9

Житье в одной квартире с Хосоком возимело на Юнги необыкновенный эффект. Как бы он не отнекивался, от заботы Хосока было не отделаться. В десять-одиннадцать вечера он бескомпромиссно укладывал его спать. Утром уже ждал завтрак с кучей овощей, потом – плотный обед, ужин и витамины на ночь. Для Юнги даже мама так не готовила, поэтому организм был шокирован. Никакого алкоголя, никаких сигарет, никаких энергетиков, даже кофе под запретом. Они вместе бросали курить – и если Хосок держался на силе воли, то у Юнги словно бы не было выбора. Нет, конечно, он мог в любой момент уйти – всё же они оба взрослые люди… Но не хотел. Умер бы за то, чтобы остаться, пригретый его строгим теплом. Была куча вещей, которые Хосок делал для Юнги в последнее время. Он в самом деле не позволял ему брать на себя какую-либо ответственность. Даже за помывку посуды надо было побороться. Отпуск и с Хосоком делал волшебные вещи. Он совсем не раздражителен и Юнги почти не отчитывает. Напротив. Чон мягок с ним в последнее время… Или он всегда был так мягок, а Мин не замечал? Идея о своей ненужности была настолько сильна, что он игнорировал очевиднейшие вещи? В любом случае, между ними стало гораздо больше тактильности. И с каждым разом руки Хосока становились нежнее. Он больше не сжимал Юнги так беспристрастно, словно какой-то инструмент. Видимо, смирился, что с парнями тоже можно быть ласковым. Были ли его чувства взаимны?… Юнги гадал днём и ночью. Ведь по ночам он всегда просил Хосока остаться, всегда пододвигался вплотную, напрашиваясь на объятия. Мин просто отбирал кусочки той любви, которая ему не принадлежала. Даже если в сердце Хосока почему-то закралась симпатия, он вряд ли даст ей разгореться. И Юнги бы стоило выстроить дистанцию, чтобы собственная влюбленность, давно перетекшая в настоящую любовь, потухла. Но он больше не мог заснуть, не будучи сжатым в его сильных руках, не чувствуя его дыхание и сердцебиение своей кожей. Не знал, что будет без него делать. Сам Хосок свои чувства только начинал обдумывать. Все же для него они вычурные и странные. И, он думал, если Юнги о них узнает, то непременно прекратит с ним какие-либо отношения. Ведь… влюбляться в парней неправильно, правда? Самое страшное, эта проблема не поддавалась решению… Он не мог взять и перестать тонуть в его глазах, не мог избавиться от мурашек от его голоса, не мог не желать его прикосновений. Не мог выбросить неправильность из себя. У Хосока никогда не возникало таких чувств к парням, он даже о таком не задумывался. В любом случае, у него была другая проблема, в которой можно себя топить. Недавно лаборант передал ему конверт. Внутри – информация о том, кому принадлежали отпечатки. Чон долго сидел в машине наедине с этим конвертом, сверля его взглядом, не решаясь открыть. Каков бы ни был результат, он требует определенных действий. Как сейчас помнил: выключил радио и наконец разорвал его. Прищурился, и внутри все замерло то ли от предвкушения, то ли от напряжения. Хосок оказался прав. Это Ким Тэхён. Тогда, не задумываясь ни секунды, он стал звонить мистеру Эйлеру, даже не обдумав, что и как скажет. Снова давил на уже приведённые когда-то доказательства: – Ким Тэхён поднимал личные дела прямо перед убийствами! Если проверить дело Брэдли Торнхилла, то с ним было бы то же самое. И он тоже подходит под его параметры! Он убивает богатых или влиятельных людей! – То, что он поднимал их дела – не улика. Это его работа. Даже если ты прав, Хосок, ничего сделать нельзя. Рука впивается в руль. – Он сам мне признался! Сам, понимаете? У меня нету записи, но я клянусь! – Я могу хоть тысячу раз тебе верить, но нужны реальные доказательства, а не рассказы и признания! На эмоциях Хосок воскликнул: – У меня есть доказательства! Он замолчал, оценивая, можно ли довериться Эйлеру. Всё же они знакомы очень давно. Но Хосок нарушил закон… Выбора не оставалось. Вздохнув, Чон рассказал о том, как на патруле незаметно стащил улику с места преступления и отправил на тест. Наступила долгая пауза. Хосок слышал, как Эйлер задумчиво вздыхает в трубку. – Ты вообще понимаешь, в чём сознаёшься? – Понимаю. Готов понести ответственность. Но другого пути нету, если тех доводов недостаточно. – Скажи ты это кому-то другому, тебя бы посадили! – Поэтому я и говорю вам. Ситуация безвыходная! Мужчина делает паузу. В конце концов выносит свое решение: – Мне нужно подумать. А до того момента не вздумай кому-нибудь ещё давать знать! – Я понимаю. Спасибо вам. На этом разговор был окончен. Что делается с его жизнью? Из-за своей отчаянной потребности в справедливости не может по-другому. Даже если закон… пока что не равен справедливости. Переживание о собственной судьбе быстро сменилось переживанием о Юнги, и Хосок поспешил домой.

***

Вечером Мин что-то рисовал в своём блокноте. На бумагу едва светил ночник, рука с карандашом бросали длинную тень. Они обнимались… Хосок полусидел на кровати, Юнги устроился боком между его ног. И словно бы только ради удобства рука Чона лежала на его плече. А сам он смотрел, как пальцы умело и легко наносят бумаге штрих за штрихом. Радостно, что у Юнги все ещё есть интерес к рисованию. Может, это даже помогает ему? – У тебя так красиво выходит. – прерывает тишину Хосок. – Ты ведь уволился из журнала? – Уволился. – отвечает Мин, оглядывая принимающие форму штрихи. – Потом попробуем найти работу, связанную с искусством. Не дело пропадать таким навыкам. Юнги вздыхает, откладывая блокнот. Хосок чувствует приятную тяжесть его тела, и ему так спокойно. Хотя все идет наперекосяк. И даже его чувства – полнейшая неурядица. – Знаешь… – негромко тянет он. – Я гораздо лучше себя чувствую в последнее время. Не могу вспомнить, чтобы я вообще когда-либо ощущал себя так. Юнги поворачивает голову к нему, глядит на него своими чёрными глазками и улыбается. Сам того не зная, заставляет Хосока потеряться в его красоте и непроглядной тьме взгляда. – Меня теперь не растопчет работа в журнале, так что не переживай. Тишина. И обоим страшно, что случайно услышатся их потаённые мысли. – И всё равно. Есть куда стремиться. – Может, ты прав. – он отворачивается и захлопывает блокнот. Взгляд скользит по его волосам – из них почти вымылся цвет. Пряди отчётливо поблескивали чёрным. – В любом случае, я ведь не могу вечно у тебя оставаться. В этом месяце я ещё заплачу за квартиру, но мне нужна работа. Да и столько сидеть без дела нельзя… Хосок всегда так думал про себя – что ему нужно постоянно быть чем-то занятым, не позволяя себе отдыха. Но Юнги? О Юнги он думал совсем по-другому. Чон бы позволил ему отдохнуть месяц-другой, заботился бы о них обоих. Да что там – ему вообще не хотелось, чтобы Мин съезжал. Хосок станет переживать. Хотя переживания – это лишь прикрытие для самого себя. Скорее, он просто нуждался в нём рядом. А когда они живут вместе, это не кажется таким навязчивым и неправильным – видеться часто. Они опять молчат. Юнги безмолвно разглядывает сжимающие блокнот ладони. – Извини, я, наверное, засиделся. – говорит он, собираясь отстраниться. – Нет. – задерживает его Хосок, сам не зная, зачем это делает. – Всё в порядке. Или ты хочешь побыть один? – А… нет. – запнувшись, отвечает Юнги, поднимая на него недоуменный взгляд. И вновь расслабляется в его руках. Обоим становится неловко. Юнги хотя бы понимает самого себя – а Хосок не понимает ни себя, ни Юнги. Вновь пауза. Они даже не делают ничего – глядят в сторону, слушая размеренное дыхание друг друга. Хосок пытается подобрать слова: – Юнги, эм… – он совсем теряется, когда Мин снова смотрит на него, выворачивая ему душу наизнанку. – Я знаю, что мы говорили только о двух неделях, но… ты можешь остаться, если хочешь. На сколько угодно. Мне спокойнее, когда ты ря… В общем, ты понял. «Мне спокойнее, когда ты рядом» – разве не странно? Почему странные слова вылетают из его рта? Разве слова – не последствия мыслей? Хосок не может понять, Юнги смущается или просто недоумевает тому, что в его голове. – Я думал, я уже заебал тебя. – чешет затылок он. Глаза по привычке закатываются, и раздражение прохладой остужает стеснение. – Почему ты постоянно так говоришь? Я ведь тысячу раз объяснял тебе. – Ну… кому понравится делить со мной один дом? У тебя своя жизнь. И личная жизнь тоже. Скоро заведешь себе новую девушку, у вас семья появится. Нам всё-таки не по семнадцать лет. – Юнги, прекрати. – Разве не так? – Какая разница? Я хочу, чтобы ты сейчас остался. Тем более, у тебя тоже появится своя девушка, и что? – почему-то об этом очень неприятно говорить. Хосок даже боялся, что Юнги на какую-то девушку будет своими глазами смотреть более проникновенно, чем на него. – Когда появится, тогда и разъедемся. – У меня не появится. – Почему это? – вздергивает бровь Хосок. Юнги откладывает от себя блокнот. Повернувшись к нему всем телом, садится на колени между его раскрытых бёдер. Они смотрят друг на друга. Ладони Юнги цепляются за ткань штанов, а выражение его лица никак не проясняет его намерения. Хосок сходит с ума, или их лица слишком близко? Почему его сердце такое ревнивое? Будто вцепилось в Юнги каждой жилкой и не собиралось никому отдавать. А сердце Юнги голодное до заботы. Боялось её, как огня, и так хотело. А если это забота Хосока… если это Хосок… как удержать его в груди? Страшно, неловко и непонятно, но нужно до безумия. Юнги сходил с ума от того, как ему нужна его любовь. Ему хотелось её, даже когда в планах было только умереть. Хосок приоткрывает губы, собираясь сказать что-то… Юнги обхватывает его лицо ладонями и отчаянно впивается в его губы своими. Тело моментально отзывается волной жара, от которой щемит в груди. Он чувствует, как Хосок резко выдыхает носом воздух. Чон не отвечает, и это заставляет Юнги опомниться так же быстро, как провалиться в наваждение. Он отстраняется, весь красный, смотрит в непонимающие глаза Хосока и пытается оправдаться, но изо рта вырываются только ругательства: – Блять, я… – Мин словно лишается языка. – Я… Прости, я… Юнги хочет встать, но Хосок не позволяет ему, хватая за плечи. Мин замирает, и совсем скоро другая рука Чона поднимается к его затылку и зарывается в волосы. Хосок тянет его на себя под талию, но ему не приходится – Юнги тут же податливо оказывается в непозволительной близости снова. Повернувшись, он держит его тело на весу, и склоняется над ним. – Почему твои губы такие мягкие? – совершенно серьезно спрашивает Хосок, когда их лица в нескольких сантиметрах друг от друга. Юнги шокированно распахивает глаза. – Что… – только и выдавливает Мин, прежде чем Хосок тянет его ещё ближе, и их губы сливаются в поцелуе. Если поцелуй Юнги был трепетным и несмелым, то губы Хосока моментально окунули его в жар. Он едва успевал отвечать, когда Хосок жадно впивался в него, исцеловывая весь рот. И хотя первые моменты Мин был скован неожиданностью, он тут же поддался возникшей между ними страсти, вжавшись носом в его щёку и отвечая ему. Бледные ладони обхватили его лицо, и Хосок прижал одну рукой к себе, чтобы только она не переставала обжигать своим холодом. Пусть эти касания впитаются в него и текут по венам. В совершенном беспамятстве Чон крепко обнимает его, теперь вжимаясь в него не только губами, но и всем телом. Какое же оно нежное и послушное, хрупкое, желанное, когда почти сидит на его коленях. Он гладит его спину, сжимает талию, и так сильно любит. Они не могут отстраниться, лаская губы друг друга. Жажда копилась так долго, и держать её внутри было так мучительно, что теперь удовлетворить её было физиологическим импульсом, которому невозможно противостоять. Никаких вопросов и дилемм, никакого отрицания. Тело и сердце всё давно решили за Хосока. Решили, что им нужен Юнги и его губы. Винить наваждение в этом бесполезно, потому что, даже насытившись, они не отстраняются. Внутри Юнги взрываются фейерверки. Он не мог и мечтать об этом. Поцелуй перетекает в медленный и более осознанный, нежный. Самозабвенно вбирая в себя его чувства, Юнги не хочет раскрывать глаз. Но этот момент все же заканчивается, когда их губы расстаются, ловя сорванное дыхание друг друга. Как объясняться друг перед другом за свои руки? Долгое, долгое молчание. – Я… – в который раз пытается что-то сказать Юнги, но Хосок его перебивает: – Нам не обязательно сегодня об этом говорить. Он облегченно выдыхает. – Да. Юнги невольно бросает взгляд на его губы и отодвигается. Каким бы чудесным ни был прошедший момент, предстоящий разговор будет тяжелым и болезненным. Это уже висит в воздухе. О чувствах Хосока Юнги совсем ничего не знал. Стараясь избежать каких-либо объяснений, Мин говорит: – Я лягу спать. И отворачивается лицом к стене. – Спокойной ночи. Я буду в гостиной. – Ты не ляжешь здесь? – Я думал… тебе нужно побыть одному. Мин оборачивается через плечо. Смотреть в его глаза, серьезные и задумчивые, до ужаса неловко. Он пытается намекнуть: – Наоборот. Ничего не ответив, Хосок ложится рядом, и Юнги кожей чувствует, как произошедшее терзает его разум. Даже несмотря на это они оказываются под одним одеялом. Чон приглашающе касается его плеча, и Юнги скомкано ложится на его грудь, как обычно. Побыстрее засыпает, чтобы не думать.

***

Утром Юнги проснулся один. Вторая половина кровати пустовала, и он не спешил подниматься. Ещё через полчаса он услышал хлопок входной двери, и сердце ухнуло вниз. Что, если Хосок попросит забыть вчерашнее? В любом случае, по-старому уже ничего не будет. Может, они всё испортили. Поэтому Юнги притворялся спящим, будто мог навсегда оттянуть сегодняшний день. Прятался в темноте закрытых глаз. Ещё через какое-то время Хосок лёг рядом. Глубоко вздохнув, укрылся одеялом, и они вместе лежали молча. Кажется, уже позднее утро – солнечный свет лениво облизывал их тела сквозь щель в занавеске. – Я знаю, что ты не спишь. – прерывает тишину Хосок. Он молчит, отвёрнутый к стене. – Юнги. – Что? – Не игнорируй меня. Мин невольно сжимается в плечах, сминая край одеяла рукой. Не находится, что ответить. Хосок приподнимается, склонившись над ним. – Юнги, мы можем сделать вид, будто ничего не было. Больно. – Это то, чего тебе хочется? – Нет. – тут же отвечает Хосок. Юнги переворачивается на спину и открывает глаза. Мягкие каштановые пряди чуть-чуть подсвечивают лучи солнца. Он так красив, что трудно. Его красота обманывает. Карие глаза глядят слишком мягко, очаровывают, путают мысли. А его губы? Юнги целовал их. Хосок серьёзен и, судя по всему, не собирается оставлять в воздухе недомолвок. Их много между ними – «друзьями». Юнги садится. Ему хочется и убежать от Хосока, и спрятаться в нём же. Убежать от его чувств, которые могут ранить, к его заботе и нежности. Если он смог уберечь от смерти, то почему не может уберечь от себя? Мин не знает, настолько честным должен быть. Неужели у них что-то выйдет? Спрашивает: – Ты хотел этого? – Было похоже, что не хотел? – Хосок отворачивается, словно злясь на самого себя. – Я… у меня никогда такого не было с мужчинами. – Поцелуев? – Ладно ещё поцелуев… – Чон запинается. – Нет, конечно, я не целовал других мужчин. Но я про другое. Взгляды сталкиваются. – Понимаешь? – Нет… – отвечает Юнги. Чон делает глубокий вдох, словно собираясь с мыслями. Пальцы нервно стучат по одеялу. Впервые Мин видит его таким. – Послушай, я… это, наверное, странно, и неправильно, и всё такое. Я не хочу, чтобы… в общем, только скажи, и мы обо всём забудем, я буду держать себя в руках. Юнги только глубже в недоумении. – Я зачем это всё говорю… – подводит Хосок. – Юнги. Я люблю тебя. Сердце удивленно замирает в груди, пока Мин слушает, как он пытается изъясниться: – Не как друга. Как… как девушку… или, правильнее сказать, как парня… Он замолкает, сталкиваясь со взглядом Юнги. Кажется, румянец обжёг бледные щёки. А внутри творился какой-то хаос. С одной стороны, нужно прояснить их отношения – а с другой, сердце прямо сейчас требовало забрать то, что по праву принадлежит ему. Его любовь. Прямо сейчас закрепить её поцелуем. Ведь Юнги жаждал её так долго и так отчаянно. – Ты бы хотел быть вместе со мной? – с осторожным трепетом спрашивает Мин. – Мне всё равно, что мы оба мужчины. – Хотел бы. – удивлённо отвечает Хосок. – Я думал… Я для тебя друг. – Я люблю тебя. – на одном дыхании признается Юнги. – Давно, если честно. Ещё когда мы только познакомились, я изрисовал несколько страниц блокнота твоим лицом. Странно, правда? Оно не выходило у меня из головы. Брови удивленно ползут вверх в ответ. – Это… – Чон садится рядом, почти вплотную прижавшись своим плечом к его. – Это не странно. Мне тоже кажется, ты очень красивый. Хотя обычно я не оценивал парней внешне. Юнги не сдерживает усмешки. Он говорил немного о другом, но разве это важно? Зато он узнал, что красивый. Его близость успокаивающее греет плечо, пока между ними наступает пауза. Есть вещь, которую Юнги все же нужно рассказать. Но он мнётся, не зная, как выкашлять этот шип внутри. Несмело начинает: – Хосок, извини, что я в такой момент говорю, но… – глаза смотрят куда угодно, кроме как на него. – Я не знаю, смогу ли заниматься сексом. Странно, но Хосок только после этих слов вспоминает, что пары мужчин тоже занимаются любовью. Он не особенно задумывался и об их отношениях – это всё пока тёмный лес, вокруг которого не обернуть головы. О Юнги он в таком ключе не думал. Кажется, он нервничал. Ему вспомнилось, что Мин в отношениях очень давно не был. Хосок спросил: – Ты чем-то болен? – Господи, нет. Если только на голову. – он запрокидывает шею и вздыхает, собираясь с мыслями. Хосок не торопит его. В конце концов Мин признаётся: – На самом деле, меня изнасиловали шесть лет назад… с тех пор мне трудно с этой темой. Чон тут же меняется в лице. Тишина сгущается, переставая быть лёгкой – теперь она вполне осязаемая. Есть ли правильное слово? Не дожидаясь его ответа, Юнги поворачивается к нему и смотрит измученными глазами из-под ресниц просяще и доверчиво, точно щенок: – Хосок, можно я расскажу тебе об этом? Никто, кроме тебя, не знает. Я никогда в жизни не говорил никому… – Конечно можно, Юнги. Я тебя внимательно слушаю. Мин сжимался, наверное, от нервозности, превращаясь в совсем малюсенький беззащитный комок. Точно ежик без иголок. Он смотрел на свои протянутые ноги, прижимаясь своим плечом к плечу Хосока сбоку. – Это неприятно слушать. Но ты ведь полицейский, так что, надеюсь, слышал похуже. – Чон хотел успокоить его, но решил не перебивать. – Я был ещё юным, двадцать или двадцать один. Постоянно об этом вспоминаю, если честно, хотя это было так давно. Снится мне. Может, я не должен к этому так серьезно относится… Короче, я тогда постоянно был на вечеринках, всегда с друзьями. Мы выпивали, курили и всё такое. У нас в компании был один парень постарше меня лет на семь. Приятный, весёлый, харизматичный. Мы быстро нашли общий язык. Он ещё был из какой-то богатой семьи и всё такое. В общем, он всем нравился. Я искренне считал, что мы друзья. Слова выходили тяжело, но быстро и помногу, точно снежная лавина, царапающая кусками льда его горло. Однако здесь Юнги всё равно запнулся. Ничего не говоря, Хосок приобнял его рукой, погладил плечо ладонью, прижав поближе к своему. Может, это лучше слов. Лишь часть его нежности – он бы хотел спрятать Юнги от всего мира в объятиях. – Спасибо. – негромко сказал Мин. – В общем, один раз на вечеринке в его доме мы выпивали вместе. Было огромная кучу народу. Мы закрылись в его спальне и болтали, сидели на кровати. Я уже был немного пьян. Он что-то говорит мне про шум. Что рад быть здесь со мной, а не там. И касается меня, моего колена. Я не обратил внимания. Но он стал навязчивым. Голос Юнги потерял какую-либо эмоциональность. Он бросал короткие предложения, будто рвал бумагу: – Он схватил мои запястья. Навалился всем телом. Говорил вещи… Я просил прекратить. И пытался скинуть его с себя. Но потом, когда он стал стягивать с меня одежду, мне стало так… я не могу описать… меня парализовало… Я не мог ничего сделать, просто не мог, понимаешь? Я не мог даже раскрыть рта. Это было так давно, и… иногда мне страшно, что я на самом деле мог, но не хотел… он говорил мне это. Может, он был прав, я не знаю. Юнги ещё больше сжимается. Прячет ладони между сжатых колен, и как будто хочет раствориться вовсе. И только Хосок не дает ему – ведь он не может просто так исчезнуть, будучи так крепко прижатым к себе. Хотя в груди кипят слова, Чон не говорит их. Юнги сейчас глубоко в себе и своих воспоминаниях. – Если честно, то мне было страшно. Когда… – он обнимает себя руками, точно вновь оказываясь в той постели. – Я не могу этого произнести... Больно было. Мерзко. Потом я один лежал голый на этой кровати, и я был такой грязный. Хотелось кожу содрать и постирать. Это ощущение мочалкой не оттиралось, даже в кровь, и до сих пор не оттирается. Я смотрю на себя в зеркало, и мне так мерзко, потому что я вижу на своем теле следы его похоти. По-идиотски, да? Но я вспоминаю, что его животное желание сделало со мной. Оно впиталось в меня. Хосок не выдерживает: – Его грязь остаётся в нём. Она не твоя, Юнги, и ты её не можешь перенять. – Наверное. – только и отвечает он. Словно выходя из транса, Юнги теперь глядит на него. Так, что у Хосока разрывается сердце на маленькие кусочки от бесконечной нежности к нему и невозможности защитить от того, что уже произошло. – Я с тех пор не могу вообще… никак… у меня даже «сессий любви к себе» не было. Понимаешь? – Конечно ты не можешь после такого ужаса. – заглядывая в его глаза, говорит Хосок. Юнги выглядит так уязвимо и ловит каждое слово. – Конечно, он не отпускает. – Я не знаю… через это проходит много людей, много женщин. И все же живут как-то. А я… Не дав ему договорить, Чон обнимает его. Едва почувствовав его руки на своей спине, Юнги первый жмётся к нему, обвив руками шею. Теперь Хосок не сдерживает свои чувства, и объятия выходят такими крепкими и ласковыми, что даже самые страшные переживания стираются в пыль. Щекой Хосок прижимается к его макушке, и Мин закрывает глаза. – Пожалуйста, скажи мне, что он в тюрьме. – негромко говорит Чон, и в его голосе подтоном отчётливо звучит глубокое сочувствие. – Я не знаю. Не видел его очень давно. – вымученно отвечает Юнги. – Если нет, то я… – Нет! – неожиданно резко перебивает его Мин, отстраняясь, чтобы посмотреть на него. Он выглядит испуганным. – Обещай мне, что ты не будешь ничего с этим делать! Отчего-то бледные ладони сжимают в руках его футболку мертвой хваткой. Хосок тут же отступает: – Хорошо, я не буду. Я обещаю. – сердце истекает кровью от того, какая уязвимость блестит в чёрных глазах Юнги. Но, если честно, Хосок сам не знает, правдивое ли обещание только что дал. – Как его звали? Мин вздергивает бровь. – Ты серьезно думаешь, что я теперь скажу тебе его имя? – Я ведь пообещал тебе. После паузы он всё же отвечает: – Брэдли. – Торнхилл? – зачем-то спрашивает Хосок. – Да. – без сомнений отвечает Юнги. Хосок меняется в лице. Перед глазами тут же всплывает мертвец со шприцом в руке, обескровленными губами и прилипшими ко лбу волосами. Бледная тень когда-то красивого мужчины в дорогих одеждах. Это что же получается… Тэхён убил того самого человека, кто изнасиловал Юнги? То есть, сделал то же самое, что Хосок сам бы без раздумий сделал, попадись Брэдли при жизни ему на глаза? – Ты уверен? – на всякий случай интересуется Хосок. – Абсолютно. Ты что, знаешь его? – Нет. – отвечает он, заставив Юнги недоверчиво вздернуть бровь. Хосок не знал, стоит ли ему рассказать. – Юнги, на самом деле, он мёртв. Я лично видел его труп на патруле. – Серьёзно? – Да. Он… умер от передозировки. Точно сказать, что чувствовал Юнги, нельзя. Посмотрев перед собой какое-то время, он качает головой и жмётся обратно к Хосоку, уткнувшись носом в его шею. Поверхностью ладоней Чон чувствует, как немного расслабляется его тело. Теплота, возникшая сейчас между их телами, селится в сердце Юнги. Его сочувствие и бережливость – тоже. – Спасибо, что выслушал меня. – переводит тему он. – Гораздо легче, если кто-то ещё об этом знает, оказывается. – Спасибо, что доверяешь мне. Никогда не замалчивай, ладно? Рассказывай мне все. Знаю, что это уже годами не проходит, но… вместе мы справимся. Мы уже со стольким справились, Юнги. – Я буду. – отвечает Мин. Они сидят так какое-то время. Хосок счастлив осознавать, что им не нужно больше отстраняться в страхе, что объятия слишком долгие или слишком нежные. Потому что ему хочется поддержать Юнги хотя бы так. Он не может спасти его от прошлого. Но может позволить забыть о нём в своей любви и заботе. Любовь к парню. Такое странное, и такое сильное чувство. – Как тебя, такого маленького, можно обижать? Юнги немного веселеет. Чон шеей чувствует, как он выдыхает, когда усмехается. – Вообще-то я тридцатилетний мужчина. – Я в курсе. Хосоку казалось, ему придется так долго свыкаться со своей нежностью к нему… но сейчас она естественная и необходимая. Труднее было её сдерживать, чем наконец принять. – Никому больше не позволю. – тихо, но твёрдо обещает ему Чон. Мину это нравится. Он закрывает глаза, нежится в его объятиях и в чувстве принятия. Его воспоминание казалось более изощренным до того, как он поделился. Теперь Хосок тоже знает. Да и вообще… Хосок любит его. Это уже лечит.

***

Чтобы всё уложить в голове, Чону бы понадобилась пачка сигарет. Но он бросал. Смешно выступать за то, против чего боролся. Он дурак и идиот. Как это чужие люди – то всё решает закон, и никто не имеет право на самосуд. А как это близкий ему человек… Хосок, кажется, понял всю философию Тэхёна. Все ещё осуждал за прошлые убийства, но точно не за это. И именно потому права осуждать у него не было. Тэхён ещё милосерден… Изнасилование – это одно из огромных осколков в сердце Юнги, которые чуть не убили его. Поэтому слава богу, что Брэдли мёртв. Попадись он живой Хосоку в руки, Чона бы самого посадили. Жестокость была бы изощренной – совсем не тот метод, который применял Тэхён. И вроде бы в руках все шансы наказать его. Но Хосок на себя в зеркало смотреть не сможет, посадив убийцу того ублюдка. Правильнее быть беспристрастным и смотреть на все с холодной головой. Но какая разница до правильного и неправильного, когда это твои близкие? А все пострадавшие от других жертв Тэхёна – тоже чьи-то близкие. Такая простая мысль, которую Хосок игнорировал. Думал: эмоции эмоциями, а закон есть закон. И что теперь? Что теперь… Следующим утром Тэхён был задержан полицией. Только открыв входную дверь, услышал: задержан по подозрениям в четырёх убийствах. Сохранив непроницаемое выражение лица, протянул, не сопротивляясь, для наручников запястья.