Кабинет

Кабинет Князёва находился на третьем этаже, в конце длинного коридора, где даже днём горел свет - окна выходили во двор, и солнце туда почти не заглядывало. Ярцев шёл один. Дежурную бригаду он отпустил ещё утром, сказал, что хочет осмотреться сам, без суеты. Начальство не возражало - возможно, потому, что не воспринимало его всерьёз, а возможно, потому, что надеялось: Ярцев быстро поймёт, что копать некуда, и закроет дело.

На двери висела полоска бумаги с печатью. Ярцев снял её, сложил вдвое и убрал в карман. Ключ повернулся в замке легко, без скрипа.

Кабинет был светлым, несмотря на серое утро за окном. Высокие шкафы вдоль стен, книги - ровными рядами, корешок к корешку. На столе - ни пылинки, бумаги сложены в аккуратные стопки, ручки в стакане, блокнот закрыт. Стул придвинут к столу. Всё на своих местах.

Ярцев остановился на пороге и просто смотрел.

Слишком аккуратно. Так не бывает после смерти - ни после самоубийства, ни после убийства. После смерти всегда остаётся беспорядок: сдвинутый стул, забытая чашка, что-то, что человек держал в руках в последнюю минуту. А здесь было так, будто кабинет прибрали. Не убрали, а именно прибрали - быстро, точно, зная, что и куда положить.

Ярцев прошёл к столу, провёл пальцем по поверхности. Чисто. Он открыл ящики - один за другим. В верхнем - блокнот, календарь, несколько писем вскрытых, но ровно сложенных. Во втором - папки с пометками, все подписаны одной рукой, почерк ровный, старательный. В третьем - ничего, пусто.

Он вернулся к двери и ещё раз оглядел кабинет. Взгляд зацепился за сейф в углу - тяжёлый, серый, встроенный в стену за шкафом. Ярцев подошёл, присел на корточки. Замок был цел, но не заперт. Не взломан - открыт. Аккуратно, без царапин, будто ключом или зная код.

Он потянул дверцу. Внутри - пусто, если не считать двух папок, лежавших на дне. Ярцев взял верхнюю, открыл. Внутри - несколько листов с выкладками, цифрами, но без имён и подписей. Такое чувство, что это остатки - то, что не успели или не сочли нужным забрать.

Он положил папку обратно и закрыл сейф.

Потом обернулся к шкафу. Тот стоял вплотную к стене, но за ним угадывалась ещё одна дверь - неприметная, выкрашенная в тот же цвет, что и стена. Ярцев отодвинул шкаф. Тот поддался неожиданно легко, будто его уже отодвигали. Дверь была не заперта. Он толкнул её и шагнул в проём.

За дверью оказался архив - узкая комната со стеллажами от пола до потолка. Пахло пылью и старой бумагой. Ярцев включил свет. Лампы загудели, загорелись не сразу, но когда загорелись, он увидел то, что искал.

На полках стояли книги и папки, но не все. Кое-где остались пустые места - ровные, аккуратные промежутки, будто кто-то вынимал корешки по списку. Не хаотично, не наугад. Точно.

Ярцев провёл рукой по полке. Пыль лежала тонким слоем, но на месте пропавших книг пыли не было - там остались чистые прямоугольники. Значит, книги забрали недавно.

Он вернулся в кабинет и сел в кресло Князёва. Не потому, что хотел, а потому, что ноги вдруг стали тяжёлыми. В голове складывалось то, что не хотелось складывать.

Кабинет не был местом самоубийства. Кабинет был местом обыска. Кто-то приходил сюда не за жизнью Князёва, а за тем, что он хранил. И этот кто-то знал, где искать. Знал про сейф, знал про дверь в архив, знал, какие книги и папки забрать.

Ярцев посмотрел на образок, стоявший на полке среди книг. Небольшой, тёмная доска, лик Спасителя. Он был повёрнут лицом к стене.

Ярцев встал, подошёл, взял образок и повернул его к себе. Лик смотрел прямо, спокойно. Ярцев поставил образок на место - лицом в комнату, как и должно быть.

Потом вышел, закрыл дверь, приклеил печать обратно. Постоял в коридоре, глядя на полоску бумаги.

То, что забрали из этого кабинета, было важнее самого Князёва. Важнее настолько, что ради этого убрали человека - и сделали так, чтобы никто не удивился.

Ярцев достал блокнот, записал: «Сейф. Архив. Забрали. По списку». И ниже, отдельной строкой: «Кто знал?»

Он убрал блокнот и пошёл к выходу. Шаги звучали громко, но теперь Ярцев не обращал на это внимания. В голове уже складывался следующий вопрос - и он знал, что ответ на него будет неприятным.