IV

Разбудило ангелов совсем не солнце, пробивающееся через кружевные занавески уютной квартирки; это были громогласные звуки труб и литавр, доносящиеся с улицы. Рагуил пошевелился в постели, пряча лицо в густых локонах Пуры, спящей подле него, надеясь, что шум скоро утихнет, и он сможет еще поспать. Ангелица тоже сонно застонала, перевернувшись на другой бок, позволяя приобнять ее со спины, наслаждаясь теплом ее кожи. Но звуки не стихли. Напротив, они становились навязчивее и будто бы громче, грохоча отовсюду. Ангел недовольно поморщился, но ускользающую сквозь пальцы дрему уже было не удержать — а потому пришлось вставать. Прикрыв срам, Рагуил начал с того, что выглянул в окно… и замер с широко раскрытыми глазами. Огромные, жужжащие толпы народа текли по улицам Ваалмеона в сторону центра города, к ратуше. Над ними парили галдящие отроки, а еще выше, на уровне шпилей, трубили и били в литавры глашатаи, сопровождаемые гвардейцами. Ангелов было столько, что казалось, будто весь Эдем решил собраться сегодня поутру в стольном граде… Холодная дрожь пробежала по загривку ангела от этого зрелища. Почему-то ни солнечный день, ни улыбки на лицах его народа не воодушевили его; напротив, он ощущал скребущее внутри беспокойство, неумолимо перерастающее в предчувствие беды, которое он никак не мог подавить. Наскоро одевшись и растолкав Пуру, Рагуил приторочил Кор’дэнстиль к поясу уже почти привычным движением, и, когда ангелица была готова на выход, открыл дверь, пропуская ее вперед. Толпа едва не унесла ее потоком сразу же, как они сошли с крыльца; но девушка успела ухватиться за его руку прежде, чем их разделили другие ангелы. — К-как же много народу, — выдохнула Пура, прибившись к его боку, почти что повиснув у него на руке. — Интересно, что случилось… — Ты вроде говорила, верховный серафим будет делать сегодня какое-то объявление? — припомнил Рагуил, нервически сжимая рукоять меча свободной рукой. — Ну да, но… зачем же весь Эдем созывать?.. — пролепетала девушка, крутя головой и оценивая толкучку. — Ох, взлететь бы, но нельзя при таком столпотворении… Ангел ничего не ответил ей, лишь крепко держа ее подле себя, чтобы толкающийся народ не снес ее. Его сердце колотилось в груди так, что заглушало даже удары литавр. Наконец они достигли площади перед ратушей; при всех ее внушительных размерах, с учетом каменных ярусов и помостов, на которых мог разместиться любой желающий, там яблоку было негде упасть. Пура потянула его за рукав, указывая на небольшой пятачок свободного пространства на третьем ярусе, пока еще никем не занятый; не теряя времени, пара отделилась от толпы, чтобы безопасно расправить крылья, и долетела к месту. — Кажется, мы вовремя, — прошептала ангелица, наклонившись к уху Рагуила, легонько задевая его кожу губами. — Вот-вот выйдет верховный серафим… уже зажгли сигнальные огни на ратуше. Она была права; по обе стороны длинной колоннады вспыхивали белые языки магического пламени, символы ангельской чистоты и праведности. Народ громко и возбужденно переговаривался, пока, наконец, вновь не грянули литавры и трубы, и один малютка-херувим подле них не зашептал: — Смотрите! Верховный серафим идет!.. Старик Шемуэль вышел на балкон во всем своем парадном великолепии, со скипетром в руке, обвешанный регалиями, причитающимися его статусу; его многоуровневый нимб сиял так, что вызывал резь в глазах. Рагуил невольно сжал руку Пуры в своей, щурясь и ожидая со смесью трепета и недоверия, что он им скажет. — Мой драгоценный народ, — заговорил серафим глубоким, зычным голосом, что разносился далеко за пределы площади благодаря магическим апмлификаторам звука, и оседал колким и беспокойным ощущением в костях. — Спасибо вам, что откликнулись и пришли. Я собрал вас здесь, чтобы сообщить радостные вести. — Старик хмуро улыбнулся, прочистив горло, прежде чем проговорить. — Всадники Апокалипсиса, грозные и считавшиеся непобедимыми… мертвы. Гробовая тишина была ему ответом. Спустя мгновение всеобщего шока пошли шепотки: Всадники мертвы? Как так? Для чего нам это знать? Почему мы должны этому радоваться?.. — Радость же, — вновь голос Шемуэля вознесся над толпой, и ангелы замолчали, вслушиваясь, — заключена в том, что свой конец воины Апокалипсиса нашли на Земле, на плане смертных. А значит это, что они не были ни сильны, ни неуязвимы. Значит это, что Матерь богов обманула нас, чтобы подчинить, — слова серафима обрушивались на головы ангелов, точно камнепад. Снова тишина — удушающая, густая; казалось, ее почти можно было потрогать рукой. Рагуил чувствовал, как все перья на крыльях становятся дыбом от этого заявления. Верховный серафим, первейший служитель Матери, во всеуслышанье на весь народ Эдема заявлял, что она их… обманывала. Ничего более еретического нельзя было себе вообразить. Но Шемуэль не дал народу времени оправиться. Услышав первые недовольные возгласы, он поднял вверх ладонь и продолжил свою речь. — И так я говорю вам, братья и сестры — Матерь богов нас всех обманывала. Она загнала нас в кабалу договора, запрещая нам пересекать границы смертных планов; но вот пришли те, кого называли лучшими ее детьми, — серафим презрительно подчеркнул это, хмыкнув, — и потерпели поражение. Но вот пришли Всадники Апокалипсиса — и не смогли закончить этот самый Апокалипсис. Но вот пришли они — и были убиты! Никто не смел отвечать — да ничей робкий голос и не был бы сейчас услышан за пламенной речью духовного лидера ангелов, что вещал с недостижимой высоты своего балкона. — Так что же? — Шемуэль почти кричал, и его голос будто пульсировал внутри головы; это, кажется, чувствовал не только Рагуил, но и все присутствующие на площади. — Так что же, спрашиваю я вас, мой благородный народ? Не хотим ли мы истребовать у Нее ответа? Не хотим ли мы напомнить Ей, что мы старше, лучше и достойнее этих бесполезных созданий? Не мы ли были первыми Ее детьми? Не от нас ли есть пошли были все прочие?!.. — Что он несет? — прошептал сам себе под нос кузнец, чувствуя, что его тело буквально переполняется ужасом и отторжением. — Истребовать ответа у Вселенной? Старик выжил из ума… Пура ничего не отвечала, хотя явно слышала его слова; замерев, точно каменная статуя, она не мигая смотрела на балкон широко распахнутыми глазами. — Мы сбросим с себя иго договора, — продолжал вещать верховный серафим. — Мы выйдем из-под гнета Матери, заставим ее вспомнить, что никого совершеннее, чем мы, она не создала. Мы, и только мы, ангелы, достойны свободно перемещаться между планами. Мы, и только мы, достойны забирать себе души смертных — а не подделки под эгидой Апокалипсиса!.. Балдахин позади серафима раздвинулся, выпуская на балкон всю верхушку Истинного круга — только Керувиэля, херувима-прародителя, почему-то среди них не было. Вышли и все Архистратиги; Рагуил был готов поклясться, что Ремиил, стоящий между других архангелов, смотрит прямо на него — и ничего хорошего взгляд брата не предвещал. Последними, как водится, вышли малахимы, арелимы и офанимы, составляющие Внешний круг, народное ангельское представительство. — Возлюбленный народ, — голос Шемуэля взлетел над толпой, торжественный и грозный, как урчание грома в штормовых облаках. — Ты избрал нас. И мы, — он раскинул руки, как бы объединяя в одном себе все три круга власти Эдема, — мы выбираем быть первыми, а не на подмостках. Мы выбираем бороться за свои права, данные нам по праву рождения — и отнятые Матерью по ошибке или по глупости. «Это ты глупый, — подумал Рагуил, чувствуя, что кровь в его жилах стынет от ужаса. — Называть Матерь богов, ту, которой мы все молимся, глупой… какой реакции ты ждешь?» — И мы вернем то, что наше по праву, — возвестил верховный серафим, выбросив вперед руку со скипетром. — И мы будем свободны летать, куда захотим, брать, что хотим, и вершить свое правосудие. Мы вынудим Матерь богов пересмотреть наш договор. Мы докажем ей, что каждый пункт должен быть изменен. Мы будем лучше любого Всадника Апокалипсиса, и никто, никто не остановит нас. И так говорю вам я, Шемуэль, тот, кто видит Бога!.. — Ой дурак, — голос, непохожий ни на что, раздался откуда-то снизу — едва слышный, но Рагуил вздрогнул, почувствовав его под самой своей кожей. — Мама, — пробормотал тоненький голосок, почти даже детский. Не веря сам себе, ангел извлек Кор’дэнстиль из ножен. Кровавые агаты, инкрустированные в лезвие, бурлили инклюзиями, почти напоминая три глаза, что смотрели в самую душу ангела. — Это… меч сказал? — ужаснулась Пура, отшатнувшись, но быстро взяла себя в руки. — Страшно, — казалось, звук шел прямо из агатов, и они подергивались в своей закрепке, будто и правда дрожа от страха. — Мама. Страшно. — Какого… — начал было Рагуил, но слова замерли у него на губах, когда народ зашумел и заволновался кругом. Несколько ангелов вынесли гадательное зеркало Истинного круга — артефакт, который многие из присутствующих на площади видели в первый и последний раз в жизни. Кузнец вздрогнул, поспешно убирая Кор’дэнстиль в ножны, не имея времени как следует подумать о том, что сказал меч… и почему тот вообще вдруг заговорил. Огромное зеркало, обрамленное барельефами ангелов, демонов, людей и многих других сущностей, живущих повсюду во Вселенной, на самом деле почти не отражало света. Лучи солнца будто бы тонули в темноте, сокрытой под поверхностью магического стекла. — Обратимся ли мы к ней, возлюбленный народ? — спросил возвышенно Шемуэль, и рев толпы слился в одно оглушительное, судьбоносное «да». Серафим обернулся к зеркалу, простирая к нему руки, и, сделав глубокий вдох, начал свою речь. — Творительница всего сущего, от имени всех ангелов и каждого я обращаюсь к Тебе. Просим мы Тебя о пересмотре договора нашего с тобой. Не молим, но требуем мы у Тебя внимательно изучить каждый пункт — и поменять его, коль уж скоро те, кого ты избрала своими Истинными детьми, потерпели неудачу… Не успел серафим произнести последние слова, как стекло вздрогнуло рябью и потемнело, отражая черный, как ночь, Астральный океан. Небо над их головами быстро начало темнеть, точно сбирался дождь; заклубились тучи, солнце потускнело, и по толпе ангелов прокатился испуганный рокот. — Что это значит? Она отвергла нас?.. — прошелестела Пура, обращая на Рагуила такие же темные, как гадательное зеркало, глаза, переполненные и гневом, и страхом. — Я не знаю, — выдохнул ангел, вновь обращая взгляд на балкон. Он успел лишь мельком скользнуть глазами по лицу брата, сосредоточенному и почти бесстрастному, когда небеса окончательно стемнели, обращая день в ночь. А затем резкая, точно вспышка молнии, комета вспорола брюхо туч, ядовито-зеленым росчерком окрашивая темные небеса. — Хо? Кого-то Она нам послала? Какой-то новый демон, не иначе, — хмыкнул серафим глумливо, глядя вслед хвосту кометы. — Она так любит извращать этих гнусных, грязных созданий… Окружим его, братья и сестры, — повелел Шемуэль, выбрасывая руку со скипетром в ту сторону, где упала зеленая звезда. — Она хочет проверить нас? Милости просим. Покажем же Ей, что мы не испугаемся какого-то там демоненка!.. Изрядная часть толпы немедля взмыла в небо, послушная воле верховного серафима. Те же, кто остался стоять, выглядели скорее напуганными, чем обрадованными объявленной Шемуэлем волей. И все же они не смели высказать своих опасений вслух, боясь, что находящиеся неподалеку гвардейцы их услышат. — Не расходитесь, — призвал верховный серафим. — Дождемся наших братьев и сестер, что за вести они принесут… Но вести пришли еще прежде, чем это возвращение состоялось. Земля под ногами ангелов ощутимо вздрогнула, а затем снова, и снова; Рагуил сгреб в охапку Пуру и слетел с яруса колоннады, боясь, что камень может обвалиться от сильных подземных толчков. — Что-то мне подсказывает, что это не демон, — пробормотал ангел себе под нос, инстинктивно прижимая девушку к своей груди. — Разве что сам Люцифер. Пура вздрогнула, воззрившись на него с непритворным ужасом — но если бы она только знала, что последует дальше, мысль о первородном демоне показалась бы ей почти благом. И четверти часа не прошло, как небо снова изменилось; сквозь ткань туч проступило светило — но не Солнце, а Луна. Она окрасилась неестественным, ядовито-изумрудным цветом; это неведомое знамение показалось тем, кто остался на площади, дурным знаком, и кое-кто из них принялся по привычке молиться Матери богов — но осекался, понимая, что Она на этот раз не поможет им. Темная фигура, вороном висящая в воздухе даже без крыльев, осталась бы почти незамеченной на фоне чернильного неба — если бы не пульсирующая зеленым рука чудовища, оканчивающаяся острыми когтями. Он был гуманоидной формы; но присутствие, аура, что изгибала саму реальность, распространяя кругом тьму и удушающий дым, четко давали понять, что это не простое существо. Не человек, не дух… не ангел и даже не демон. Рагуил чувствовал, что просто от взгляда на него все внутренности в теле сжимаются, охваченные первобытным, животным ужасом. Он не мог объяснить себе природу этого ужаса — но даже инстинктивное желание выхватить оружие было задушено этим всепоглощающим страхом. — Кто из вас главный? — спросило существо, и его голос, низкий и тихий, тем не менее был слышен на площади каждому, словно бы транслировался прямо в голову. Никто не смел шелохнуться, даже вздохнуть; тьма, излучаемая неизвестным, окутала каждого ангела, гася нимбы и заставляя крылья дрожать помимо желания владельца. Ни один демон, даже сам хозяин Инферно, не был способен на такое. — Я главный, — ответил наконец Шемуэль. Серафим хоть и старался приосаниться, но и голос, и плечи его дрожали. — А ты еще что за чудовище?.. Существо сузило ядовито-зеленые глаза, горящие на фоне черной склеры, и верховный серафим побелел, словно тотчас же пожалел о сказанном. — Я — Бедствие, — проговорило создание, сотканное из тьмы и изумрудного тумана. — Первый Предвестник Апокалипсиса.