Глава 3. Конец или начало? Часть 1

      Сон Тэхёна был тяжёлым, как будто его закопали в тёплую липкую смолу. Гул фестиваля ещё долго бился в висках, смешиваясь с остатками алкоголя, превращаясь в кошмарные какофонии, где рёв толпы сливался с хриплым смехом Хосока и… стоном. Тем самым стоном. Он ворочался на диване в гостиной Чонов, простыни сбились в неудобный комок под боком, а подушка пахла чужим, но знакомым стиральным порошком.       Его вырвал из этого тягучего полубытия не голос и не свет, а звук. Глухой, настойчивый, ритмичный. Бум. Шурш-шурш. Бум. Как будто кто-то таскал мешки с картошкой по коридору. Тэхён нехотя приоткрыл один глаз. Занавески пропускали бледный, предрассветный свет. Бум. Шурш-шурш. Звук доносился со стороны прихожей, сопровождаемый приглушёнными голосами.       — …этот ящик на балкон, Чонгуки-и, аккуратно, там помидоры! — Это был спокойный, слегка усталый голос отца Чонов.       — Хосок, неси банки с огурцами на кухню, в кладовку. Ставь осторожно! — Голос матери, мягкий, но чёткий, режущий утреннюю тишину.       Тэхён застонал, вжимаясь лицом в подушку. Голова гудела похмельным набатом, тело ныло после вчерашних плясок. «Боже, они что, с рассветом припёрлись?» Он прислушался. Запах. Не просто запах — целая симфония свежести, насильно ворвавшаяся в квартиру. Свежескошенная трава, земля, сладковатый дух перезревших помидоров, острый аромат укропа и петрушки, кислинка квашеной капусты. Дача. Они привезли весь урожай. И теперь его лучшие друзья, Хосок и Чонгук, в шесть утра таскали тяжести под чутким руководством родителей.       Тэхён попытался вжаться в диван, сделать вид, что его нет, что он ещё спит крепким безмятежным сном невинного ангела. Но тщетно. Шаги приблизились к гостиной. Лёгкие, быстрые. Он прикрыл глаза, стараясь дышать ровно.       — А, Тэхён-а проснулся? — Голос матери Чонов был тёплым, как утреннее солнышко, пробивающееся сквозь шторы. Она стояла в дверном проёме, а её взгляд скользнул по его помятому лицу, по дивану, заваленному скомканными простынями. — Извини, разбудили. Раненько приехали, пока прохладно. — Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли упрёка, только понимание и та самая, почти материнская забота, которую она всегда распространяла и на него. — Ты не вставай, спи. Или сходи на кухню, чайку горячего выпей. А эти, — она махнула рукой в сторону прихожей, откуда доносилось недовольное бормотание Хосока и тихие деловитые шаги Чонгука, — пусть поработают.       Тэхён приподнялся на локте, с трудом выдавливая что-то вроде улыбки.       — Да я… Я помогу… — пробормотал он, голос хриплый от сна и вчерашних криков.       — Ни в коем случае! — Мама Чонов сделала решительный жест рукой, как будто отсекала саму мысль. — Отдыхай. Сами справимся.       Её тон не оставлял сомнений. Он был гостем, его неприкосновенность — закон. Она развернулась и скрылась в направлении кухни, видимо, разгружать банки с соленьями.       Тэхён опустился обратно на подушку, чувствуя странную смесь облегчения и лёгкой вины. Облегчение — можно не шевелиться, не встречаться пока ни с чьими взглядами, особенно с одним конкретным солнечно-ужасным. Вина — Хосок и Чонгук там пашут, а он валяется. Но приказ есть приказ. Он натянул одеяло почти на голову, пытаясь заглушить запахи земли и овощей и звуки домашней суеты.       Именно в этот момент он почувствовал взгляд. Не тёплый, как у мамы Чонов. Не сонно-раздражённый, как у Хосока. Не сосредоточенно-деловитый, как у Чонгука. Это был взгляд хищника. Острый, цепкий, наслаждающийся моментом.       Тэхён медленно, как в замедленной съёмке, отодвинул одеяло от лица. В дверном проёме гостиной, ровно там, где секунду назад стояла мама, теперь застыла Джиу. Во вчерашней пижаме с яркими мультяшными единорогами, с растрёпанными после сна волосами. Но её глаза… Глаза были абсолютно бодрыми, ясными и светились холодным торжествующим азартом. Она стояла, чуть склонив голову набок, руки за спиной, и смотрела на него так, будто он был редкой, особо ценной бабочкой, которую она только что приколола булавкой к стенду.       Ледяная волна пронеслась по спине Тэхёна, моментально развеяв остатки сна и похмелья. «Что нужно этой занозе?» — мелькнуло в голове привычно раздражённо. Но инстинкт кричал громче: что-то не так. Этот взгляд был не просто детским любопытством или утренней вредностью. В нём была опасность.       Джиу сделала пару бесшумных шагов вперёд, в гостиную. Она остановилась в метре от дивана, всё так же держа руки за спиной, словно скрывая оружие. Её розовые губки растянулись в улыбке. Не доброй. Не смешной. Хитрой. Победной.       — Доброе утро, Тэхён-оппа, — прошептала она нарочито тихо, чтобы не привлечь внимания с кухни или из прихожей. Голосок звучал сладко, как сироп, но в нём звенели осколки льда. — Хорошо поспал? После такого… счастливого вечера?       Она подчеркнула слово «счастливого», и её брови игриво поползли вверх.       Тэхён замер. Сердце вдруг заколотилось с бешеной силой, ударяя по рёбрам, по вискам, заглушая все звуки — и шуршание овощей, и голоса родителей. Он не ответил. Просто смотрел на неё, чувствуя, как кровь отливает от лица.       Джиу наклонилась чуть ближе. Её глаза сузились до щёлочек.       — Интересные у тебя… диалоги в телефоне, оппа, — продолжила она всё тем же сладким, ядовитым шёпотом. — Особенно когда оставляешь телефон без присмотра и пароля. — Она сделала паузу, наслаждаясь эффектом. Видела, как его зрачки расширились от ужаса, как напряглись мышцы шеи. — Такие… откровенные. Про чувства. И про… другое. Очень-очень другое. — Она кивнула, словно подтверждая свои слова. — Знаешь, я всегда знала, что ты… особенный. Но чтобы настолько…       Её слова висели в воздухе, как острые лезвия, которые до Тэхёна дошли с пугающей, обжигающей ясностью. Она всё знает. Она видела. Она читала. Всё. И про пьяный кошмар, который он считал своей самой страшной тайной, и про его вчерашнее прозрение. Она держала в своих маленьких ручках обе нити — и позорную, и счастливую — его жизни.       Он смотрел на неё, словно впервые видя. Не надоедливую младшую сестру друга, а монстра. Маленького, хитрого, безжалостного монстра с глазами ангела и улыбкой кошки, играющей с мышью. Весь его страх перед Хосоком, весь ужас разоблачения, все попытки разобраться в себе — всё это вдруг показалось детской наивностью. Мелочью. Настоящее зло стояло перед ним сейчас. Оно было ростом метр сорок, в пижаме с единорогами, которые вдруг превратились в монстров, и оно знало.       Джиу увидела понимание в его глазах. Увидела панику, сменяющуюся леденящим ужасом. Её улыбка стала шире, почти до ушей.       В квартире снова были слышны голоса родителей, шаги братьев, шуршание овощных ящиков. Но для Тэхёна мир замер на дверном проёме и паре хищных глаз, смотрящих на него без тени сомнения. Его недавнее счастье, его «ну и пусть» — всё это рассыпалось в прах под сладковато-ядовитым взглядом тринадцатилетней девочки. Конец ли это всему? Он не знал. Он только чувствовал, как холодный пот стекает по спине, а сердце готово вырваться из груди. И понимал одно: он оплошал. Колоссально. И расплата пришла в самом неожиданном, самом ужасающем обличье.       Внутри всё смешалось в клубок из чистейшей, животной злобы к этому маленькому монстру и леденящего душу отчаяния. Она будто держала его за горло, и он это чувствовал физически. Инстинкт самосохранения, острый и неистовый, пересилил похмельную тяжесть и остатки сна. Он резко, почти рывком, вскочил с дивана. Не думая, действуя на чистой адреналиновой волне, шагнул к Джиу и схватил её за запястье — крепко, почти болезненно. Девочка вскрикнула от неожиданности, её торжествующая ухмылка сменилась недовольством.       — Эй! Отпусти! — зашипела она, пытаясь вырваться, но его хватка была железной.       — Тише! — проскрежетал Тэхён сквозь стиснутые зубы, его глаза горели паникой и яростью.       Он не слушал, таща её за собой через гостиную, мимо кухонного проёма (откуда, к счастью, доносился только стук кастрюль), к балконной двери. Он резко распахнул её, втолкнул Джиу на прохладный застеклённый балкон и тут же захлопнул дверь за собой, отрезав их от шумной квартиры. Занавески, лёгкие и полупрозрачные, всё же давали иллюзию укрытия.       Джиу, оказавшись в ловушке, мгновенно вырвала руку из его ослабевшей от толчка хватки. Она отпрянула к перилам, её лицо пылало от возмущения. Она скрестила руки на груди в позе глухой защиты и вызова, губы презрительно поджала.       Тэхён наклонился к ней, его лицо было бледным, как мел, под глазами — синяки недосыпа, а в глазах — дикая смесь мольбы и бешенства. Он говорил полушёпотом, срываясь, слова лезли друг на друга:       — Джиу… Слушай… Это… Это нельзя… Ты не понимаешь! — Он сглотнул ком в горле. — То, что ты прочитала… Это не то, что ты думаешь! Это ошибка! Пьяный бред! Ничего не было! И… И то, что я писал… Это тоже… ерунда! Понимаешь? Ерунда! Ты же не можешь… Ты не расскажешь? Пожалуйста! Не рассказывай никому! Особенно Хосоку! Он… Он убьёт меня! И Чонгуку… Ему будет ужасно! Пожалуйста!       Он смотрел на неё умоляюще, как загнанный зверь, забыв о гордости, о статусе «оппы». Перед ним было воплощённое Зло, и он был готов на коленях вымаливать пощаду.       Джиу наблюдала за его паникой. Недовольство сменилось холодной расчётливостью. Её губы разжались, сложились в капризную дугу.       — Ой, как страшно! — сказала она с преувеличенным сочувствием, качая головой. — Бедный Тэхён-оппа! Так боится… — Потом её голос стал деловитым, как у продавца на рынке: — Ладно. Я могу… промолчать. — Она сделала паузу для драматизма. — Но за молчание надо платить. Мне нужен новый айпад. И красивый чехол к нему. Дизайнерский.       Тэхён аж попятился. Глаза его округлились, челюсть отвисла.       — Ч-что?! — вырвалось у него хриплым шёпотом. — Джиу, это… Это уже наглость! У меня таких денег нет! — Он лихорадочно соображал, пытаясь найти рычаги давления. — Твои родители! Они узнают и будут допытываться, откуда он у тебя!       — Родители тоже кое-что узнают, если ты не купишь, — парировала Джиу спокойно, её глаза сузились. — Я скажу, что ты мне его подарил… на день рождения. Или просто так. Я придумаю. Или… — она улыбнулась сладко, — я расскажу всё. Прямо сейчас. Про «тогда» и про «влюбился». Как думаешь, Хосок-оппа услышит с балкона? Он же в прихожей, ящики таскает.       Тэхён почувствовал, как земля уходит из-под ног. Она держала все козыри.       — Джиу… — Он попытался говорить спокойнее, умоляюще. — Послушай… Айпад… это очень дорого. Может… Может, что-то другое? Планшет попроще? Или… Или я тебе каждый день шоколадки буду покупать? И мороженое! Сколько захочешь!       Он был готов на любые уступки, лишь бы избежать финансового краха.       Джиу задумалась на секунду, постукивая пальчиком по скрещенным рукам. Её взгляд стал оценивающим.       — Хм… Шоколадки и мороженое… — протянула она. — Это… скучно. Но… — Она вдруг оживилась. — Ладно. Договорились. Но не «каждый день». А когда я скажу. И не просто шоколадки. А то, что я захочу. — Её глаза загорелись азартом мелкого тирана. — Ты покупаешь и приносишь. Без вопросов. Без нытья. И сразу. Когда я скажу. Это — цена моего молчания. Айпад… — она вздохнула с преувеличенным сожалением, — пока отложим. Но если ты хоть раз откажешь…       Она не договорила, лишь многозначительно подняла бровь.       Тэхён готов был упасть на колени от облегчения.       — Да! — выдохнул он, кивая с жадной поспешностью. — Конечно! Что угодно! Когда угодно! Я… Я буду как… твой персональный курьер! Только молчи! Пожалуйста!       Он уже мысленно видел себя бегущим ночью за экзотическим шоколадом или пиццей с трюфелями, но это был ничтожный ценник за спасение его рушащегося мира.       В этот самый момент дверь балкона резко распахнулась. На пороге стоял Хосок. Он был в старых трениках и майке, испачканной землёй, лицо блестело от пота, в руках — пустой овощной ящик. Его взгляд, усталый и слегка раздражённый, скользнул с Тэхёна на Джиу и обратно. Бровь медленно поползла вверх, рисуя немой, но красноречивый вопрос: «Вы что тут делаете?»       Тэхён замер. Весь мир сузился до этого вопрошающего взгляда лучшего друга. Кровь отхлынула от лица с такой силой, что он почувствовал головокружение. Его ноги стали ватными, подкашиваясь. Сердце бешено колотилось где-то в горле, мешая дышать. Паника, только что отступившая, накатила с новой, сокрушительной силой. Его губы задрожали, пытаясь сформировать хоть какое-то объяснение, хоть звук.       — Мы… Э-э… Я… — начал он мямлить, голос предательски сорвался в писк.       Его мозг лихорадочно листал оправдания: «просто разговаривали», «проветривались», «она не могла уснуть»… Всё звучало нелепо и фальшиво.       Но Джиу не стала ждать. Она резво выскользнула из-за Тэхёна, как юркая ящерица, и весело выбежала на кухню мимо ошарашенного Хосока. На ходу она обернулась, её глаза блестели озорством и злорадством. Голосок звенел, как колокольчик, специально громко, чтобы слышали все в доме.       — А меня Тэхён учил курить! — объявила она и рассмеялась, высоко и чуть истерично, прежде чем скрыться в глубине квартиры.       Хосок замер, как вкопанный. Его вопросительный взгляд, направленный на Тэхёна, стал тяжёлым, как свинец. В нём читалось не столько осуждение, сколько полное, абсолютное недоумение, смешанное с нарастающим подозрением. «Курить? Её? Тэхён? Серьёзно?» Этот бред не укладывался ни в какие рамки.       Тэхён, всё ещё стоя на балконе, бледный, как поганка после дождя, замотал головой с такой отчаянной силой, что казалось, она вот-вот оторвётся.       — Нет! Нет, нет, нет! — затараторил он, голос дрожал, руки поднялись в защитном жесте. — Она врёт! Клянусь! Я бы никогда! Она… шутит так! Плохо шутит!       Он видел, как подозрение в глазах Хосока не рассеивается, а лишь уплотняется, превращаясь в непроницаемую стену. Весёлый крик Джиу, его собственная паническая бледность и лепет — всё складывалось в одну очень странную, очень тревожную картину. Картину, где его лучший друг и его младшая сестра были замкнуты на балконе в шесть утра, а потом один из них обвинял другого в чём-то совершенно идиотском.       Хосок медленно поставил ящик на пол балкона. Его взгляд стал холодным, изучающим.       — Правда? — спросил он тихо, но так, что Тэхёну стало ещё холоднее.       Тэхён открыл рот, но слов не было. Только ледяной ужас и понимание, что ловушка, расставленная Джиу, захлопнулась с оглушительным грохотом. И выбраться из неё теперь было в тысячу раз сложнее. Зло торжествовало, а он стоял перед своим лучшим другом, чувствуя себя самым жалким, самым прозрачным лжецом на свете.

***

      С того инцидента прошло пару дней. Поверхностно всё вернулось в привычную колею: Тэхён снова сидел в столовой рядом с Хосоком и Чонгуком, слушал их разговоры о предстоящем тесте по макроэкономике, вставлял шутки — пусть и не такие искромётные, как раньше. Внешне он казался спокойнее. Гораздо спокойнее. Панические взгляды на Чонгука прекратились, бегство из аудитории больше не повторялось. Он даже перестал вздрагивать каждый раз, когда Хосок неожиданно хлопал его по плечу. Словно тяжёлый камень с души свалился, словно он, наконец, смирился с собственными чувствами и решил просто… существовать рядом, не требуя большего.       Хосок, наблюдая за этим подобием нормальности, мысленно вздохнул с облегчением. «Ну слава богу, похоже, переклинило обратно», — думал он, откусывая пиццу. Он ловил себя на том, что стал меньше пристально следить за Тэхёном, его подозрения слегка притупились под напором рутины и видимой апатии друга. Чонгук же, погружённый в свои мысли, и вовсе не замечал подвоха.       Но это спокойствие было лишь тонкой, хрупкой плёнкой, натянутой над бурлящим вулканом новой проблемы. Проблемы по имени Джиу.       Шантаж начался незамедлительно и с размахом. Тэхён превратился в персонального раба маленькой тиранки. Его телефон взрывался сообщениями в самое неподходящее время.       Сидя на лекции по финансовому менеджменту:       Джиу: ≪Сникерс, Марс и Баунти. СРОЧНО≫.       Тэхён, краснея, крался к выходу под неодобрительные взгляды сокурсников, возвращался через двадцать минут с пакетом, который незаметно засовывал под стол. Джиу встретила его у дверей квартиры после пар, как королева, приняла «дань» без единого «спасибо» и удалилась.       Поздно вечером, когда он пытался наконец разобрать конспекты:              Джиу: ≪ЧИПСЫ!!! С сыром и крабом. И КОЛА. Большая. Сейчас хочу≫.       Пришлось бросать всё, мчаться в круглосуточный магазин, стучаться в закрытую дверь Чонов и, бормоча что-то про «забытую зарядку», вручать пакет зевающей, но довольной Джиу.       Утро воскресенья, единственный день, когда можно было выспаться:       Джиу: ≪ЭНЕРГЕТИК!!! Красненький. Тот, который с крылышками. ПРЯМО СЕЙЧАС≫.       Тэхён застонал, зарывшись лицом в подушку. «Энергетики? Ей-то тринадцать!» Но мысль о том, что она может выйти на балкон и гаркнуть что-нибудь «интересное» Хосоку, который как раз копался в гараже внизу, заставила его вскочить. Он принёс банку, чувствуя себя контрабандистом, передающим запрещённый товар. Джиу выхватила её, глаза сияли от восторга непослушания. «Маме ни слова!» — бросила она на прощание, хлопнув дверью.       Он ненавидел её всей душой. Каждую косточку в этом маленьком хитром тельце. Ненавидел её капризный тон в сообщениях, её победный взгляд, когда она принимала «дань», её абсолютную безнаказанность. Но страх был сильнее ненависти. Страх перед разоблачением, перед потерей всего — дружбы, уважения, перед тем, как посмотрит на него Хосок, если узнает правду. И как посмотрит Чонгук? Эта мысль сводила с ума. Поэтому он терпел. Глотал унижение и бегал. Постоянно.       И вот настал день, когда Джиу перешла все мыслимые и немыслимые границы.       Он сидел на важной лекции по стратегическому планированию. Преподаватель, старый профессор с седыми бакенбардами, вещал о матрице БКГ, рисуя мелом на доске квадранты. В аудитории царила сонная тишина, прерываемая только скрипом мела и монотонным голосом. Тэхён пытался сосредоточиться, водил ручкой по конспекту, но мысли путались. В кармане джинсов завибрировал телефон. Он внутренне поморщился. «Опять? Наверняка какая-то ерунда понадобилась». Он проигнорировал. Через минуту — новая вибрация. Настойчивая. Потом ещё одна. И ещё.       Не выдержав, он украдкой достал телефон, прикрыв его краем стола. Экран светился сообщениями от Джиу:       Джиу: ≪ТОРТ.       С клубникой и белым шоколадом.       ПРЯМО СЕЙЧАС.       Я дома одна. Хочу торт.       ТЭХЁН, ТЫ ЧТО, НЕ ВИДИШЬ???       СЕЙЧАС ЖЕ ПРИНОСИ! ИЛИ ВСЕМ РАССКАЖУ ПРО ТОТ ВЕЧЕР!≫       Ледяная волна страха и бешенства накатила на Тэхёна. Он чуть не выронил телефон. Прямо сейчас? Во время пары? Это же безумие! Он лихорадочно начал печатать:       Тэхён: ≪Джиу, я на ПАРЕ! Важной! Не могу уйти! Принесу после, обещаю! Любой торт! ≫       Ответ прилетел мгновенно:       Джиу: ≪НЕТ. СЕЙЧАС. Я хочу торт. У тебя 20 минут. Иначе начинаю набирать Хосоку сообщение со всеми подробностями≫.       Тэхён почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он видел её лицо — капризное, решительное, абсолютно бесчеловечное в своём эгоизме. Она не шутила. Она сломает его жизнь из-за сиюминутной прихоти.       Адреналин ударил в голову. Страх перед Джиу в этот момент перевесил страх перед профессором, перед позором, перед всем. Он резко встал. Стул грохнул. Вся аудитория, включая профессора, повернулась к нему. Старик с бакенбардами прервался на полуслове, брови грозно поползли вверх.       — Молодой человек? Вам что-то нужно? — прозвучало ледяным тоном.       Тэхён стоял, чувствуя, как пылает всё лицо. Сердце колотилось так, что казалось — выскочит. Он видел недоуменные и насмешливые взгляды сокурсников. Видел вопросительный, слегка удивлённый взгляд Хосока, сидевшего через ряд.       — Я… Э-э… Прошу прощения, профессор. — Голос Тэхёна предательски дрожал. — Мне… очень срочно. Трубу… прорвало. Дома. Потоп. Прямо сейчас! Надо ехать! Мама одна!       Он выпалил первую пришедшую в голову отчаянную ложь, даже не задумываясь о её правдоподобности.       Профессор смерил его долгим неверящим взглядом. В аудитории кто-то сдержанно хихикнул.       — Трубу? — произнёс профессор с убийственной иронией. — Как не вовремя. Ладно. Идите спасать маму от потопа. Конспекты возьмёте у товарищей. Если успеете вернуться до конца семестра.       Он махнул рукой, явно считая Тэхёна безнадёжным лентяем, придумавшим идиотскую отмазку.       Тэхён не стал ждать повторного разрешения. Он схватил рюкзак и, сгорбившись, почти побежал к выходу, чувствуя на спине десятки глаз — насмешливых, осуждающих, просто любопытных. Он не смотрел на Хосока, но краем глаза уловил его взгляд. Не злой, не подозрительный. Скорее… устало-понимающий. Взгляд, который говорил: «Всё же у него всё так же башку клинит».       Этот взгляд, полный привычного снисхождения к его «странностям», был почти хуже осуждения. Потому что Хосок и представить не мог, какой настоящий кошмар гнал его лучшего друга прочь из аудитории. Не потоп, не труба. А маленькая девочка с розовыми бантиками и чёрной душой, требующая торт к своему капризу.       Тэхён выбежал в коридор, чувствуя прилив тошноты от унижения и бессильной ярости. Он сорвался с места и побежал — не к метро, а к ближайшей приличной кондитерской, мысленно посылая Джиу в ад и подсчитывая, сколько времени у него осталось до её следующей угрозы. Его «спокойная» жизнь рассыпалась в прах, раздавленная каблучком тринадцатилетнего террориста. И конца этому кошмару не было видно.