Часть III

ЧАСТЬ III

Как и прежде, Чимин периодически оставался у Чонов с ночёвкой. Раньше — потому что они играли допоздна. Теперь — потому что дома слишком тихо, а рядом с Чонгуком — тепло. И Чонгук никогда не спрашивал, почему Чимин приходит без вещей. Он всегда делился своими. Чонгук просто стелил ему матрас на полу, рядом со своей кроватью, и выключал свет. Нужно было стелить матрас на полу. Не потому что Чимин не мог лечь рядом, а потому что они оба знали — стоит лишь раз двери в его комнату открыться не вовремя, и весь их хрупкий, ещё не до конца осознанный мир может рассыпаться. Потому что мама могла заглянуть с вечерним чаем, с вопросом «вы не замёрзли?», и заметить, как один из них дышит слишком рвано, а другой слишком напряжённо. Заметить, как взгляд становится не просто дружеским, как рука лежит не там, где должна. Потому что даже если между ними не было ничего, кроме объятий и сухих поцелуев без языка— этого уже было достаточно, чтобы кто-то увидел лишнее. Они не говорили об этом вслух, но оба знали: любовь нужно прятать. Даже если она пока только в плечах, соприкасающихся во сне, даже если она в дыхании на шее и в сердце, которое гремит под простынёй, стремясь быть пойманным с поличным. Но в ту ночь… В ту ночь Чонгук не стал стелить на полу. И дверь закрыл на защёлку. — Может… просто ляжешь рядом? — спросил Чонгук, не глядя на Чимина. Голос дрожал, как плохо натянутая струна. Свет ночника рисовал по стенам бледные тени, за окном моросил дождь, размывая мир, размывая всё, что слишком явно тянется к любви. Чимин кивнул. Он лёг, натянув одеяло до подбородка, лежал на спине. Рядом шуршал одеялом Чонгук, такой же напряжённый, как и он сам. Их плечи едва касались, сердце билось так громко, что казалось, его можно услышать снаружи. — Ты дрожишь, — шепчет Чонгук. — Нет, — врёт Чимин. — Я слышу. Чувствую. — Ты просто… близко. Пауза. Такая, что хочется в неё провалиться. — Хочешь, я лягу на пол? — Нет, — слишком быстро. — Нет. Останься. В темноте руки сами находят друг друга, медленно, неуверенно, слепо. Чонгук касается тыльной стороны ладони Чимина, потом пальцев, проводя по ним, как по клавишам, и чувствует, как Чимин замирает: от внутреннего страха, от того, что слишком хочет... — Можно? — спрашивает Чонгук. Не уточняет, что именно. А Чимин и не спрашивает. Он просто берет его ладонь и кладёт себе на грудь, туда, где сердце бьётся так, что его сейчас выдавит наружу. — Я не знаю, как… — выдыхает Чонгук. — Не надо знать. Просто… будь. И он был. Медленно, почти не дыша, Чонгук поглаживал Чимина по груди. Не как парень, изголодавшийся по телу, а как человек, у которого под пальцами что-то святынное, тонкое, как хрусталь, который можно раздавить одним неловким движением. Кончики пальцев скользили по ткани футболки, она была тонкой, почти невесомой, под ней проступало тепло кожи, её девственное дыхание. Чонгук вёл по груди, чуть задерживаясь в районе сердца, словно хотел запомнить этот ритм, этот звук, это «я жив, потому что ты рядом». Он провёл по рёбрам, осторожно надавливая подушечками пальцев, боясь причинить боль, потом поднялся выше, положил ладонь на ключицу, большой палец едва коснулся шеи. Чимин не двигался, буквально замер. Только дышал ровно, неглубоко. Их дыхания переплетались, становясь единым, как если бы между ними не было кожи, костей и расстояния. Чонгук уткнулся лбом в его висок и сделал глубокий вдох. Запах Чимина был острым и нежным одновременно: мята от зубной пасты, хло́пок выстиранной футболки, немного дождя с улицы, и что-то неуловимое, что он никогда не мог описать — пахло домом. Чонгук закрыл глаза и в этот момент всё, что было вокруг, исчезло: стены растворились, кровать стала не важна. Весь мир сжался до одной единственной точки, до одного касания, до одного дыхания. Их. Общего. — Чимин… — Мм? — Я тебя люблю. Тишина поглощала. Та самая. Слепая, вечная. Та, в которой рождались новые звёзды и целые галактики. — Сильно? — шепчет Чимин. — Больше, чем можно. — Тогда, может, поцелуешь меня? И это был самый честный первый поцелуй в их жизни. Без похоти, без требований, пока ещё без языка. Просто губы, чуть дрожащие от напряжения, скользящие друг по другу, словно на ощупь, словно каждое движение — это слово, которого они не могут сказать. Чонгук задыхался от ощущения того, что ему разрешили. Губы Чимина были мягкие, тёплые. Всё вокруг пахло кожей, подсолнечником и апельсиновым дождём. Сердце Чонгука било где-то в глотке и он всё никак не мог поверить, что это действительно происходит, что Чимин не отстраняется, не исчезает, не говорит "хватит". Он был рядом, здесь, с ним. Чонгук с трудом оторвался на секунду от таких желанных губ, глядя в глаза, хотел что-то сказать, но Чимин молча и резко, с лёгкой улыбкой, подался вперёд. И тогда Чонгук, забыв обо всём на свете, поцеловал его по-настоящему: сначала чуть глубже, смакуя губы, сжимая их между своих, чуть дольше задерживая касание, а потом медленно, осторожно протолкнул свой язык в приоткрытый рот напротив. Углубился тонко, трепетно, словно всё ещё просил разрешения. И Чимин его дал. Прижал ладонь к затылку Чонгука и подтянул ближе, боясь того, что тот исчезнет. И тогда всё посыпалось, сорвалось с тормозов. Поцелуй стал влажным, жадным, губы чуть соскальзывали, затем вновь цеплялись, сливались, дыхание вырывалось из горла короткими вдохами. Чонгук обнял Чимина за талию, пальцы прорвались под футболку, туда, где кожа была горячей, почти обжигающей. Он гладил Чимина по спине, по рёбрам, неуверенно, но жадно, опасаясь сделать что-то не так, но совершенно не мог остановиться, не прикасаться. Чимин всхлипнул едва слышно, почти незаметно от того, как долго он ждал этого. Как долго хотел. Как не верил, что когда-нибудь почувствует вкус Чонгука на собственных губах. Язык Чонгука чуть сместился, коснулся нёба, их губы стали ещё влажнее, поцелуи ещё смелее, тела всё ближе. Одеяло, скомканое между ними стало мешать. Они не говорили ни слова, им было не нужно. Все слова были здесь: в распахнутых губах, в зажатом запястье, в коротком вдохе, в сбитом напрочь дыхании, которое рвалось наружу трепетными звуками. Чонгук прижался крепче руками, туловищем, бёдрами, но не толкался, не наседал, старался сдерживаться, просто хотел быть ближе, ближе, ближе, чтобы между ними не было ни воздуха, ни ткани, ни границ. "Ты мой. Ты был моим всегда. Теперь я имею право." Их сердца стучали в унисон, губы вспухали, щёки были горячими, уши красными. Чимин чуть дрожал, и Чонгук чувствовал каждую мелкую дрожь в его теле, это сводило его с ума. Его мальчик такой отзывчивый... Он отстранился, посмотрел в глаза: — Ещё можно? — прошептал с хрипотцой, со сбитым дыханием. Чимин кивнул, не отводя взгляда. — Да. Пожалуйста. И тогда поцелуй стал ещё глубже, открыто про возбуждение, про принадлежность. Про «наконец». Тогда, под одеялом, в тишине, которую нарушало только общее дыхание, они впервые коснулись друг друга по-настоящему. Так, как касаются те, кто собирал эту хрупкость годами, боялся, хоронил в себе, прятал за шутками и молчанием. Чонгук чувствовал, как пульс стучит где-то в горле, под кожей, под подушечками пальцев. Он лежал боком, чуть наклонившись к Чимину, и не знал, куда деть руки, разгуливая ладонями то тут, то там, обводя изгибы тела рядом с собой. В темноте всё казалось ближе, реальнее. Их дыхания сливались в одно, как и взгляды, как мысли. Всё стало абсолютно общим. — Можно? — спросил Чонгук, не зная, что именно спрашивает. И Чимин, не отвечая, просто притянул его ближе, лоб ко лбу, губы к губам. Тогда ладони сами нашли дорогу. Чонгук коснулся его живота робко, словно там была не кожа, а что-то запретное и святое одновременно. Чимин чуть втянул воздух сквозь зубы, но не отстранился, а наоборот положил руку на его запястье, впечатывая в себя, поддержал, произнёс безмолвное "да". И тогда, медленно, почти невесомо, ладонь Чонгука опустилась ниже. Он почувствовал, как под тонкой тканью распространяется жар, как напряжено тело Чимина. Чонгук не спешил, не дерзил. Он гладил возбуждённый, налитый член своего мальчика сквозь ткань, аккуратно, ласково, пытаясь успокоить дрожь не только в Чимине, но и в себе самом. А потом почувствовал руку Чимина у себя под бельём: те же неловкие движения, та же неуверенность, та же горячая нежность, как будто прикосновение — это признание. Не "я тебя хочу", а "я с тобой, я здесь, я дышу только тобой". Пальцы Чонгука более уверенно скользнули под пояс домашних штанов Чимина, он обхватил горячий, слегка влажный член, провёл большим пальцем по набухшей головке и надавил, размазывая капельку естественной смазки. Чимин выгнулся в пояснице, прижавшись ближе, и издал такой звук наслаждения, что Чонгука буквально унесло за пределы солнечной системы. Он почувствовал пульсацию под пальцами, жар и почти болезненное напряжение, и начал двигаться. Сначала медленно, едва заметно, сомкнув плотно пальцы вокруг ствола, обхватывал почти всю длину Чимина. Ускорив темп, стал двигать кистью чуть увереннее спустя несколько секунд и Чимин задрожал. Чонгук задрожал вместе с ним. Они не смотрели друг на друга, темнота прятала лица, но не чувства. Зато всё остальное было слышно: как учащённо дышит Чимин; как задыхается Чонгук, когда пальцы Чимина обвивают его член, тёплые, неловкие, слишком трепетные, чтобы быть грубыми. Самые прекрасные пальчики на свете. Слышно было, как простыня тихо шуршит под бёдрами, как в подушку уходит глухой стон. И всё это не порнография между двумя подростками, а жизнь, настоящая, впервые обретённая. Не было слов. Были только ладони, скользящие по самым хрупким, нежным, возбуждённым местам на телах друг друга. Их движения были не синхронны, не идеальны, но в этом и была правда. Никто не играл, не изображал уверенность или опытность. Её и не могло быть. Они просто были живыми, горячими, ждущими ласки. Чонгук чувствовал, как волна сумасшедшего удовольствия нарастает, как мышцы тела напрягаются, как дыхание сбивается в комки. И в тот момент, когда Чимин выдохнул его имя полным голосом, с хрипотцой, почти со стоном — он не выдержал. Закрыл глаза, сжал ладонь на члене Чимина крепче и сорвался. В такт движениям чиминовой руки на собственном члене подмахнул бёдрами, ритмично двигаясь. Несколько рваных движений и он кончил в ладонь Чимина, пачкая его пальцы своим семенем — горячо, быстро, с коротким стоном, который так давно ждал выхода: в нём было всё, не только возбуждение, но и годы молчания, слёзы, желание, одиночество. А через несколько секунд и Чимин дошёл до грани, с приглушённым криком, который утопил в подушке, прижавшись лбом к её краю, сорвался в пропасть блаженства. Они лежали, уставшие, разбитые, молчаливые, с липкими пальцами, с колотящимися сердцами. Прижимались телами, в которых больше не было ни тайны, ни стыда. Чонгук повернулся к Чимину лицом, нашёл его руку и сжал её нежно, не произнося никаких слов. Чимин дотянулся лбом до его плеча, прижался тесно. И они лежали так, не двигаясь какое-то время, не вытирая рук, не пряча более своих чувств, что наконец нашли дорогу к свету. Впервые за всю жизнь поняли: они не сломаны, не "неправильные". Они просто друг для друга. — Ты в порядке? — спросил Чонгук спустя вечность. — Да. — Я… Я не знаю, что это было. — Это было хорошо, — шепчет Чимин. — Это было… — Наше. — Мне понравилось. — Мне тоже.

~~~

Чонгук не заснул до самого утра. Он лежал, слушая, как ровно дышит Чимин, и думал: "Вот бы так навсегда." Рука касалась его запястья, ладонь согревала ладонь, и в какой-то момент, под утро, он прошептал: — Если когда-нибудь мне придётся уйти, обещай, что не забудешь. Чимин вроде бы и не проснулся, но всё равно прошептал сквозь сон: — Ты мой навсегда. И если ты уйдёшь — я тебя найду. Это была их последняя весна вместе.