Часть VI

ЧАСТЬ VI

Визуал Чонгука Часть 6: https://pin.it/rJpJaRcDO Визуал Чимина Часть 6: https://pin.it/61LOts74O

~~~

Когда Чимин получил предложение от менеджера, он даже не сразу понял, в какой город ему предстоит лететь. Контракт пришёл в конце ноября, между двумя другими проектами, когда он только вернулся с показа в Пусане и ещё не до конца разобрал чемодан. Это был частный арт-перформанс: инсталляция, посвящённая «памяти тела» — экспериментальная смесь живой пластики, скульптурного света и портретной съёмки, оформленная известным, работающим под псевдонимом "Guk" автором-художником визуальной части выставки. Звали в Токио. — Никакой гонки, Чимина. Только ты, пространство, камера и честность. Проект: частная выставка японского музея современного искусства, в рамках которой параллельно идёт фото- и видеоинсталляция с живыми моделями, основанная на концепции "памяти тела". Ты приглашён главной моделью в этот художественный перформанс. Несколько сцен с телесной пластикой, камера, статичная съёмка. — сказал менеджер, пролистывая договор. — В Токио?.. — уточнил он, больше для себя, чем всерьёз. Да, Токио. Город, с которым у Чимина не было никакой истории. Идеальное место, чтобы ненадолго исчезнуть. Он согласился. Аэропорт был залит ровным искусственным светом, серые тона интерьера, грохот чемоданов по глянцевой плитке, запах кофе и дезинфектора, и сотни лиц, усталых, спешащих, отрешённых. Чимин шёл по терминалу, слегка натянув капюшон худи на светлые волосы — теперь они были холодного платинового оттенка, с мягким переливом под светом ламп. Первое время, когда он только сменил имидж, блондин почти не узнавал себя в отражениях зеркал, и это было удобно: чем меньше ты похож на того, кем был, тем легче не чувствовать, что когда-то что-то потерял. На нём была короткая чёрная болоньевая куртка, простая белая футболка под тёплым худи, серые широкие брюки и уже немного повидавшие виды кроссовки, которые он не хотел менять, потому что они были удобны. Чимин шёл чуть позади своего менеджера — молодой парень по имени Джинхо, на несколько лет старше блондина, в стильных очках без диоптрий и с планшетом в руке, который уверенно вёл их к выходу, проверяя всё подряд: паспорт, расписание, время до встречи с куратором проекта. Для Чимина он был как лучший друг и старший брат в одном лице: аккуратный, собранный, говорил коротко, двигался быстро и умел быть абсолютно невидимым, когда нужно. И именно поэтому рядом с ним было спокойно. Даже в чужих городах. Порой Джинхо был слишком заботливым, буквально до навязчивости: следил, чтобы Чимин ел вовремя, пил воду, не забывал отдыхать между съёмками. Он мог спорить с визажистами, менять сценарии в последний момент, но с Чимином говорил мягко и всегда в полтона. Порой казалось, что он знает, где болит, но вслух не спрашивает. Чимин не торопился, лишь оглядывался нервно по сторонам, непонятно чего или кого ища взглядом. Как будто находясь на новой земле, совершенно незнакомой, внутренне чувствовал присутствие чего-то неуловимо волнующего. Токийский воздух был другим: чище, легче, пахло порошком с ароматом альпийской свежести на выстиранных полотенцах, и даже сквозь стены терминала чувствовалась его прозрачность и морозная свежесть. Парню казалось, что за дверями этот город уже готовился стать его временной декорацией, но ни одной частью себя Чимин не чувствовал, что здесь его может ждать что-то важное, кроме работы. Чимин не знал, что именно этот город совсем скоро станет точкой пересечения, что из-за угла уже тянет сквозняком та самая судьба, от которой он бежал шесть лет. Блондин просто шагал вперёд — ровно, уверенно и тихо, как всегда, как давно уже научился: с прямой спиной, сдержанным взглядом и новым цветом волос. Ночь в Токио встретила их стеклянной влажностью улиц и мягким гулом неона: город, который никогда не спит, казался окутанным прозрачным шёлком, в котором отражались сотни рекламных огней, жёлтых фар и призрачных теней прохожих. Машина, заказанная заранее, доставила их до гостиницы на окраине района Сибуя — элегантное здание из стекла и бетона, лаконичное, почти стерильное, как и всё, что Чимин теперь ценил: минимум деталей, максимум покоя. Они въехали на подземную парковку, прошли мимо холла, где японка на ресепшене вежливо склонила голову, произнесла по-английски отточенные фразы приветствия, и буквально через пару минут Чимин уже поднимался в лифте в номер на двадцать втором этаже — полулюкс с панорамным видом на город, с матовыми стенами, тяжёлыми шторами цвета графита и идеально заправленной кроватью, на которой гладью струились белые простыни, казалось, сшиты из облаков. Блондин не стал разбирать чемодан, только стянул с себя куртку, вытер лицо влажной салфеткой и рухнул на кровать, раскинув руки в стороны. Простыни были прохладными, пахли чем-то нежным и далеким, возможно, японским ландышем, возможно, просто дорогим порошком. Он пролежал так с минуту, прежде чем услышал стук в дверь: принесли комплимент от администрации — бутылку шампанского в ведре со льдом и плетёную корзинку со свежей клубникой. — Не откажешь себе? — усмехнулся Джинхо, ставя всё на поднос на кофейном столике. — Сегодня — нет, — пробормотал Чимин и, не поднимаясь, потянулся к ягоде. Она была холодной, сочной, с тонким ароматом лета. Он съел одну, потом вторую, потом сделал глоток шипящего шампанского из бокала на тонкой высокой ножке, и только тогда выдохнул, — Здесь слишком красиво. Это подозрительно. — У тебя просто аллергия на всё хорошее, — отозвался менеджер, уже раскладывая документы на стол. Ночь Чимин провёл в тишине, с выключенным телефоном и открытыми шторами, наблюдая сквозь толстое стекло, как город живёт своей жизнью. Уснул не сразу. И, как всегда, в последние годы, без снов. А вот утро, в отличии ото сна, наступило быстро. Джинхо постучал в дверь ровно в восемь. Чимин только повернулся на другой бок, закутавшись в белую простыню. Он не любил ранние съёмки не потому что ленился, а потому что всегда нужно было слишком быстро возвращаться в форму, натягивать на себя уже привычную, идеально сидящую маску. Но сегодня был особенный день, хотя блондин ещё не знал этого. — Подъём, звезда. У тебя полтора часа. Завтрак будет через десять минут, — сказал Джинхо, заглянув в номер. Он уже был с планшетом в руках, с широкой белоснежной улыбкой, в чёрной водолазке и прямых чёрных брюках. Всё, как всегда: собранность, чёткость, порядок. — Я ненавижу тебя, — пробормотал Чимин, натягивая на себя ещё и одеяло поверх простыни. — Не ври. Ты меня любишь. Вставай, иди умойся, а я пока подберу тебе образ и закажу кофе. Он прошёл к чемодану, щёлкнул замок и начал аккуратно перебирать вещи — серые широкие брюки, струящийся чёрный лонгслив, свободная рубашка цвета слоновой кости, в которую его подопечный так любил закутываться. Параллельно бросал команды в телефон, проверял локацию и подтверждение от арт-куратора съёмки. В ванной Чимин стоял перед зеркалом, протирая лицо ватным диском, смоченным тоником с лёгким запахом огурца. Глаза ещё были сонными, губы чуть припухшими после сна. Он выглядел уставшим, но красивым. Он был прекрасен в своей странной, почти болезненной красоте, которая не гаснет со временем, а только становится глубже, выразительней. Чимин провёл пальцами по щекам, по скулам, поправил чёлку, откинув её назад и посмотрел на себя так, как будто хотел спросить: «Ты готов?» Он не был готов. Но выйти из номера должен был через час. И он, как всегда, сделает это безупречно. Машина двигалась по ровному асфальту Токио плавно, почти бесшумно. За окнами проплывали фасады в бетоне, стекле и металле, и вообще весь город выглядел как чертёж, тщательно выверенный и одновременно живой. Лёгкая дымка окутывала верхушки зданий, подсвеченная слабым, рассеянным солнцем сквозь туманное утро. В салоне пахло кофе с ноткой сандала — Джинхо пил свой лунго из бумажного стакана, а Чимин молча смотрел в окно, запоминая кадры ещё не начавшегося фильма. — Нас встретит координатор проекта. Её зовут Нанами, она говорит по-английски. И куратор пространства будет там же, директор галереи тоже, — проговорил Джинхо, пролистывая планшет. — Ну и, конечно, тот самый автор-художник "Guk", который оформляет визуальную часть. Он будет присутствовать на площадке, но, возможно, не напрямую. У них так принято. — Ты имеешь в виду, что “он будет где-то за стеклом и будет молчать, как призрак”? — усмехнулся Чимин, откидываясь на спинку кресла. — Ну… ты же знаешь этих артистов, — с лёгкой усмешкой парировал Джинхо. — Главное, чтобы свет был хороший. Они прибыли в музей ближе к десяти. Здание выглядело, как ларец: сдержанный, минималистичный, в серо-белой гамме с чёткими, прямоугольными линиями фасада и чёрным входом из матового стекла. Никакой вычурности, только лаконичная табличка с названием и датами перформанса, написанными тонким шрифтом без засечек. Их встретила девушка в белой водолазке и строгих серых брюках, с бейджем на лацкане и улыбкой, отточенной до идеальной деликатности. Она коротко кивнула, представилась как Нанами, уточнила, что рада видеть Чимина лично, и повела их по коридору, объясняя, что съёмочная площадка развернута в основном зале, что там уже подготовлены свет, реквизит и подиумы "для тел", а сейчас модель могут провести в гримёрную, где его ждёт команда стилистов и визажистов. Чимин шёл рядом с Джинхо, не чувствуя тревоги, но улавливая в себе лёгкий ток, бегущий по позвоночнику — он всегда так чувствовал пространство перед съёмкой, особенно когда дело касалось чего-то нестандартного. Пространство действительно дышало: коридоры были наполнены тишиной, в которой гулко отдавались шаги, стены гладко-ровные, светло-серые, покрытые полуматовой краской, свет достаточно мягкий, рассеянный, создающий ощущение, словно они идут не по музею, а сквозь декорацию к чему-то неизведанному. Гримёрка оказалась просторной: большое зеркало в рост с подсветкой, стойка с одеждой, высокий пуф, стеклянный стол, на котором уже лежали кисти, палетки, спонжи и бутылочки с маркированными тониками. Девушка-визажистка с коротким каре, в чёрной униформе и идеально очерченной стрелкой на веках, приветливо кивнула и тоже заговорила на английском: — Привет, Чимин. Сегодня будет очень красиво. У тебя идеальное лицо для нашей задумки. Он усмехнулся, присаживаясь, стягивая с себя куртку и закидывая волосы назад. — Просто сделайте так, чтобы я не выглядел мёртвым. — Ты выглядишь как будто воскрес, — вставил Джинхо, прислонившись к стене. — Как минимум. Пока визажистка растирала по его коже лёгкую основу с эффектом фарфорового свечения, Чимин закрыл глаза и позволил себе расслабиться. В этом процессе было что-то ритуальное — чужие руки, запах профессиональной косметики, свет, отражающийся в стекле. Блондин не считал себя зависимым от внешности, но знал цену своему телу, знал, как оно выглядит в кадре, и как работает на эффект. Он переоделся в свободный комплект, очень тонкий, невесомый, почти бельевой: тёмно-графитовые брюки из тонкой ткани и такого же цвета рубашка с широкими манжетами, которую оставили полурасстёгнутой, чтобы обнажить ключицы, немного шеи, немного грудной клетки. Из-под ткани просвечивала бархатная кожа, приманивая сам воздух прикасатся к ней. Всё было выверено: ни вульгарности, ни стеснения, только уязвимость, только плавные линии, только тишина тела, которое будет говорить вместо слов. — Шик, — прокомментировал Джинхо, оценив образ. — Идём? Чимин кивнул и поднялся с пуфа. Внутри всё было спокойно. Не тихо, а именно спокойно. Он пошёл за менеджером, ступая мягко, почти бесшумно, в голове — пусто, в сердце — ровно. Он ведь не знал, что за следующим поворотом, за высокими дверями зала, сквозь слои света и стекла, на него впервые за шесть лет упадёт чей-то взгляд: тот самый, насильно вырезанный из памяти, но никогда не покидавший её.

~~~

Шоу-съёмка уже началась, в зале царила почти священная тишина, мягкий свет, выстроенный в несколько уровней, резал воздух, как лучи солнца сквозь водную гладь. Он падал не только сверху, а и сбоку, снизу, собирался бликами на полу, создавая иллюзию движения даже там, где все стояли неподвижно, свет, рассыпанный не привычными яркими лампами, а прожекторами-линзами, направленными так, что их задачей было не просто осветить, а вылепить светом каждое мельчайшее движение тела, каждую складку ткани. Это было не просто пространство — это была среда, в которой дышали кожей, пальцами, и даже кончиками волос, пространство, где каждый выдох, каждое движение шеи или плавный поворот руки становился частью арт-инсталляции. Музыка, казалось, рождалась внутри пола: густая, низкая, неразличимая, больше напоминавшая пульсацию крови, чем мелодию. По залу были расставлены платформы: кубы, прямоугольники, вытянутые овалы. Каждая платформа, на которой находились модели — отражала суть. Некоторые модели замерли в пластике, изгибая свои тела в совершенно невозможные позы и силуэты, другие двигались медленно, как во сне. Посетители, кураторы, художники, фотографы, приглашённые критики и несколько коллекционеров ходили между подиумами, наблюдали, наслаждаясь эстетикой тел и игры света на них. Чимин стоял в самом центре на возвышении из молочно-серого мрамора, окружённый диффузным светом. Искусственные лучи скользили по его телу, как по глянцу, добавляя его и так безупречной коже ещё больше волшебного свечения. Его лицо было сосредоточенным, спокойным, почти отрешённым, он всё ещё находился где-то между сном и явью, между вчерашним днём и той новой ролью, в которую входил телом, но не сердцем; взгляд направлен вглубь зала, сквозь присутствующих, сквозь их реакции, словно он и не здесь, а в каком-то другом измерении. Сейчас в его взгляде было всё и даже больше: утомлённость, уверенность, холодное достоинство, которое не требовало ни одобрения, ни аплодисментов. Его поза была лёгкой, но живой, он завис в моменте до вдоха: один локоть приподнят, кисть чуть вывернута, глаза направлены сквозь. Он будто смотрел за грань человеческого. За грань времени. И именно в этот момент, когда камера щёлкнула в очередной раз, а публика задержала дыхание от точности кадра, который транслировали на большой экран, в зал вошёл Чонгук. Со стороны могло бы показаться, что он не шёл, а буквально плыл, не ощущая ни пола под ногами, ни тела, ни воздуха, только тихий гул в ушах. Он медленно продвигался сквозь человеческие тела, как тень. Чонгука проводили внутрь организаторы, на правах художника и создателя визуальной концепции, но никто не представил ему моделей, никто не говорил имён. Чонгук мог ожидать кого угодно сегодня здесь, только не его. Он остановился в тени помещения, остался вне света, вне пути прожекторов, так, чтобы зал не видел его. Но он видел зал. И видел его. Увидел — и мир оборвался. Сначала Чонгук даже не понял, что видит именно Чимина. Грудная клетка сжалась резко, как будто кто-то со всей силы вогнал кулак под рёбра; пальцы перестали слушаться, пространство пошатнулось, он с трудом продолжал делать короткие шаги. Сердце сжалось, сделало резкий вдох, но не выдохнуло и все клапаны одновременно сомкнулись, и он тут же поймал себя на том, что перестал дышать. Внутри начало подниматься что-то вязкое, холодное, откуда-то из живота, по груди, в самое горло. Всё тело в секунду вспотело, а следом бросило в ледяной озноб. Чонгук не знал, сколько длилась эта секунда. Секунда, в которой он смотрел на него. Секунда, в которой весь его внутренний мир рушился заново. Чимин, его Чимин, стоял здесь, в нескольких метрах, почти на расстоянии вытянутой руки, но был совершенно недосягаем, окутанный призрачным светом, как в другом измерении запретный, словно его поместили под стекло. А потом пришло осознание: он действительно здесь. Живой, реальный, в воздухе, которым Чонгук теперь не мог дышать. Всё существо Чонгука в одно мгновение лопнуло изнутри, как мыльный пузырь. Он открыл рот, но не мог вдохнуть, в горле стоял ком из пустоты, глотку обожгло, будто кипятком. Он не чувствовал ног. Руки сжались в кулаки, плечи задрожали, ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание, потому что это было невыносимо. Он не видел Чимина шесть лет. Он рисовал его по памяти. Он хранил в себе каждый его изгиб. Он прокручивал в голове его голос. Он пытался забыть. Он пытался пережить. Он умер сотни раз в одиночестве. А теперь тот стоял перед ним. И всё, что Чонгук мог — смотреть. И вот в этот момент, когда взгляд Чонгука зацепился за изгиб его шеи, за острую линию ключиц, за едва приоткрытые мягкие губы, — в этот момент из-под ресниц медленно скатилась слеза, холодная, как клинок. Она проложила себе путь по щеке, почти невесомая, и исчезла в тени, где Чонгук стоял уже не как живой, а как распавшийся изнутри человек. Потому что Чимин был реальностью, а он — воспоминанием. Художник не мог пошевелиться. Пульс бешено бился в горле, без возможности проглотить железный ком. Потому что Чимин не увидел его. Потому что он не поднял взгляда. Потому что он был теперь частью другой жизни, другого мира, другого света. Потому что он — чужой. Чонгук всё стоял, как брошенный ребёнок у обочины, с залитыми слезами глазами, с вывернутой наизнанку душой. Он хотел закричать, попросить: "Смотри. Посмотри на меня. Я здесь. Это я. Я до сих пор твой." Но ни один звук из него не вышел. Он наблюдал, как свет ласкает ту самую кожу, по которой его пальцы когда-то скользили, смотрел, как вдыхая, грудная клетка Чимина вздымалась и шевелила рубашку на груди, той самой, где он когда-то так сладко засыпал, смотрел — и медленно, без права на покаяние — умирал в сотый, тысячный, миллионный раз. Чонгук понял: это расплата за трусливый побег, и если бы его сейчас спросили: «Где ты, Чонгук?» — он бы ответил: «Я в аду. Но с открытыми глазами.»