Глава 3. Конец или начало? Часть 2

      Холодный октябрьский ветер рвал последние листья с деревьев, а Хосок застёгивал куртку на все пуговицы, бросая взгляд на Тэхёна, который нервно переминался с ноги на ногу у входа в университет. Прошла неделя. Неделя странного, зыбкого спокойствия.       Со стороны всё вроде бы вернулось на круги своя. Тэхён больше не смотрел на Чонгука как на экспонат в музее, не убегал с пар. Он шутил (пусть и не так заразительно), ворчал над заданиями, присутствовал. Даже его вечные выкрутасы — вроде того дикого побега с лекции под предлогом «прорванной трубы» — Хосок начал списывать на привычную тэхёновскую чудаковатость. Чонгук же, вечный солнечный зайчик, и вовсе не замечал подвоха, целиком погружённый в учёбу и свои мысли.       Но были трещинки. Маленькие, едва заметные, как паутинка на стекле. И все они вели к Джиу.       Во-первых, щёки. Щёки младшей сестры, всегда худенькой и резвой, начали округляться с подозрительной скоростью. Как у бурундука, набившего защёчные мешки. Во-вторых, мусорка. Домашняя мусорка в углу кухни теперь регулярно переполнялась яркими обертками: от шоколадных батончиков, пачек чипсов, пустых банок из-под колы и энергетиков (энергетиков, блять!). И в-третьих, главная трещинка — сам Тэхён. Вернее, его странное поведение в магазинах. Каждый раз, когда они забегали перед парой купить кофе, Тэхён внезапно начинал хватать с полок всякую дрянь: тот самый «Сникерс», «Марс» и «Баунти», пачки «Лейс» с крабом, огромные бутылки «Кока-колы». «Эм, Тэхён? Ты ж это не ешь?» — удивлялся Хосок. Тэхён бледнел, мямлил что-то невнятное про «вдруг захочется» или «про запас», отводил глаза и быстро расплачивался, пряча покупки в рюкзак так, будто это был героин, а не сладости. И угадайте, чьи любимые вкусы это были?       Правильно. Джиу. И те же самые обёртки потом предательски валялись в их мусорке.       Подозрение, тупое и тяжёлое, как камень в ботинке, начало греть Хосока изнутри. Сначала он отмахивался. «Совпадение». Но частота этих «совпадений», нервная реакция Тэхёна и растущие щеки Джиу складывались в одну очень тревожную картинку. Он начал следить. Не специально, нет. Просто краем глаза. Замечать, как Тэхён вздрагивает от СМС, как его лицо приобретает выражение загнанного зверя, как он исчезает на двадцать минут «в туалет» и возвращается с полным и подозрительно шуршащим пакетом.       И вот тот день. Поздний вечер после пар. Они вышли из университета — Хосок, Чонгук и Тэхён. Чонгук сразу поспешил к остановке — обещал помочь маме с ужином. Хосок сделал вид, что копается в рюкзаке, отставая. Тэхён нервно озирался, его телефон тихо вибрировал в руке. Хосок видел, как лицо друга побелело, как пальцы судорожно сжали аппарат. Тэхён что-то быстро напечатал в ответ, огляделся ещё раз и, не замечая Хосока в тени колонн, быстрыми шагами направился не к метро, а в сторону ближайшего круглосуточного магазина. Хосок, с колотящимся где-то в горле сердцем, последовал за ним, держа дистанцию.       Тэхён выскочил из магазина через пять минут, сжимая небольшой пакет. Он не пошёл к себе домой. Вместо этого он пошёл к дому Чонов, а там под подъездным фонарём уже стояла Джиу. В своём розовом пуховичке, с рюкзачком в виде котика, с двумя аккуратными косичками. Она выглядела как ангелочек. Если бы не глаза. Глаза, которые холодно и оценивающе смотрели на подбегающего Тэхёна.       Хосок замер в тени арки, в десяти метрах от них. Холодный ветер бил в лицо, но он его не чувствовал. Всё его внимание было приковано к этой паре.       Тэхён что-то быстро, сбивчиво заговорил, протягивая пакет. Его лицо было искажено смесью страха и извинения. Он наклонился к Джиу, слишком низко для обычного разговора, его голова оказалась почти на уровне её плеча. Со стороны это выглядело как шёпот на ушко. Его тело заслоняло её от прохожих, от мира, создавая интимный, закрытый кокон. Хосок видел, как его губы быстро шевелились, как он жестикулировал одной рукой, в то время как другая всё ещё сжимала пакет.       И тут Джиу отстранилась. Резко. Её маленькое личико скривилось в гримасе холодного отвращения. Она отпрянула на шаг, скрестив руки на груди. Хосоку показалось, что она даже чуть съёжилась. Его собственные руки сжались в кулаки. Каждый мускул напрягся, готовый броситься вперёд. «Он её трогал? Что-то сказал? Что, блять, происходит?!»       Тэхён замер, его рука с пакетом беспомощно повисла в воздухе. Он что-то снова залепетал, умоляюще разведя руками. И тут… Джиу сделала нечто, от чего кровь Хосока не то что застыла — она превратилась в лёд. Её выражение мгновенно сменилось. Холодное отвращение растаяло, сменившись игривой, почти кокетливой улыбкой. Она шагнула навстречу, легко дотронулась до его руки, держащей пакет, и что-то сказала. Её голова была чуть склонена набок, взгляд снизу вверх — наивный, открытый, но с каким-то… нездоровым блеском. Это была не улыбка ребёнка. Это была улыбка человека, который контролирует ситуацию и намеренно играет роль.       Со стороны это выглядело чудовищно. Двусмысленно и пугающе. Либо Тэхён делал что-то недопустимое, а она пыталась его умиротворить этой жуткой игрой, либо… Либо эта фамильярность исходила от неё, и это было ещё страшнее. Хосок слышал стук собственного сердца в ушах. Он видел, как Тэхён явно с облегчением сунул пакет Джиу в руки. Улыбка не сходила с её лица. Она что-то ещё сказала коротко, кивнула и развернулась, почти подпрыгивая, исчезнув в подъезде многоэтажного дома.       Тэхён остался стоять под фонарём. Он провёл рукой по лицу, его плечи обвисли. Он выглядел не просто уставшим. Он выглядел сломленным.       Хосок не двинулся с места. Он стоял в тени, и весь мир сузился до холодного ужаса, сжимавшего горло. Все кусочки пазла — щёки Джиу, мусорка, нервные покупки Тэхёна, его побег с пары, этот… этот спектакль сейчас, — всё это с грохотом встало на свои места, образуя картину такой чудовищной ясности, что ему стало физически плохо. Его лучший друг. Его младшая сестра.       Он не знал точного объяснения. Но знал одно: это было неправильно. Опасно. Больно. И Тэхён был в центре этого. Не как жертва? Как соучастник? Как… преследователь? Мысли путались, накатывая волнами тошноты.       Тэхён наконец пошатнулся и пошёл прочь, понурив голову. Хосок не последовал за ним. Он остался стоять в темноте, чувствуя, как привычный мир, где Тэхён был просто чудаковатым другом, а Джиу — надоедливой сестрёнкой, рушится с оглушительным треском. Остался лишь ледяной ветер, давящая тишина и жгучее, неотступное подозрение, переросшее в уверенность: что-то очень, очень плохое происходит прямо у него под носом. И он должен это остановить.

***

      На следующий день Хосок решил действовать. Не набрасываться сразу — слишком рискованно, можно спугнуть или заставить Тэхёна врать ещё изощрённее. Он будет наблюдать. Собирать доказательства. И тогда — разговор. Жёсткий, без поблажек.       Утром перед парами Хосок присел на низкий заборчик через дорогу от своего дома, делая вид, что копается в телефоне. На самом деле его взгляд, напряжённый и острый, был прикован к фигуре, приближавшейся по тротуару. Тэхён. Он шёл не от метро, а со стороны центра, держа в одной руке яркий стаканчик с розовым коктейлем (Хосок знал — Тэхён терпеть не мог такую сладкую гадость), а в другой… маленькую, нелепую, ярко-розовую плюшевую свинку с выпученными глазами и глупой улыбкой. Хосок узнал её — она висела в окне сувенирной лавки у станции метро, и Джиу как-то смеялась над ней: «Смотрите, какое плюшевое дерьмо!»       И вот Тэхён нес это «плюшевое дерьмо» в руке, словно трофей. Его лицо было напряжённым, он озирался, явно ища кого-то. Хосок почувствовал, как ледяные пальцы сжали его сердце. Подарок. Не шоколадка, не чипсы — подарок. От взрослого парня тринадцатилетней девочке. В людном месте. Это уже не просто «балование». Это выглядело… персональным. Странным. Инфантильным до нездоровья. Как знак внимания, который не должен был выходить за рамки «старший брат/сестра друга». Ассоциации с «задабриванием» или, что было ещё страшнее, с неуместными, подозрительными «знаками симпатии» возникали сами собой.       И тут из-за угла появилась Джиу. В школьной форме, с рюкзаком — видимо, возвращалась домой или от подруги. Увидев Тэхёна, она не удивилась, а лишь капризно поджала губы. Тэхён быстро, почти выхватывающе, сунул ей в руки и стаканчик, и плюшевую свинку. Сказал что-то короткое, резкое — не доброе, а скорее… приказное? Или умоляющее? Джиу взяла подношение, её лицо скривилось в капризной гримасе — явно «подачка» не соответствовала запросу. Она что-то буркнула в ответ, дёрнула плечом и пошла прочь, небрежно таща свинку за лапу. Тэхён остался стоять, сжав кулаки, его плечи сгорбились под невидимым грузом.              Хосок не видел страха в его спине. Он видел вину.       А уже днём план Хосока созрел. Он больше не мог ждать. Сегодня. Сейчас. Он подкараулит Тэхёна после последней пары и не отпустит, пока не выбьет правду. Пусть кричит, пусть брыкается — но Хосок должен знать. Ради Джиу. Ради их дружбы, которая уже трещала по швам.       Он стоял в конце узкого коридора, куда вела дверь из аудитории, где только что закончилась лекция. Толпа студентов хлынула наружу. Хосок ждал, прижавшись спиной к холодной стене, вне поля зрения выходящих. Его нервы были натянуты, как струны.       И вот он увидел Тэхёна. Тот вынырнул из потока людей, но не с основной толпой к выходу, а резко свернул в этот самый узкий коридор. В руке — знакомый шуршащий пакет из круглосуточного магазина. Он шёл быстро, почти бежал, уткнувшись взглядом в пол, явно торопясь выполнить очередное «поручение» Джиу до того, как кто-то заметит. Он не видел Хосока, замершего в тени.       Хосок сделал шаг вперёд, преграждая путь.       — Тэхён, — сказал он твёрдо, голос звучал громче, чем он планировал, в тишине почти опустевшего коридора.       Тэхён вздрогнул так, будто его ударили током. Голова дёрнулась вверх. Его глаза, встретившиеся с глазами Хосока, округлились от чистейшего, животного ужаса. Всё лицо побелело, как мел. Он буквально шарахнулся назад, как ошпаренный, прижимаясь к противоположной стене. Пакет мгновенно исчез у него за спиной, спрятанный с рефлекторной скоростью преступника. Его дыхание перехватило.       — Я… Э-э… — хрипло начал он, но слова застряли в горле. Паника читалась в каждом мускуле, в каждом вздрагивающем нерве.       Это была не просто неловкость. Не стеснение. Это был кричащий признак вины. Настоящей, глубокой, парализующей вины. Тэхён боялся его. Боялся, что Хосок застал его за чем-то ужасным. Боялся разоблачения. Этот страх был настолько явным, настолько физическим, что у Хосока не осталось последних сомнений.       — Тэхён, нам нужно поговорить, — произнёс Хосок низко, шагнув вперёд. Его голос был тихим, но стальным.       Просьба «поговорить» на Тэхёна — как красная тряпка на быка. В его глазах мелькнуло что-то дикое, паническое. Он не стал слушать. Не стал оправдываться. Адреналин пересилил паралич. Он резко дёрнулся в сторону, буквально протиснулся между Хосоком и стеной (Хосок инстинктивно отпрянул, не ожидая такого напора) и пустился бежать в противоположный конец коридора. Бежал, не оглядываясь, сгорбившись, прижимая к себе рюкзак и тот злополучный пакет, как будто за ним гнались демоны.       Хосок не побежал следом. Он стоял, оглушённый, в пустом коридоре, слушая, как быстрые шаги Тэхёна затихают вдали. В груди клокотала смесь ярости, обиды и леденящего страха. Его лучший друг только что сбежал от него. Как преступник. Из-за его сестры.

***

      Тэхён, едва дыша от паники, нёсся по улице после побега из коридора. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из грудной клетки и остаться там, где его не достанет ледяной взгляд Хосока.       Правда была чудовищно нелепа и невыносима в своей искажённости. Под тем уличным фонарём Тэхён не шептал пошлости — он впивался пальцами в пакет с чипсами и умолял Джиу дать ему отсрочку: «Пожалуйста, только не сейчас! Хосок же увидит! Завтра принесу двойную порцию, клянусь!» Её ледяное отстранение было не страхом, а злорадной игрой, демонстрацией власти. А та внезапная игривая улыбка и лёгкое прикосновение — чистейшая насмешка, словно она говорила: «Вот видишь, оппа, как легко я тебя дёргаю за ниточки? Теперь беги, мой послушный раб».       Тот подарок с плюшевой свиньёй, который Хосок счёл инфантильным и подозрительным знаком внимания, был на самом деле унизительным выкупом. Джиу сама потребовала эту конкретную игрушку-уродца, прекрасно зная, как идиотски будет выглядеть взрослый парень, несущий «плюшевое дерьмо» по улице. Её ультиматум висел в воздухе: «Купи! Или я расскажу Хосоку все твои сообщения про его брата!» Резкий тон Тэхёна? Отчаяние и сдавленная ненависть. Её капризная гримаса при получении? Разочарование — он не сопротивлялся достаточно жалко, не унизился так, как ей хотелось.       А паническое бегство в коридоре университета? Увидев Хосока, преградившего путь, Тэхён вжался в стену не потому, что его поймали на чём-то грязном с Джиу. В пакете была всего лишь очередная «дань» — шоколадки, требовавшиеся капризной тиранке «сию секунду». Его парализовал страх перед правдой, осознание: сейчас всё раскроется не так! Он боялся не разоблачения в педофилии, а того, что лучший друг увидит его настоящий позор: человека, влюблённого в его младшего брата. Что его тайна, его счастье и его стыд — всё выплеснется наружу из-за этой чёртовой соплячки-шантажистки. Прятание пакета было инстинктивным жестом виноватого, да, но виноватого перед лицом неминуемой расплаты за совершенно другое «преступление» — за свои чувства. Ирония ситуации была горькой и невыносимой: его гнали по коридору собственные страхи, а Хосок преследовал фантом, созданный коварством тринадцатилетнего монстра.       Поздний вечер тянулся как смола. Резкое и неожиданное сообщение Хосока пришло как нож в живот: «Выходи, побазарим». Тэхён перечитал его раз десять. Каждое слово било током. «Она рассказала. Мелкая, коварная, лживая Джиу нарушила договор. Она рассказала Хосоку про… про Чонгука. Про тот пьяный кошмар, про сообщения. Всё кончено». Он представлял, как Хосок читает его тайные, постыдные, пьяные признания в любви к его младшему брату. Как он сжимает кулаки. Как ненависть закипает в его глазах. Мысль, что Хосок мог подумать что-то про Джиу, даже не мелькнула. Весь его мир сузился до одного: Хосок знает про Чонгука и пришёл его убить.       Он вышел из подъезда, бледный как смерть, пытаясь втянуть голову в плечи, сделать вид, что «всё окей». Но ноги ватные, руки дрожат, во рту пересохло. Под тусклым светом фонаря у подъезда маячила фигура Хосока. От него валил густой дым вишнёвого «Чапмана». Окурки под ногами говорили, что он ждал долго и нервно.       Мысль о том, что его лучший друг, брат по духу, человек, которому он доверял как себе, пристаёт к его тринадцатилетней сестре, сводила с ума. Это была не просто злоба. Это была священная ярость, смешанная с глубочайшим отчаянием и предательством. Он курил одну сигарету за другой, пытаясь заглушить желание вломиться в квартиру Тэхёна и вытащить его за волосы. Он представлял, как защищает Джиу, как выбьет из Тэхёна всё дерьмо, которое тот натворил. Он верил в эту картину всем нутром. Для него это была единственная логичная правда.       Тэхён только сделал шаг в сторону фонаря, как Хосок резко обернулся. Глаза, обычно тёплые и озорные, были ледяными щелями. Он швырнул недокуренную сигарету на асфальт, раздавил её каблуком с такой силой, будто давил гадину.       — Ты не охренел?! — Голос Хосока, хриплый от дыма и ярости, прозвучал как удар хлыста в тишине ночи.       Тэхён вздрогнул, как от пощёчины. Его попытка сохранить лицо рассыпалась.       — Х-Хоби? Что случилось? — выдавил он, голос предательски дрожал.       Он всё ещё думал о Чонгуке, о сообщениях. «Она рассказала. Она рассказала».       — Что случилось?! — Хосок шагнул вперёд, сжимая кулаки. Каждое слово било, как молот. — Ты серьёзно думаешь, я слепой?!       — Я… не хотел… — начал Тэхён автоматически, пытаясь оправдаться.       Удар пришёлся в скулу. Твёрдый, точный, отбрасывающий назад. Тэхён захлебнулся воздухом, звёзды брызнули в глазах. Он пошатнулся, но упасть не успел — Хосок вцепился ему в воротник куртки и рванул на себя, держа почти на весу. Лицо Хосока, искажённое яростью и отвращением, было в сантиметрах от его.       — Не хотел?! — Хосок тряхнул его так, что зубы стукнули. — Ей всего тринадцать, блять! Что ты там, блять, не хотел?! У тебя не в кого свой хер приставить или чё, блять?! Прячешься, как последняя мразь?! Ты к ней что, подкатывал?! Говори, тварь!       Щелчок.       В мозгу Тэхёна что-то громко щёлкнуло. Кровь текла из носа, скула горела, мир плыл. Но слова Хосока, как ледяные иглы, наконец пробили толщу его собственного страха. «Ей тринадцать… Подкатывал… Прячешься, как мразь…» Джиу. Хосок думает… что он к Джиу… что-то…       Ужас — густой, липкий — на миг отступил, сменившись диким, почти истерическим облегчением. «Он не знает про Чонгука! Не про сообщения! Не про тот вечер!» Но тут же накатила новая ледяная волна паники. «Но он думает… Он уверен… что я…» Мысль была настолько чудовищной, что Тэхён едва не задохнулся.       — Нет… нет, Хоби! — Тэхён выдохнул, хватая ртом ледяной воздух, пытаясь вырваться из железной хватки. Голос его сорвался на визгливый отчаянный шёпот: — Всё не так! Ты всё не так понял! Клянусь!       — Что не так, блять?! — Хосок встряхнул его снова, но уже чуть меньше силы было в движении. В его глазах, помимо ярости, мелькнуло что-то ещё — сомнение? Жалость? — Ты думаешь, я не видел, или чё, блять?! Я своими глазами видел, как ты к ней лезешь! Как ты с ней шушукаешься! Как подарки суёшь! Как от меня шарахаешься! Что не так, Тэхён?! Говори!       Хосок вдруг отпустил его. Тэхён рухнул на колени, зажимая кровоточащий нос, отчаянно хватая ртом воздух. Слова Хосока гудели в ушах. Два кошмара столкнулись в его голове. С одной стороны — правда о его чувствах к Чонгуку. О том вечере. О позоре. С другой — позор в тысячу раз страшнее. Быть записанным в педофилы. В глазах Хосока. В глазах Чонгука. Навсегда. Стать изгоем, чудовищем. «Лучше пусть знает правду… Лучше пусть знает, что я… Что я люблю Чонгука… чем думает это. Любое наказание… любая ненависть… лучше этого». Решение созрело мгновенно, мучительно, как рвота. Он выбирал между пропастью и бездной и выбрал ту, где хоть что-то оставалось от его человеческого лица.       Хосок отшатнулся, провёл дрожащей рукой по лицу. Он достал пачку, выбил последнюю сигарету, закурил, затягиваясь так глубоко, будто хотел выкурить всю ярость. Дым стелился между ними, как завеса. Минута тянулась вечно. Только хриплое дыхание Тэхёна и резкие затяжки Хосока нарушали тишину. Тэхён чувствовал, как каждое биение сердца отдаётся болью в разбитой скуле, как комок крови и страха стоит в горле. Он поднял голову, встретившись с исследующим измученным взглядом Хосока.       — Тэхён… — Голос Хосока был хриплым, но уже без крика. В нём звучали усталость, растерянность и капля той самой, почти забытой за неделю подозрений жалости. — Ты реально к ней что-то там чувствуешь? К Джиу? Скажи честно. Я… Я должен понять.       Тэхён увидел в этих глазах не только гнев, но и усталую надежду на хоть какое-то объяснение, которое не будет кошмаром. И это стало последней каплей. Он собрал все силы, все остатки мужества. Слова рвались наружу, как спазм, душили его, заставляя задыхаться. Он открыл рот, и голос вырвался наружу — хриплый, надломленный, едва слышный, но абсолютно ясный:       — Не к ней, Хоби…       Тишина повисла снова, ещё более гнетущая. Хосок замер. Мозг лихорадочно работал. «Не к Джиу? Значит… к кому? Кто ещё?» Он перебирал варианты. Он сам? Хосок ловил себя на мысли — мельком, в самые тёмные моменты подозрений, такое допущение проскакивало: «Может, он ко мне что-то?..» Но это было слишком эгоцентрично и не вязалось с поведением Тэхёна. И тогда… как вспышка… имя. Имя, которое было рядом всё это время. Имя, из-за которого Тэхён вёл себя как сумасшедший последние недели до шантажа. Имя его младшего брата.       Хосок посмотрел Тэхёну прямо в глаза. Его собственные глаза расширились от внезапного ошеломляющего прозрения. Он произнёс имя не как вопрос, а как утверждение, низко, почти беззвучно, но с убийственной ясностью:       — …К Чонгуку?       Тэхён не ответил. Он не кивнул. Он просто… закрыл глаза. Сжался ещё больше, будто пытаясь исчезнуть. Его плечи затряслись. Молчание было оглушительным. В нём была вся правда. Вся боль. Весь стыд. Весь страх. И безмерное облегчение, что хотя бы этот кошмар — кошмар про Джиу — развеялся.       В глазах Хосока мелькнуло нечто, похожее на удар током. Потом — пустота. Полная, оглушающая. Он медленно выпрямился, глядя на сгорбленную окровавленную фигуру друга как на пришельца. Сигарета выпала у него из внезапно ослабевших пальцев, тлея на асфальте. Воздух вокруг них стал ледяным и тяжёлым, как свинец. Правда оказалась иной. Не той, чудовищной, которую он выстроил в своей голове и из-за которой только что избил человека. Но что это было? Что это значило? Чувства Тэхёна к Чонгуку? Его мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Всё смешалось: ярость, подозрения, шок от собственных действий, немыслимость услышанного. Он стоял, оглушённый, потрясённый до глубины души не столько признанием Тэхёна, сколько осознанием масштаба собственной ошибки и чудовищной нелепости того, во что он слепо поверил. И теперь ему предстояло не только осмыслить эту новую сложную правду, но и жить с тем, что он только что нанёс своему лучшему другу жестокие удары, поверив в страшную ложь.