. «У него от девушки только твои странные чувства». Так глупо. Любовь, которую он испытывал к Юнги, была сродни любви к девушке. Но выходит, что это любовь к парню. Любовь к парню? Что это вообще значит? Потушив сигарету, Хосок завёл машину и поехал обратно. Стоило ему отпереть дверь, как макушка Юнги выглянула на него из-за двери в спальню. Кажется, он ещё не выспался после вчерашнего. Волосы слегка взлохмачены, одежда помята. Мин подходит к нему. – Привет. – здоровается Юнги, потирая глаза. – Всё в порядке? – Лучше скажи, как у тебя дела. – Нормально. Я рад, что ты вернулся. Уставшие глаза с фиолетовыми кругами глядят на него. Абсолютно чёрные. У Юнги всё как угодно, только не нормально. Хосок так безумно хочет его утешить… В голове только воспоминания о том, какое его тело хрупкое и как приятно его обнимать. Чон с непонятным трепетом прижимал его к себе прошлой ночью. Мимолетом видел, какой он худощавый под безразмерной одеждой, хотелось согревать и утешать его лаской. Но это, безусловно, очень странные желания. Позже, когда Хосок готовил обед, то Юнги напросился помогать. Хотя лучше бы он отдыхал в постели. Интересно, что когда у него действительно есть такая возможность, он ею не пользуется. Его руки ловко нарезали овощи. – Я любил помогать с готовкой в детстве. – вдруг говорит Мин, не отрывая глаз от ножа. Хосок оборачивается на него. Казалось, он лишь частью себя был в реальности. Словно спал и лунатил. Чону было страшно представить, какая бездна сейчас раскрылась внутри него. – Себе ты нечасто готовил. Юнги едва улыбается. Его улыбка все такая же милая и добрая. – Другим проще готовить. Веришь, что это имеет смысл. Оставив овощи запекаться, Хосок моет руки. Юнги вяло стягивает с себя бордовый фартук. – Я уберусь, когда закончим. Чон едва сдерживает вздох, уже не зная, как с ним спорить. Бывают ли люди с таким настойчивым трудолюбием, когда есть возможность просто отдохнуть и набраться сил? – Я сам уберусь. Ты уже достаточно помог. Юнги почему-то все прятал глаза, избегая смотреть на него. – Достаточно? Я живу у тебя, вообще-то. Тогда дай мне хотя бы оплатить счета. На этот раз Хосок не сдерживает вздоха. – Я даже не знал, что ты такой настырный. Я сам всем займусь, тебе нужно всего лишь-то дать себе отдых. Сев на стул, Юнги обнимает себя руками, задумчиво глядя в сторону. Неужели он стеснялся? – Ты не понимаешь… – тянет хрипловатый голос. Он совершенно прав, и Хосок сам это знал. Иногда они понимали друг друга на глубинном уровне, но на поверхности так и не сходились, совершенно разные. И пусть. В этом есть что-то своё. Помолчав, Чон коснулся его плеча, не зная, как выразить свои чувства иначе. – Дай мне взять всё на себя. Хотя бы на первое время. Юнги поднимает на него глаза. И Хосоку даже кажется на секунду, что этот неправильный трепет они делят на двоих. – Так нельзя. – Разве ты бы не сделал для меня то же самое, Юнги? – Сделал бы. Но ты не я. Хосок молчит, а потом хлопает его по плечу, прежде чем отстраниться. – Дурак. Всё равно я буду заботиться о тебе, хочешь или нет. Юнги отводит взгляд и отворачивается. – Я знаю… Если честно, меня это пугает. И так сильно нравится. Хосок едва улыбается на это. – Разве это не причина остаться здесь, в этом мире? – Да. Если бы я знал, что ты будешь переживать, я бы никогда не позволил себе поступить так, правда. Я виноват. – Я бы не просто переживал. Я не знаю, что бы делал, если бы опоздал к тебе. А ты все не можешь понять, как ценен. И не только для меня. Почему-то одно лишь слово об этом всегда выводило Юнги на эмоции. В прошлый раз, на свой день рождения, он не сдержал слез… и сейчас Хосок видел, как сжались его плечи и опустилась вниз голова. Вдруг он признался глухим голосом: – Ты тоже мне дорог. Когда я собирался всё закончить, я думал о тебе. И уже скучал. Спина покрывается мурашками от этих слов. Нахмурившись, Хосок присаживается перед ним на корточки и обнимает, прижавшись виском к его груди. Юнги не предназначался для этого мира – не то что для страданий. Хосоку сейчас так казалось. Он не знал, как выразить те большие чувства, разрывающие его грудную клетку. Может, он бы даже обнял Юнги гораздо нежнее и неправильнее, если бы мог себе позволить. – Не нужно по мне скучать. Я рядом. Пауза. Хосок чувствует, как ладонь Юнги осторожно касается его волос, зарываясь в них. Сердце трепещет в груди, и всё тело словно бы молит о большем. Молит о его ласке, молит выпустить свою собственную ласку к нему. Но разве мужчины касаются друг друга так? Тогда почему это настолько приятно? Хосок закрывает глаза, когда Мин гладит его. Сердцебиение заходится. Он будто школьник, впервые попробовавший чужую нежность. – Спасибо тебе. – говорит Юнги, но Хосок, кажется, даже не слышит. Слов не воспринимает. Его голос сейчас такой приятный. Мурлыкающий, низковатый и мягкий. Почему Хосок раньше этого не замечал? Это всё виноваты его пальцы, ласкающие пряди? «Да что со мной такое?…»

***

Красное небо и красное озеро, которому нет конца… Чонгук стоит в нём по щиколотку. Вымокшая ткань липнет к коже. Он не знает, что забыл здесь. Так напряжен и напуган, будто за ним гналась стая голодных волков. Но не бежал и не прятался – пространство открытое, как на ладони. Когда Чонгук шагает вперёд, то водную гладь то и дело тормошат вылезающие будто из недр земли руки. Они стараются задержать, хватая за лодыжки и хлопая по ногам. Одна особенно настойчивая ладонь намертво вцепляется в него и тянет назад. Он падает, расплескивая воду во все стороны. Его парализует. Чонгук поворачивает голову… рядом с ним – Брэдли. Мертвенно бледный, с впалыми щеками и яркими кругами под глазами, иссохшими губами. Рука грубо и мерзко хватает его запястье. Чонгук хочет закричать, но не может. – Ты убил меня. – раздается его надрывный голос из затвердевших голосовых связок. – Я гнию в земле, и это всё твоя вина. Его до ужаса пугает его взгляд, решительный, опасный и неосознанный. Призрак Брэдли впивается руками в его шею. Чонгук задыхается. Мерзко до тошноты от его окоченелых мёртвых рук. В глазах темнеет. Он слышит: «Чонгук?» Дымка рассеивается. «Чонгук, просыпайся». Резко втянув носом воздух, он открывает глаза, вылезая из кошмара в спальню Тэхёна. Темно, около трёх часов ночи. Ким включает светильник, и только тогда Чон видит, как он сидит на кровати, обеспокоенно склонившись над ним. Грудь вздымается часто и рвано, его колотит и тошнит. – Приснился кошмар? – негромко спрашивает Ким. Чон закрывает глаза, пытаясь отдышаться. На шее до сих пор остался холод и тяжесть его рук. В ушах звенел его голос. Тэхён успокаивающе гладит его плечо… От этого сна Чонгук даже забыл, что ладони бывают такими нежными и мягкими. – Не трогай меня, я весь потный… – выдыхает он. От холодного пота футболка прилипла к спине. Проигнорировав, Тэхён убирает взмокшие пряди от его лица, зачесывая назад. Даже теперь Чонгук переживает, как, должно быть, некрасиво выглядит сейчас. – Я наберу тебе ванну. Он только часто кивает, ничего не говоря в ответ, но, когда Тэхён уходит, то тут же шмыгает за ним. Звук бегущей воды успокаивает разыгравшиеся нервы. Но больше всего, конечно, успокаивает Тэхён. Он сам стягивает с него одежду. Снимает футболку, бросает в стирку. – Мне снился Брэдли. – отводя глаза, признается Чонгук. – Он душил меня. Ким стягивает его пижамные штаны вместе с бельём. Мимолётно гладит обнаженную талию, ласково, без намека на похоть. – Ты думал об этом? – спрашивает Тэхён, внимательно и серьёзно заглядывая в его глаза. – Переживал? – Немного. Его теплота и забота согревают. Если бы Ким мог вернуть время вспять, он бы никогда не позволил Чонгуку узнать обо всём. Что бы он не говорил, Чон нежный и не предназначен для таких тяжелых секретов. Но ничего нельзя вернуть, и он может только быть рядом, помогая пережить это. Сам Тэхён в согласии с собой. А Чонгук терзается из-за него. Когда воды становится достаточно, Ким без предупреждения поднимает его на руки. – Я сам! – охает он, но Тэхён уже кладёт его в ванну. Садясь на колени, не может не заметить, как Чонгук глядит на него – в поиске поддержки, точно щеночек. – Плохие сны забываются. – говорит Ким, умывая его лицо. – А в реальности всё в порядке. Вместе мы переживём кошмары, наяву или нет. – Я знаю. – неожиданно уверенно отвечает Чонгук. – С тобой мне совсем не страшно. Только грустно, что тебя не может быть во снах. Тэхён улыбается ему. Намыливает мочалку и проходится по шее, плечам. Чонгук позволяет ему это. Закрывает глаза, и сам не замечает, как засыпает во второй раз. Теперь уже не видит кошмаров. Но сможет ли он принять себя, как принял Тэхён, с таким тяжёлым грехом, не знает.