Глава 2. Влюбился, что ли? Часть 2

      Шум. Не просто шум — физический удар звуковой волны в грудь. Рёв толпы, грохот басов, визг гитар, вопли вокалиста, сливающиеся в один мощный, первобытный гул. Фестиваль «Металл Шторм» был не местом, а состоянием. Состоянием дикой освобождающей энергии.       И Тэхён решил отдаться ему. С утра он накачался пивом и дешёвым виски — не для храбрости, а для глушителя. Глушителя мыслей, страхов, этого вечного внутреннего визга. Он втиснулся в толпу рядом с Хосоком и Чонгуком, чувствуя, как алкогольный туман смягчает острые углы реальности. Больше никакой паники. Сегодня — катарсис.       — Е-е-е-е! — орал Хосок ему в ухо, тряся за плечо.       Его лицо было искажено восторженной гримасой. Тэхён ответил нечленораздельным рыком и рванул головой в такт бешеному ритму. Тело само пустилось в пляс — неловкий, пьяный, но искренний кавардак движений. Он не пытался контролировать. Просто отпустил.       Чонгук прыгал рядом, как заведённый, кричал слова песен, которые знал наизусть, его волосы летали, лицо сияло чистой, нефильтрованной радостью. Тэхён видел его краем глаза — солнечный шар в центре этого хаоса. И вместо привычного сжатия под ложечкой… ничего. Только тупая волна тепла от выпивки и музыки. Он отвернулся, сосредоточившись на сцене, на грохоте, на толпе, которая качалась, как одно огромное дышащее существо.       Потом на сцену вышла та самая группа. Та, что играла три года назад на разогреве перед концертом Linkin Park. И за постер на котором Тэхён тогда лез по головам, царапался, толкался, чувствуя себя бессмертным героем эпической битвы. Он вырвал его из рук какого-то здоровяка, торжествуя! Постер был для него. Его трофей.       Воспоминание ударило внезапно и ярко: он, потный, сияющий, держит свёрнутый в трубку постер, как Знамя Победы. Поворачивается — и видит Чонгука. Младший брат друга стоит чуть поодаль, не толкается, не лезет. Но его глаза… Большие, тёмные, полные такого немого щенячьего восхищения и лёгкой зависти, что у Тэхёна сердце ёкнуло. Не раздумывая, он шагнул к нему и сунул постер в руки: «Держи, мелкий! Твой!» Чонгук замер, глаза стали размером с блюдца: «Для меня? Серьёзно?» Тэхён лишь махнул рукой, уже отворачиваясь: «Да забей! Просто так!» И пошёл прочь, чувствуя странное тепло в груди. Не от победы. От этого немого «спасибо» в глазах Чонгука и его счастливой улыбки, когда тот развернул постер.       «Просто так…»       Мысль пронеслась, как молния, разрезая алкогольный туман. Он тогда подарил Чонгуку свой заветный трофей… просто так. Не ради одолжения, не из жалости. Просто потому, что увидел его глаза. Потому что захотелось сделать ему приятное. Без логики. Без расчёта.       Здесь, под рёв гитар, в пьяном чаду фестиваля, эта мысль обрушилась на него с новой силой. Он перестал прыгать. Замер, глядя не на сцену, а сквозь неё. На Чонгука, который сейчас, как и тогда, был полностью поглощён музыкой, кричал, зажмурившись, его профиль чётко вырисовывался в свете прожекторов.       Щелчок. Не громкий, а внутренний. Тихий и неумолимый. Как замок, который наконец поддался.       Не в ориентации дело. Не в том, девушка или парень. Не в том, что скажет Хосок или мир. Дело в нём. В Чонгуке. В этом солнечном, упрямом, талантливом парне, который всегда был рядом. В его смехе. В его глазах. В его… простоте бытия. Он влюблён. Просто влюблён. В Чонгука.       Это не было панической догадкой, как раньше. Это было самопознание. Глубокое, спокойное, пришедшее не из страха, а из внезапного пьяного прозрения. Оно смыло напряжение, как волна. Разрушило дамбу стыда и страха. Осталась только… лёгкость. Невероятная, головокружительная лёгкость.       Тэхён не заметил, как на его лице расплылась широкая, глупая, блаженная улыбка. Дебильная, как у обдолбанного хомяка, видящего райские кущи. Он перестал бороться. Перестал анализировать. Он просто смотрел на Чонгука. Не таращился с ужасом, не изучал с подозрением. Он любовался. Его взгляд стал мягким, тёплым, каким-то… нежным. Он видел, как свет софитов играет на потных прядях волос Чонгука, как напрягается его шея, когда он кричит, как смешно он подпрыгивает на месте. И это было прекрасно. Просто потому, что это был он. Чонгук.       «Ну и ладно, — прошелестело где-то в глубине его пьяного счастливого сознания. — Ну и пусть. Пусть я влюблён. Просто… пусть».       Хосок, прыгавший рядом, случайно толкнул его. Тэхён не вздрогнул, не отпрянул. Он лишь обернулся, и его глупая улыбка стала ещё шире. Хосок замер на полпрыжка, уставившись на него. В его глазах промелькнуло сначала привычное недоумение, потом удивление, потом… настороженное непонимание. Этот идиотский вид, этот блаженный взгляд, направленный на Чонгука… Это было не похоже на панику. Это было что-то новое. Что-то… пугающе спокойное и светлое. Хосок нахмурился, но не успел ничего сказать — новая волна толпы накрыла их, и Тэхён снова погрузился в свой пьяный счастливый восторг, смотря на Чонгука как на чудо, которое он наконец разрешил себе увидеть. Впервые за три мучительных дня его душа расправила крылья. Он разобрался в самом главном. Всё остальное… было просто шумом.       Час спустя они вынырнули из кипящего котла толпы, как три выброшенных на берег кита. Воздух здесь, у задворок фестиваля, был гуще, но дышалось легче — пахло дымом от грилей, жареным мясом, пивом и чем-то резким, сладковато-химическим из тёмных палаток с намекающими вывесками. Здесь царил другой мир: ленивый, обжигающе-реальный, где усталость брала верх над адреналином.       Мерч-палатки пестрели черепами и перекошенными шрифтами, шашлычники с важным видом переворачивали шипящие куски мяса на углях, а пивная точка была облеплена народом. Рядом, блестя хромом, стояли байкеры — настоящие, кожаные, с бородами и татуировками. Один, с седой косой до пояса и розовыми блёстками на щеке, лениво болтал с двумя девчонками в микрошортах:       — …Ну так и чё? Садись, красотка, прокачу! Правило простое: села — дала. Честный обмен! — Его хриплый смех потонул в общем гуле.       Хосок, Чонгук и Тэхён прислонились к шаткой ограде, переводя дыхание. Глотки рвало от крика, ноги гудели, майки прилипли к спинам.       — Мяс-ца! — простонал Чонгук, его глаза, ещё минуту назад сиявшие от музыки, теперь с жадностью смотрели на ближайшего шашлычника.       Хосок купил ему один шампур с сочащимся жиром шашлыком, а тот, не отходя от лотка, впился в него зубами, издавая нечеловеческие звуки удовлетворения. Через три минуты он наворачивал уже второй.       — Мелкий, ты ж лопнешь! — фыркнул Хосок, наблюдая, как Чонгук снова атакует мясо с энтузиазмом голодающего льва. Глаза Хосока были неестественно широкими, зрачки расширенными, а улыбка — слишком ленивой и довольной. Он явно где-то успел ширнуться, и мир теперь казался ему мягким и очень забавным. — Серьёзно! Ты сейчас как тот шарик, который надувают-надувают… и — бам! Кусочки мяса по всей округе! Ха-ха-ха! — Он сам закатился от своего «остроумия», чуть не сползая по ограде.       Тэхён же молча прильнул к пивной стойке, купил сразу две бутылки тёмного. Он уже не глушил панику — он отмечал. Отмечал своё освобождение. Каждый глоток холодного горьковатого пива был гимном самому себе: «Я понял. Я разрешил. Я влюблён, и это окей». Алкогольный туман теперь не глушил, а усиливал это блаженное принятие. Он стоял, прислонившись к стойке, и смотрел на своих друзей. На Хосока, который сейчас ковырял пальцем что-то в трещине на ограде, бормоча про «космических червей». И на Чонгука.       Особенно на Чонгука.       Тот, облизывая пальцы от соуса, смачно жевал очередной кусок. Капля жира повисла у него на подбородке. Раньше Тэхён бы сжался от стыда или отвёл взгляд. Сейчас он смотрел. И улыбался. Той самой дебильной, блаженной улыбкой, которая не сходила с его лица после озарения. Его взгляд был тёплым, немного расфокусированным от пива, но невероятно мягким. Он видел не просто парня, жрущего шашлык. Он видел Чонгука — живого, настоящего, немного неряшливого в своём наслаждении. И это было… прекрасно. Просто потому что это был он.       Чонгук почувствовал этот взгляд. Он обернулся, шампур замер на полпути ко рту. Увидел Тэхёна: помятого, потного, с двумя пустыми бутылками пива в одной руке и почти полной третьей в другой и с этой… дурацкой улыбкой, направленной прямо на него. Не оценивающей, не насмешливой. Какая-то… мягкая. Слишком мягкая.       — Чего? — спросил Чонгук, нахмурившись, но без злобы. Он машинально облизал соус с губ. — Хочешь? — Движение было быстрым, почти рефлекторным: он протянул Тэхёну шампур. На нём оставалось два солидных сочащихся жиром куска. — Кусай.       Тэхён опешил. Улыбка сползла с его лица. Он уставился на протянутый шампур, потом на Чонгука, потом снова на шампур. Его пьяный счастливый мозг лихорадочно соображал: «Он мне даёт свою еду. Свои последние куски. Потому что думает, что я голоден. Потому что… заботится?» Тёплая волна накатила с новой силой, смешиваясь с алкоголем. Он медленно, стараясь не уронить бутылки, протянул свободную руку. Его пальцы обхватили тёплый деревянный шампур чуть ниже пальцев Чонгука.       — Спасибо… — пробормотал он, голос хриплый от крика и пива.       Он поднёс шампур ко рту, не сводя с Чонгука глаз. Откусил один кусок. Мясо было горячим, пряным, невероятно вкусным. Он пережёвывал, глядя прямо в глаза Чонгуку, чувствуя, как щёки начинают гореть. Не от шашлыка. От этого взгляда, от этой близости, от простого жеста, который вдруг показался ему невероятно… интимным.       Именно в этот момент Хосок обернулся. Его расширенные зрачки скользнули по сцене: Чонгук, застывший с пустым шампуром в руке, смотрит на Тэхёна. Тэхён, с набитым ртом, не отрываясь, смотрит на Чонгука. Шампур между ними, как связующая нить. И этот немой напряжённый взгляд…       — О-о-о-о-о! — протянул Хосок, его пьяно-наркоманский мозг мгновенно сконструировал романтическую картину. Он подскочил, неуклюже ткнув пальцем в пространство между ними. — Я понял! Это же… Это же как в дорамах! Ты… Ты его кормишь! — Он захихикал, захлёбываясь. — Прямо с рук! Романтика-а! Чонгук-а, ты ему не только мясо дай, ты его… поцелуй! Ха! А потом идите в кусты! Я никому не скажу!       Он закатился в приступе смеха, тыча пальцем то в Чонгука, то в Тэхёна.       Тэхён вспыхнул, как факел. Он чуть не подавился мясом, резко отдёрнул руку с шампуром, как будто его обожгло. Отвести взгляд от Чонгука он не мог — казалось, веки приклеились. Он видел, как яркая краска заливает скулы Чонгука, поднимается к вискам. Как его глаза, секунду назад спокойные, теперь широко распахнулись от смущения и лёгкого испуга. Как его губы — полные, чуть влажные от соуса — сжались, а потом нижняя губа нервно зашла под верхние зубы. Он закусил её, явно стараясь подавить смех или замешательство, но этот жест получился каким-то… неумышленно чувственным. Исчезнувшая капелька соуса вдруг показалась Тэхёну самым эротичным пятном в мире.       — Да иди ты, Хосок-а! — выдохнул Чонгук, наконец оторвав взгляд от Тэхёна и швырнув пустой шампур в сторону брата. Голос его дрогнул, попытка улыбнуться получилась кривой. — Обдолбался в хлам!       Он отвернулся, но Тэхён видел, как его уши пылают под тёмными волосами, как напряжена его шея. Это смущение было живым, горячим, и оно полностью разбило его пьяное благодушие.       Тэхён стоял, замерший, с куском мяса во рту, который вдруг стал безвкусным. Он чувствовал жар собственного лица, стук сердца в ушах, и этот образ — Чонгук, закусывающий губу в смущении — выжегся в его сознании ярче любого прожектора фестиваля. Лёгкость испарилась, оставив после себя щемящее сладкое-горькое напряжение. Хосок, хохоча, упал на траву, продолжая бормотать про «кусты» и «романтику». Но между Тэхёном и Чонгуком повисло молчание, густое, неловкое, электрическое. И в нём уже не было места для прежних иллюзий — ни у кого из них.

***

      Заполночь квартира Чонов встретила их гробовой тишиной, резко контрастирующей с оглушительным грохотом фестиваля. Запах шашлыка и пива, въевшийся в одежду, смешался с привычными ароматами дома — полироли, свежего белья и сладковатой выпечки, которую, видимо, оставила их мама. Свет в прихожей горел тускло, гостеприимно.       — Уф-ф… — Хосок с грохотом сбросил ботинки, чуть не потеряв равновесие. Наркотическая эйфория сменилась свинцовой усталостью и лёгкой тошнотой. — Я первый в душ. Иначе умру.       Он, не глядя ни на кого, шаркающей походкой подошёл к своей комнате, через секунду вынырнул оттуда с чистым полотенцем, мятым свитшотом и шортами в руках. Побрёл в сторону ванной.       Чонгук молча снял кроссовки, поставил их аккуратно рядом. Его лицо было бледным от усталости, под глазами легли тени, но в глазах ещё тлели угольки вечернего восторга. Он потянулся, костяшки хрустнули. Его взгляд скользнул по Тэхёну, который замер у вешалки, смотря куда-то в пространство с той же глуповатой полуулыбкой.       Неловкая пауза повисла в прихожей. Чонгук кашлянул, явно подбирая слова.       — Эм… Тэхён-а, — начал он, не глядя прямо, а разглядывая узор на кафельном полу, — где… спать будешь? В зале? Или…       Он запнулся, но вопрос висел в воздухе, прозрачный и неудобный: «Или у меня?»       Тэхён вздрогнул, словно его толкнули. Пьяная благодать мгновенно испарилась, сменившись острой щемящей неловкостью. Образ Чонгука, закусывающего губу в смущении, вспыхнул перед глазами ярче фестивальных прожекторов.       — На диване! — выпалил он слишком громко, резко, отрывисто. — В зале. Мне там… нормально. Не хочу мешать.       Он махнул рукой, делая вид, что снимает куртку, хотя она была давно расстёгнута. Голос звучал фальшиво, почти панически.       Чонгук лишь кивнул, быстро, избегая встречного взгляда. Краска лёгким румянцем тронула его скулы. Он явно уловил этот нервный отпор.       — Понял. Ладно. — Он повернулся и почти побежал в сторону своей комнаты, бормоча: — Я… пойду вещи скину, а потом в душ. После Хосока.       Тэхён остался один в прихожей, чувствуя, как сердце бешено колотится. «Идиот! Заорал как резаный!» Он глубоко вдохнул, пытаясь вернуть себе то недавнее ощущение лёгкой эйфории, но оно ускользало, как дым. Оставалось только усталое, липкое смущение.       Из ванной донёсся шум воды. Хосок начал свой ритуал очищения. Чонгук, судя по приоткрытой двери его комнаты, копошился внутри, доставая чистую одежду. Тэхён скинул куртку, прошёл на кухню. Тишина здесь была ещё глубже. Холодильник гудел убаюкивающе. Он сел за стол, достал телефон. Экран светился в полумраке, как маячок в море его смятения. Чимин. Единственный, кто знал. Кто не осудит.       Пальцы, дрожащие уже не от паники, а от остатков адреналина и алкоголя, потянулись к клавиатуре.       Тэхён: ≪Чимин, блять, это полный пиздец!       фест огонь, но ЭТО НЕВАЖНО       Я ПОНЯЛ ВСЁ НАХУЙ. Я НЕ ГЕЙ       НО И НЕ ГЕТЕРО       Я ПРОСТО В НЕГО ВЛЮБЛЁН, БЛЯТЬ! ПРОСТО В НЕГО! И ЭТО… ПИЗДЕЦ КАК КРУТО!!!       как гора с плеч съеблась! смотрел на него сегодня и улыбался, как дегенерат. Но это ПИЗДАТО       он мне свой шашлык отдал! думал, я голодный! а он ГУБУ СВОЮ ЗАКУСЫВАЕТ… ЧИМ, Я ЩАС КОНЧУ       то пиздец как офигенно и пиздец как пиздецово страшно. но офигенно! Ваще!       чувствую себя ебанутым новорождённым оленем. или как бог. короч. я счастливый долбоёб. точка≫.       Чимин: ≪ЁБАНЫЙ РОТ!!! ЭТО НОВЫЙ УРОВЕНЬ РОМАНТИКИ, БЛЯ!≫       Тэхён: ≪ОН ПРОСТО ПРОТЯНУЛ ШАМПУР, И ВСЁ! А Я ТА-А-АК ЗАВЁЛСЯ…≫       Чимин: ≪Ха! Не спались раньше времени, особенно перед его братом. Кто знает, что он с тобой сделает, ХД≫.       Тэхён: ≪Да похуй! Я щас на седьмом небе! Друг обдолбался, а мне сейчас похуй ваще!       Завтра подумаю. А щас… я счастлив. Серьёзно≫.       Он отправил последнее сообщение, чувствуя, как волна тепла и облегчения снова накатывает, смешиваясь с усталостью. Он уронил голову на стол, уткнувшись лбом в прохладную древесину. Глупая улыбка вернулась. «Он просто Чонгук. И я в него влюблён. И точка».       Шум воды в ванной сменился новым — теперь мылся Чонгук. Потом заскрипела дверь, и в кухню ворвалась Джиу. В пижаме с единорогами, с телефоном в руке, она выглядела раздражённой и невыспавшейся.       — Вы как стадо слонов! — зашипела она, направляясь к холодильнику. — Весь пол затоптали грязными ботинками! И воняете, как бомжи с помойки! — Она рывком открыла холодильник, достала бутылку воды. — И дышать нечем! Откройте балкон, хоть проветритесь, пока мы тут все не задохнулись!       Она бросила фразу в пространство, явно адресуя её Тэхёну, как единственному присутствующему, и, фыркнув, поплыла обратно в свою комнату, громко хлопнув дверью.       Тэхён лишь слабо махнул рукой в её направлении, не поднимая головы. «Проветриться» звучало как гениальная идея. Воздух и правда был спёртым, а голова — тяжёлой. Он поднялся, пошатываясь от усталости и остатков хмеля, и направился к балконной двери из кухни. Телефон остался на столе.       Он редко курил — только в сильном стрессе. Но сегодня… Сегодня это была сигарета счастья. Он нащупал в кармане смятую пачку и зажигалку.       Как только он распахнул балконную дверь и шагнул в прохладную ночь, зажигая сигарету и делая первый сладкий обжигающий глоток дыма (он казался ему нектаром), дверь комнаты Джиу снова приоткрылась. Она выглядела сонной и недовольной. Шум возвращения, грохот, голоса — всё это её разбудило, и сон безнадёжно улетучился. Теперь ей хотелось вкусненького. Мороженого.       Она, ворча себе под нос про «невоспитанных быков», прошлёпала вновь на кухню. Направилась снова к холодильнику. И тут… Телефон Тэхёна на столе вдруг ожил. Он завибрировал отчаянно, потом ещё раз, и ещё — серией коротких настойчивых толчков. Экран мигнул, показывая превью новых сообщений.       Джиу замерла. Любопытство пересилило желание мороженого. Она осторожно подошла к столу. Её палец невольно ткнул в светящееся превью сообщения Чимина.       О чудо! Телефон тут же разблокировался, открыв всю переписку во всей её откровенной красе! «Лох без пароля!» — мысленно фыркнула Джиу, но её глаза уже бегали по экрану, впитывая фразы.       Джиу ахнула тихо. Глаза её округлились, потом сузились с хищным, восторженным блеском. Её палец уже лихорадочно листал экран вверх, проглатывая сообщения. Сначала были эти дурацкие счастливые признания в любви к… Чонгуку (она поняла это на задворках сознания). Мило. Пикантно. Но потом… Потом пошли сообщения днём ранее. Сообщения, от которых у неё похолодели пальцы и перехватило дыхание.       Джиу замерла, вжав голову в плечи. Сердце колотилось где-то в горле. «Переспал». «Трахнул». «Голый». Эти слова, грубые и страшные, резали глаза. Это была тайна. Настоящая, взрослая, опасная. «Тэхён-оппа… и Чонгук-оппа? Тогда? И он… боится, что Хосок-оппа убьёт его…»       Она машинально листала дальше, видя, как тон сообщений менялся: панические вопросы про ориентацию, попытки флиртовать с девушкой и провал, отвращение к гей-порно… И только сегодня — этот перелом, это пьяное озарение и признание в любви.       С одной стороны — страшная тайна прошлого: пьяный секс, о котором Тэхён думал с ужасом. А с другой — смешная тайна настоящего: его дурацкая влюблённость, о которой он писал с восторгом. И то, и другое было оружием. Первое — тяжёлое, опасное. Второе — лёгкое, колючее. Но вместе…              Её розовые губки снова растянулись в улыбке, но теперь она была другой — не просто довольной, а расчётливой, хитрой. Страх сменился азартом. У неё было всё. Она знала то, чего не знал даже Хосок. То, чего, возможно, не помнил сам Чонгук. И то, что Тэхён теперь так боялся бы потерять — свою новую хрупкую «любовь».       Она услышала, как на балконе кашлянул Тэхён. Времени мало. Она быстренько убедилась, что видела самые страшные сообщения про «ту ночь», запомнила ключевые фразы. Её план созрел мгновенно, теперь уже с холодной ясностью. «Новый айпад. Тот, с большим экраном. И чехол. Дизайнерский. И замолчу. Или… я расскажу всё. И про "тогда". И про "сейчас"».       Она аккуратно положила телефон обратно на то же место и бесшумно скользнула в свою комнату, прикрыв дверь. Сердце колотилось уже не только от предвкушения, но и от осознания своей власти. Завтра утром она подловит Тэхёна. И начнётся самое интересное. А пока… Она достала свой старый планшет и начала выбирать модель получше. Знание — сила. А шантаж, основанный на такой тайне… Это была абсолютная власть. Слаще самого вкусного пломбира и страшнее любой страшилки.       Тэхён же, стоя на балконе, затягивался прохладным дымом и смотрел на огни ночного города. Это была самая счастливая сигарета в его жизни. Грусть, страх, стыд — всё растворилось. Осталась только лёгкая усталость и сладкое пьяное чувство: мир огромен, но в нём есть Чонгук. И это — главное. Но он не знал, что его только что приговорили к покупке самого дорогого гаджета. И что его «чувственный момент» теперь стал разменной монетой в руках тринадцатилетней занозы.       Завтрашнее утро обещало быть незабываемым.