Глава 5

Тело привычно щипала мыльная вода. Едкая щёлочь раздирала множественные увечья, словно просачиваясь через кровь, и даже во рту ощущался запах «пена для ванн с ванилью». Насколько бы горячая вода ни набиралась в старую ванну — кожа никогда не чувствовала тепло. Густые пузыри противно липли к плоти, растекались по длинным каштановым волосам.

Очередная выкуренная сигарета уже летела в раковину. Серый табачный чад заполнил узкое пространство настолько, что было трудно что-либо там рассмотреть. Парень низко прочистил горло, отодвигая бледно-зелёную шторку. Грубые пальцы нащупали в полутьме жестяную банку Холстена и на ощупь вскрыли её. Бледно-жёлтая струйка полилась по запястью, слегка пшикнув.

— Бля, просрочена что ли, — глухо пробурчал Вова себе под нос.

На вкус кисло-гниловатое. Внутри недовольно бурчало. Шевеление органа чувствовалось через тонкую упругую кожу особенно чётко. Отводя глаза, парень начал постукивать почти серыми ногтевыми пластинами по стенке жестяного сосуда. Костлявая рука крепко сжала её, поднося к сухим тонким губам. Глоток за глотком пиво небрежно вливалось внутрь, будто вкачиваемое насосом. Оно шипело в горле, а ноющий желудок начал непривычно растягиваться.

Вынув пробку из слива, парень поднялся, придерживаясь за бортик. Отяжелевшая голова гудела. Перешагнув через край ванной, Вова схватил старое полотенце с батареи и стёр влагу с узорчатого зеркала напротив. В отражении стоял костлявый, обтянутый кожей подросток, хотя назвать его так было трудно. Это было скорее бесполое существо, которого смерть держит одной рукой. Узкие плечи, в которых ясно просматривались суставы и ключицы, ноги, между которыми зиял огромный просвет, и предплечья, обтянутые сморщенной плотью, усеянные ярко-алыми полосками. Живот выглядел огромным, вздутым до ужасающего размера. По ощущениям, в нём разрослась опухоль, которая давила, будучи неестественной. Этот облик казался настолько омерзительным, что ладони хотели вырезать его из зеркала.

В груди загорелось. Ударив кулаком по запотевшему стеклу, парень бросился к белой керамической раковине, сгорбившись над ней. Пальцы, просунутые в рот, упёрлись в глотку. Растянутый желудок в мгновение сжался, выпуская ярко-жёлтую, смешанную с желчью слизь. Она жгла кровящие дёсны, выливаясь изо рта. Массы выпитого пива покидали его нутро. К лицу прилила кровь, сосуды в глазах распирало давлением. Рваная судорога свела внутренности, склоняя всё ниже, до тех пор, пока вместо рвоты в слив не полилась струя густой слюны.

Отпрянув от прохладного фаянса, парень сполз по стене, опершись спиной на холодный кафель. Мутный взгляд нащупал новую упаковку эластичного бинта. Вскрыв целлофан, он начал разматывать повязку. Непослушные пальцы торопливо наматывали на относительно свежие порезы лоскуты медицинской ткани. Они неприятно, но надёжно окутывали длинные предплечья. Поморщившись, Вова затянул узел.

С трудом натянув на ослабевшее туловище одежду, он вытянул из пачки новую сигарету и зажёг её. Едкий дым проник внутрь. Это было единственное, что не имело веса, но забивало лёгкие, вися густым комом. Тягучее ощущение ударило в голову, лишив его всякой надобности думать о чём-либо. Глаза закрылись, оставляя лишь чувства. Как чад окутывает теплом его плечи, как ровный вдох впитывает запах в лёгкие, заполняя давящей смолой, будто что-то живое поселилось внутри.

Резкий звон ключей выдернул его из прострации. Вскочив, парень припал к двери, вслушиваясь. Грузные шаги он слышал даже из коридора. Затаив дыхание, Вова приложил пальцы к потерявшим краску губам. Снаружи послышался низкий кашель.

— Котов Владимир, — ледяной голос заставил сердце сжаться. — Не притворяйся, я знаю, что ты там. Выйди.

Вова вздрогнул от звука своего полного имени. Знакомая до боли речь повергла в оцепенение. Раскрытые веки опустились, и тонкая рука повернула ручку до щелчка. Над ним нависала высокая фигура взрослого мужчины в строгом костюме. Серая сатиновая рубашка была заправлена в велюровые чёрные брюки, идеально сидящие на его сухой фигуре. Вова видел перед собой лишь его силуэт, глаза, как ни силил себя, он поднять не мог.

— Вы сказали, что уедете на неделю, — произнёс парень скорее себе под нос, нежели ему.

— Тебе ли решать, когда и где мне быть? Или теперь каждый мой шаг нуждается в твоём одобрении?

— Нет, дядя.

— Почему ты не в школе? — глубокий голос стал ещё ниже.

Вова молчал, сжав кулаки. Их била крупная дрожь. Сигарета, зажатая в кулаке, казалась, сотрётся сейчас в пыль. Свистящий выдох дяди монотонно сверлил ему затылок.

— Я задал вопрос. Или я должен повторить? Что это. — Ледяной тон на миг затих, а слегка сморщенная рука указала на разбросанные бинты, банки из-под пива и сигареты.

— Я не знаю, — голос подростка надломился.

— То есть кто-то пропивает мои деньги, а ты не знаешь. — С ледяной усмешкой произнёс дядя. — То есть те средства, которые я выделил тебе на жизнь и учёбу, ты пропиваешь!

Голос его повысился до крика. Внутри всё будто замерло.

— Где ты был, пока должны были быть занятия по музыке?! — Пронёсся его крик сквозь звенящую тишину. — Ты не приходил на занятия по математике целый месяц, а вместо них пропивал мои деньги! Дрянь такая!

— Кто сказал, что я хочу этой хуйнёй заниматься! — сквозь зубы прорычал Вова.

— Как ты со мной разговариваешь!

Мёртвую хватку парень ощутил на своём запястье, но было поздно: его с силой швырнули в стену, как куклу. В холодных движениях взрослого не было никакой слепой ярости. Он медленно начал расстёгивать серебристую пряжку кожаного ремня. Язычок блеснул перед тем, как ремнём взмахнули. Аристократичные, но точные движения не показывали ни единой эмоции, кроме парализующего равнодушия. В них не было ни капли сострадания.

Вова сжал челюсти, страх ударил под дых. В карих глазах цвета ржавчины полыхнула злость. Дёрнувшись, он рванул к огромной цвета угля входной двери. Впопыхах длинные пальцы пытались нащупать ключ, на сморщенном лбу выступила испарина. Увесистая рука вывернула его собственную, прижав к спине.

— Пустите! Больно, блять! — орал он, намертво вжатый в дверь.

— Замолчи. Куда собрался? — произнёс холодный баритон ему в затылок.

Брыкаясь, Вова выворачивал руку, сжатую в тисках. Частый горячий выдох вырывался изо рта. Воздух вмиг рассёк свист поднятого над головой ремня. Парень зажмурил веки, но уже через секунду резкий шлепок словно обжёг хребет. Его окутала волна тошнотной дрожи, сжавшей мышцы. Слюна комом вылилась с губ. Жгучие удары продолжались, размозжая сжатое от жжения место между лопатками. Шаткие колени подкосились под натиском. Глухой вздох вновь прорвался через сжатую челюсть.

— Хватит! Я понял! Я ВСЁ ПОНЯЛ, ПЕРЕСТАНЬТЕ! — его же крик словно оглушал, но для дяди он звучал тише шёпота.

В ответ ничего не последовало. Изведённую тушу отпустили, бросив на пол. Вова с трудом опёрся на локти, но увесистый пинок в грудь вновь повалил его на плитку, ударив затылком. Тяжёлые толчки в рёбра отдавались пронзающим шоком, в животе с каждой секундой нарастала тошнота. Потеряв счёт, подросток скорчился в углу, отхаркивая кровь под мерный ритм побоев.

Когда они стихли, во взгляде стояла мутная пелена. Он лежал на холодном полу, слушая, как затихает звон в ушах. Кровь из носа медленно капала на плитку, собираясь в маленькую лужицу.

— Извиняйся, — произнёс тихий, но чёткий тон сверху.

— П… Простите…

Его голос звучал омерзительно и жалко, как у побитой собаки. Кости ломило так, что они трещали от малейшего движения, а на коже ощущалась резь. По подбородку снова потекла алая струйка.

— Вставай. После занятий я тебя заберу. Не смей задерживаться. — Звук шагов в коридоре затих, когда дядя покинул прихожую, хлопнув дверью.

Вова медленно, с трудом поднялся с пола. Комната, в которой он остался, дышала холодом и запахом старой мебели. Тёмное помещение, увешанное картинами Ренессанса в рамах с облупившейся позолотой, под которой проглядывал дешёвый гипс, пребывало в абсолютном безмолвии. Молочного цвета монотонные обои с рисунком из роз словно насквозь пропитались этим льдом и затхлой старостью. Лавандовые занавески на кухне повторяли этот узор почти с точностью, только вокруг цветов находились вышитые листья. Прямоугольный дубовый стол и стулья выглядели хоть и красиво, но абсолютно отталкивающе и приторно. В углу коридора стояла деревянная табуретка с нотными листами: взгляд Вовы с отвращением обошёл её стороной. Большая квартира выглядела опустелой хоть с дядей, хоть без него. В этом относительно богатом помещении подросток чувствовал себя нищим.

По бумагам, лежащим внутри узорчатой тумбочки в кабинете, квартира принадлежала покойной А. Е. Котовой, а после смерти перешла дяде. Вытерев следы побоев с губ, парень с трудом доковылял до своей комнаты, опираясь о стену. Она мало чем отличалась от остального дома: те же узорчатые стены, железная кровать на тонких ножках, аккуратно занавешенное белыми шторами окно, деревянный письменный стол, покрытый толстым слоем пыли и шестиструнная гитара около большого чёрного шкафа.

Парень подошёл к шкафу и ослабевшей рукой открыл дверцу. Дверца со скрипом подчинилась, демонстрируя содержимое: однотонные рубашки, брюки и галстуки. Открыв соседнее отделение с нижним бельём (оно не так часто подвергалось ежедневной проверке), он нащупал под залежами чёрных носков новую пачку сигарет. Спрятав её в гульфик трусов, Вова огляделся. Бесшумно натянув штаны, он скорчился от рези при движении. Рубашка следом медленно скрыла его иссечённые предплечья под слоем бинтов. Медленным шагом он доковылял до овального зеркала напротив, осматривая свой внешний вид. Бледное осунувшееся лицо относительно целое, помимо фиолетового синяка на щеке. Он уже не болел так, как три дня назад, но воспоминания о нём саднили душу тошнотным чувством унижения и страха. Причёска из прямых каштановых волос, ровной линией отстриженных по подбородок, скрывала собой полувыбритую голову в нижней её части. Густые брови пребывали в постоянном напряжении, из-за чего между ними залегла небольшая тень.

Взяв лёгкий рюкзак в руки, парень в спешке покинул пределы квартиры. На улице стоял холод: увядающую траву покрывал иней, низкие серые дома казались ещё более мрачными и опустелыми. Вдыхая промозглый морозный воздух, он, шатаясь, направлялся к остановке. Картинка перед глазами ещё мутнела, а голова кружилась. Доковыляв до дороги, парень оперся о железный столб. Ладони щипало, а костяшки уже покраснели. Из горла коротким вздохом вырвался густой клубок пара, мгновенно растворившись в пространстве.

Автобус не заставил себя долго ждать. Передав за проезд горстку монет, Вова отправился в конец. Опускаясь на кожаное потёртое сидение, парень почувствовал, как его пробирает жар и тошнота. По груди расползается вязкое ощущение, но пришлось взять волю в кулак: ехать долго.

Мучительная дорога в полчаса тянулась, казалось, целый день. Густые ресницы будто склеивало, а от месива запахов дурнота только усилилась. Мимо проносилась вонь от безвкусного одеколона, пота, бензина и сырости. Автобус тарахтел при каждой остановке, а динамик тошнотворным женским голосом объявлял об остановках.

Выходя из этой железной коробки, набитой пассажирами, столпившимися как селёдки в бочку, Вова почувствовал минутное облегчение. В районе школы атмосфера была совсем другой, более грязной, обшарпанной, но не такой удушающей и одинокой. Вблизи показался знакомый замызганный подъезд. Нажав кнопку домофона, он, нервно потирая костяшки, ждал ответа.

— Выйдешь?.. — пробурчал Вова в металлический динамик.

— Подожди, сейчас… — послышалась нечёткая сонная Сашина речь. — Ты успел поесть?

— Да.

— Вов, я же слышу, что нет… Возьму с собой, если голодный будешь, поешь.

Вова повторно нажал, чтобы сбросить домофон. Его высокая тощая фигура билась от холода. Засунув руку в штаны, он достал спрятанную пачку и чиркнул колёсиком зажигалки. Огонёк вспыхнул, опаляя палку с табаком. Вскоре из-за красной потёртой двери вышел Саша.

— Вынь ты курево своё изо рта уже, — его уставший возглас пронёсся через звенящую тишину. — Прекращай, от тебя перегаром несёт.

Вова бросил полный отвращения взгляд на то, как он отмахивается от дыма. Неожиданно в его костлявую руку вложили большое яблоко и пакет слегка зачерствелых баранок.

— Чё это? — буркнул он с пренебрежением.

— Ешь давай, а то рухнешь того и гляди. — В лазурно-голубых глазах блеснула грусть. — Хоть немного. Пожалуйста.

Они направились дворами к школе. Коричнево-белое облезлое здание уже виднелось вблизи. Погнутые прутья чёрного забора вели к небольшой калитке, если её так можно было назвать, а точнее, это был прогал в ограждении. Кусая баранку, подросток чувствовал, как брюхо вновь наполняется непривычным грузом, как старый набитый мешок. Сжав его рукой через одежду, парень поморщился, откусил последний кусок, а остальное убрал внутрь помятого рюкзака.

Преодолев школьный вход, ребята поднялись по обшарпанной лестнице с кривыми ступенями, в которых проглядывал застывший цемент, перемешанный с камнями. В забитом классе в глаза мгновенно бросилась собственная парта, на которой почему-то лежал чужой рюкзак. Нахмурив брови, парень обратился к Саше.

— Моё место заняли.

К ним в мгновение подбежал Коля, слегка спотыкаясь о чужие вещи, валяющиеся в проходе.

— Вов, а у нас новенький… Он занял твоё место…

— Почему именно моё? — холодно пробурчал Вова, на что Коля поджал губы.

— Оно было свободно…

— А кто припёрся-то?

— А, мальчик… Как его… Женя Чуишев, вроде.

Пот мгновенно проступил по всей поверхности кожи. Взмокшие пальцы задёргались, а сердце надрывно заколотилось внутри, стуча о рёбра. Частые вздохи кружили голову, будто разрывая грудную клетку изнутри. Ватные ноги ослабели. Трясущиеся руки прильнули ко лбу.

— Вов… Что с тобой? — Сашина рука легла ему на плечо.

— Отвали!

Грубо отдёрнув руку, он бросился в коридор. Впиваясь пальцами в колени, Вова пытался отдышаться. Подняв глаза, парень вздрогнул, застыв в ступоре.

— Не ожидал меня увидеть? Ты почти не изменился, Владимир. — прозвенел в ушах дребезжащий голос.

В него впился взгляд полузакрытых серых, как два стекла, глаз. Ухмылка, исказившая чужое лицо, выглядела как оскал ровных, будто начерченных по линейке зубов. Под ложечкой засосало. Вова не мог произнести ни слова, его будто окатили ведром ледяной воды. Женя заправил за ухо слегка отросшую ниже бровей чёлку русых волос и прильнул к ослабевшему, дрожащему телу Вовы. Чужие губы были настолько близко к его уху, что каждый волосок встал дыбом, а кожу на шее обсыпало колючими мурашками.

— Ты думал, такой мусор, как ты, может иметь что-то? Мне жаль, что ты до сих пор не избавил своего дядю от такой ноши. Кормить, одевать такую тупицу, у которой нет ничего своего. Забавно, да? Я предупреждал, чтобы ты никогда не перечил мне. Завёл друзей, да?

Вова сгорбился под весом собственного тела, ноги того и гляди могли уронить его. Женя разразился пронзительным хохотом, окутавшим весь коридор. Зрачки задёргались, сужаясь до точки.

— Боишься? Я сказал тебе зарыться и не отсвечивать! Кто дал тебе право смотреть на меня? Кто дал тебе право прийти сюда? — крепкая рука схватила Вову за грудки. — Ты — моя шавка. Ты понял это? Или мне повторить всё то, чему я тебя учил?

Челюсть дрожала, а по щеке катились капли горячего пота. Он сделал медленный кивок в ответ, и кулак Жени разжался. Шаги стихли не сразу. Вова слышал их, пока чужая фигура не скрылась из виду.

                           ***

Все уроки Вова не поднимал лба от парты. Пустое, будто гниющее чувство расползалось по венам, циркулируя по телу и ослабляя его всё больше. После уроков его заберёт дядя. Гнёт его надзора сдавил горло, отдаваясь резью в глазах. Шум вокруг, оживлённые разговоры учеников проносились мимо него. Это была не его жизнь. Чужая.

Когда прозвенел последний звонок с шестого урока, парень поднялся со скрипучего стула. Уголки губ дёргались, непроизвольно опускаясь вниз. Веки больно резало: за это время они опухли и покраснели. Челюсть вновь сжалась до боли в зубах, а брови опустились вниз, не давая волю эмоциям.

— Вов, у тебя всё в порядке? Ты какой-то… Белый. На тебе лица нет… — произнёс Коля, когда они все втроём спускались на первый этаж.

— Отвали! — взревел он.

Сердитая речь еле держала свою маску, но голос надломился, понижаясь до сдавленного шёпота, похожего на скулёж. Пелена слёз наплыла на глаза, её было трудно удержать, чтобы она не разлилась крупными каплями по сдавленному спазмом лицу.

— Ты ничего обо мне не знаешь! Что, внимания не хватает?! Или почему тогда липнешь ко мне! Хотел покрасоваться, какой ты хороший?! Но меня этой хуйнёй не впечатлить, ебало своё завали уже, бесишь! Кто тебя просил лезть, кто тебя вечно просит спрашивать?! Отвали, я сказал, ясно тебе, отвали! — орал он в лицо Коле.

— Вова… — Саша осёкся.

Развернувшись спиной, Вова быстрыми шагами метнулся к выходу. Муть в глазах становилась всё гуще, настолько, что видно не было совсем ничего. Вытирая её рукавом рубашки, парень переступил порог здания школы. Поблизости уже виднелась высокая фигура дяди в строгом костюме, стоящая около калитки. Лицо вмиг потеряло то разрывающееся от эмоций выражение, что было минуты назад, оставляя лишь пустую, не отражающую ничего безысходность.