Одержимость

Дети семьи Блэк рождались с серебряными ложками во рту и шипами в сердце. К двенадцати годам Беллатриса уже знала цену крови — своей и чужой. — Альбус Дамблдор, "Заметки о чистокровных династиях". *** Глава о том, как детская привязанность перерастает в патологическую одержимость. Беллатриса Блэк в двенадцатилетнем возрасте — уже не ребёнок. Жестокие наказания матери, тени тёмной магии в родовом поместье и осознание собственной исключительности сделали её взрослой слишком рано. Единственным светом в её мире стала младшая сестра — Нарцисса, ещё сохранившая способность улыбаться. Но свет либо гаснет, либо сжигает. *** Беллатрисе было пятнадцать, когда она впервые осознала, что хочет, чтобы Нарцисса принадлежала только ей. Девочки сидели в зимнем саду Блэков, где Нарцисса, тогда ещё одиннадцатилетняя, с любопытством разглядывала магические цветы, тянувшиеся к её пальцам. — Не трогай их, — резко одёрнула её Беллатриса. — Они ядовиты. Но Нарцисса лишь рассмеялась и дотронулась до лепестков. — Смотри, Белла, они не кусаются! И тогда что-то внутри старшей сестры дрогнуло. Нарцисса была прекрасна — не в том холодном, отточенном смысле, как их мать, а по-другому: живой, светящейся, неиспорченной. И Беллатриса возненавидела это. Потому что если Нарцисса могла оставаться такой — чистой, нежной, не сломленной — значит, всё, через что прошла сама Белла, было… напрасным. Когда Нарциссе исполнилось четырнадцать (на три года позже, чем положено), Беллатриса уже заканчивала Хогвартс. Друэлла Блэк никогда не скрывала, что считает младшую дочь "слишком хрупкой для британских варваров". Три года французские репетиторы с лицaми, как у восковых кукол, учили Нарциссу: - Языку – чтобы её произношение напоминало звон хрустальных бокалов - Манерам – как падать в обморок ровно на три минуты и ни секундой дольше - Основам магии – но только светлой, изящной, подходящей для будущей леди Беллатриса ненавидела эти уроки. Каждый раз, возвращаясь на каникулы, она находила сестру ещё более... чужой. Письмо от Нарциссы пришло в полночь. Беллатриса, уже готовившаяся к посвящению в Пожиратели, развернула пергамент: "Я в Слизерине! Как и ты!" Синее пламя вырвалось из её пальцев, испепеляя бумагу. — Она не заслужила этого, — прошипела Беллатриса пеплу. Потому что Слизерин был её домом. Её испытанием. А Нарцисса... Нарцисса научилась целовать руку матери, прежде чем взять вилку для улиток. Потому что Слизерин был её домом. Её гордостью. А Нарцисса… Нарцисса была слишком мягкой. Слишком доброй. Но хуже всего было то, что другие обратили на неё внимание. Особенно он — Люциус Малфой. Беллатриса видела, как он смотрит на её сестру. Как его пальцы задерживаются на её руке на секунду дольше, чем нужно. И в тот момент она поняла: Если я не могу сделать её своей… я сделаю её ничьей. Вернувшись на рождественские каникулы, Беллатриса застала Нарциссу в библиотеке — та читала книгу, подаренную Люциусом. — Ты ему нравишься, — сказала Беллатриса, и её голос звучал слишком спокойно. Нарцисса покраснела. — Не глупи… — А тебе? Тебе он нравится? Нарцисса промолчала. И тогда Беллатриса поцарапала её. Не по лицу — нет, это было бы слишком очевидно. Она схватила сестру за запястье и вонзила ногти в кожу, пока та не вскрикнула. — Ты думаешь, он тебя любит? — прошипела она. — Он хочет только твоё имя. Твою кровь. Ты для него — кукла. Красивая игрушка. Нарцисса попыталась вырваться, но Беллатриса прижала её к стене. — А я… я вижу тебя настоящую. Грязную. Слабую. И всё равно ты — МОЯ. С годами её одержимость только росла. Когда Нарцисса улыбалась кому-то другому — Беллатриса наказывала её. Когда Нарцисса пыталась сопротивляться — Беллатриса ломала её. Когда Нарцисса плакала — Беллатриса целовала её слёзы. Потому что если нельзя заставить кого-то полюбить тебя… можно заставить их бояться тебя так сильно, что это станет похоже на любовь. *** Тронный зал Малфоев был погружен в зловещий полумрак. Лишь кроваво-красные отблески от магических факелов освещали сцену, достойную самых извращённых кошмаров. Беллатриса, только что вернувшаяся с задания, где она оставила после себя лишь лужи крови и обезображенные трупы маглов, тяжело дышала от предвкушения. Её чёрные одежды ещё хранили запах свежей крови, а в ониксовых глазах плясали безумные искры. — "Ну что, зятёк," — прошипела она, проводя палочкой по горлу Люциуса, оставляя тонкую кровавую ниточку. — "Пора показать моей сестре, на что способен настоящий мужчина." Заклятие "Конфундус" исказило разум Люциуса, а возбуждающее зелье, влитое ему в глотку, превратило кровь в кипящую лаву. Его зрачки расширились до нечеловеческих размеров, из груди вырвался рёв, больше похожий на крик раненого зверя, чем на голос аристократа. Нарцисса отпрянула, но Беллатриса была быстрее. Взмах палочки — и шелковое платье сестры ожило, превратившись в змееподобные путы, плотно обвившие её стройные ноги. Ещё одно движение — и Нарцисса с криком рухнула на спину, её руки раскинулись в беспомощном жесте. — "Белла, остановись!" — её голос дрожал, но не от страха. От чистой, беспримесной ненависти. Люциус двинулся вперёд. Его пальцы, больше похожие на когти хищника, впились в бёдра жены, оставляя кровавые полосы. Он разорвал тонкую ткань оставшегося платья одним резким движением, обнажая бледную кожу. Нарцисса закричала, когда его член с размаху вошёл в неё, разрывая нежную плоть. Кровь выступила алой росой на её бедрах. — "Прекрати!" — её крик разорвал воздух, но Люциус, ослеплённый зельем и заклятьями, лишь зарычал в ответ, ускоряя свои толчки. Его пальцы впились в её грудь, оставляя синяки. Беллатриса, развалившись в кресле, сжимала подлокотники до хруста костяшек. Её дыхание участилось, когда она увидела, как сестра извивается в муках. Нарцисса металась, как пойманная в капкан птица, её тело покрывалось испариной, смешивающейся с кровью. Каждое движение Люциуса вызывало новый вздох боли — и новый прилив возбуждения у Беллатрисы. — "Смотри на меня, сестрёнка," — прошептала она, заставляя Нарциссу встретиться с ней взглядом. — "Только на меня." Люциус, рыча, сжал ягодицы жены, его ногти впились в нежную кожу. Нарцисса завизжала, когда он резко изменил угол, входя в неё ещё глубже, ещё болезненнее. Её крики лишь подстёгивали его, заставляя двигаться с животной яростью. Беллатриса не могла оторвать взгляда от этого зрелища. Её пальцы сами собой потянулись между собственных бёдер, когда она наблюдала, как сестра теряет последние капли достоинства. Нарцисса больше не кричала — лишь хрипела, захлёбываясь слезами и слюной, пока Люциус доводил её до пика унижения. *** Нарцисса лежала, вся в синяках и крови, ее дыхание было прерывистым. Беллатриса наклонилась, ее губы почти коснулись уха сестры. — Это только начало. *** В это время зверек Нарциссы добрался до адресата письма, Гермионы Грейнджер, напугав ту, когда выюркнул из тени коридора, бережно таща кровавое письмо. *** Гермиона сидела на кровати в своей комнате, пальцы сжимали окровавленный пергамент так сильно, что костяшки побелели. Письмо Нарциссы Малфой лежало перед ней, буквы местами расплылись — то ли от слёз, то ли от капель чего-то более тёмного. "Грейнджер, если ты получишь это — значит, я ещё жива. Но не знаю, надолго ли." Гермиона резко вдохнула, откинув прядь волос со лба. Она не хотела верить. Не хотела сочувствовать. — Чёрт возьми, — прошептала она, ощущая, как в груди закипает что-то тёплое и колючее одновременно. Нарцисса Малфой. Жена Люциуса. Мать Драко. Сестра Беллатрисы. Та самая, что смотрела на неё свысока все эти годы. Которая называла её "грязнокровкой" и "выскочкой". Которая стояла рядом с Пожирателями смерти и улыбалась, когда пытали невинных. Но эти строки... "Они сломали Люциуса. Они сделали из Драко убийцу. А я... я больше не уверена, что смогу сопротивляться." Гермиона сглотнула. "Я ненавижу её. Я ненавижу себя за то, что моё тело откликается. Но больше всего я ненавижу то, что скоро мне станет всё равно." Последняя фраза заставила её кожу покрыться мурашками. Гермиона швырнула письмо на стол. — Нет. Нет, нет, нет! Она вскочила, опрокинув стул. — Как она смеет?! Её руки дрожали. Не от страха. От ярости. А теперь... Теперь она писала ей? Ей? Гермиона схватила ближайшую вазу и швырнула её в стену. Стекло разлетелось на осколки. — Нет! Но... Но что, если это правда? Что, если Нарцисса действительно в ловушке? Гермиона закусила губу, глядя на окровавленный пергамент. Она представляла её. Холодную. Надменную. Сломленную. Разорванное платье. Синяки на бледной коже. Дрожащие руки. — Чёрт, — прошептала Гермиона. Почему её это трогало? Почему вообще это должно было её волновать? Но ответ пришёл сам собой, просочившись сквозь щели в её логике: Потому что если даже Нарцисса Малфой может стать жертвой... то кто следующий? Гермиона резко развернулась, хватая перо. "Гарри," Она писала быстро, почти небрежно. "Срочно. Мой дом. Приведи Рона. У нас проблема." Она сунула записку в лапки своей совы, которая тут же улетела в ночь. Потом опустилась в кресло, уставившись на письмо. Кровь. Слёзы. Отчаяние. — Ладно, — прошептала она. — Ладно, чёрт побери. Если даже Гарри и Рон откажутся... она что-то придумает. Потому что если не она — то кто?