Глава 3. Конец или начало? Часть 3

      Ледяной фронт прошёл по их жизни, оставив за собой выжженную землю там, где когда-то цвела дружба. Недели, слившиеся в тягучий серый месяц, тянулись как тяжёлая холодная трясина.       Университет для Хосока превратился в минное поле, где каждый шаг требовал сверхосторожности. Он научился вычислять Тэхёна в толпе за десятки метров — по сгорбленным плечам, по резкому повороту головы в сторону при малейшем намёке на знакомый силуэт. Их взгляды больше не сталкивались. Взгляд Хосока, если и скользил в сторону друга, был остекленевшим, пустым, устремлённым куда-то в пространство за его спиной. Он приходил на общие пары в последний момент, садился в самом конце или у выхода, исчезал сразу после звонка, не дожидаясь даже Чонгука. Групповой чат, некогда взрывавшийся их совместными глупостями и мемами, замер. Он превратился в склеп. Тишину нарушали только отчаянные попытки Чонгука: скинутый мем, вопрос «Ребята, вы живы?», требование хоть какого-то знака. Но ответом было мёртвое молчание Хосока и гнетущее отсутствие Тэхёна. К концу месяца и Чонгук сдался. Чат погрузился в окончательную гулкую тишину.       Он зарылся в учёбу с маниакальным упорством. Конспекты стали его щитом и кельей. Библиотека — убежищем. Даже дома, в своей комнате, он не находил покоя. Компьютер, где раньше гремели их с Чонгуком виртуальные баталии, молчал. Хосок отвечал на попытки брата заговорить резкими, односложными фразами или тяжёлым молчанием. «Не сейчас, Гук», «Занят», «Отстань». Вина грызла его изнутри двуглавым чудовищем: вина за сломанную скулу Тэхёна, за ту силу, что вырвалась из-под контроля, и — страшнее — вина за ту кошмарную мысль, что он впустил в себя, поверил в неё хоть на миг. Это слово теперь эхом отдавалось в его черепе каждый раз, когда он видел Джиу, и ему становилось физически плохо. Как подойти? Как извиниться? Слова казались пустыми ракушками на берегу океана его ошибки. А признание Тэхёна о Чонгуке… Эта правда лежала в нём тяжёлым, неподъёмным камнем. Прикасаться к ней было невыносимо. Проще было замолчать всё. Заморозить.              Тэхён ходил на пары механически, как заводная кукла. Сидел в аудиториях, уставившись в одну точку, не слыша лектора. Шрам на скуле, уже затянувшийся тонкой розовой полоской, горел при каждом взгляде в зеркало. Но больнее был внутренний шрам — от слов Хосока. Эти фразы врезались в мозг, как раскалённые иглы. Мысль, что лучший друг мог подумать о нём так, была хуже любого удара. Он чувствовал себя грязным, изувеченным, выставленным на всеобщее осмеяние, хотя никто, кроме них троих (и Джиу), не знал истинной причины разрыва. Но хуже всего была другая мысль, терзавшая его постоянно: Хосок теперь знает его главную тайну. Знает, что он влюблён в Чонгука. И его ледяное отстранение, эта непроходимая стена молчания — это и есть приговор. Молчаливое, непреодолимое осуждение. Знак того, что Хосок считает его чувства мерзостью, извращением, чем-то настолько отвратительным, что даже разговаривать невозможно. «Он презирает меня, — думал Тэхён, сжимаясь от стыда. — Видит во мне подонка, который посмел смотреть на его брата. И он прав». Эта мысль гнала его глубже в пропасть.       Вскоре он перестал выходить. Квартира превратилась в склеп. Занавески были вечно задёрнуты, в комнате царил полумрак и запах затхлости, смешанный с кисловатым духом алкоголя. Бутылки из-под дешёвого соджу и пива копились под кроватью, в углу. Мать, сначала встревоженная его «простудой» и «усталостью», теперь впадала в тихую панику. Она видела его опухшее землистое лицо по утрам, пустые глаза, трясущиеся руки. Её попытки поговорить, накормить, вытащить куда-то натыкались на глухую стену апатии или раздражённое бурчание: «Отстань, мам. Я спать хочу». Существование свелось до размеров дивана, экрана телефона (который он редко брал в руки) и следующей бутылки. Алкоголь был единственным, что притупляло остроту стыда и боли, погружая в мутное беспамятное небытие. Друзья? Чонгук? Хосок? Всё было за ледяной стеной, которую он сам не мог и не хотел преодолевать. Он просто существовал в вакууме собственного падения.       Чонгук чувствовал себя потерянным ребёнком посреди руин. Его солнечный мир, где были старший брат-друг и весёлый чудаковатый Тэхён, рухнул в одночасье. Между Хосоком и Тэхёном пролегла пропасть, холодная и непреодолимая. Он видел, как Хосок избегает Тэхёна, как тот, в свою очередь, превратился в бледную тень, а потом и вовсе исчез из поля зрения. Он пытался спрашивать у Хосока, что случилось, почему они больше не общаются, почему Тэхён такой… закрытый. Ответы были краткими, как пощёчины: «Не твоё дело», «Забудь». Попытка написать Тэхёну утонула в тишине — сообщения оставались непрочитанными.       Обида копилась внутри, холодная и тяжёлая. Обида на Хосока за эту ледяную стену молчания, за отстранённость, за то, что перестал быть тем самым братом, с которым можно было говорить обо всём. Обида на Тэхёна — за это бегство, за то, что сломался и исчез, не дав даже шанса понять. Обычно открытое лицо Чонгука стало закрытым, настороженным. Улыбка появлялась реже и как-то механически. Он перестал болтать обо всём подряд с одногруппниками, чаще уходил в себя, погружался в музыку или долгие бесцельные прогулки. Он был между двух огней — молчаливого озлобленного брата и пропавшего друга — и не знал, как потушить хоть один из них. Его собственная «солнечность» потускнела, затянутая тучами чужого непонятного конфликта.       «Царствование» Джиу закончилось резко и болезненно. Хосок, в разгар своего мрачного самобичевания и ярости (направленной теперь и на себя, и на всю ситуацию), нашёл время и для неё. Разговор был коротким, как удар хлыста, и проходил за закрытой дверью её комнаты. Он не кричал. Его голос был низким, ледяным, и от этого ещё страшнее. Он выложил всё: и её шантаж, и вымогательство, и то, во что это едва не вылилось. Слова «подлость», «мерзость», «позор» висели в воздухе, как тяжёлые камни. Он не интересовался мотивами. Ему было важно, чтобы она поняла масштаб содеянного и последствия.       — Ты отдашь ему всё. До последней воны. Завтра же. — Это прозвучало как приговор. — И если я ещё раз увижу или услышу, что ты к нему пристаёшь с какими-то просьбами, — тебе не поздоровится. Поняла?       Джиу пыталась бунтовать, дуться, но встретила абсолютно каменную стену. Не детскую злость, а взрослую, холодную решимость. На следующее утро, с лицом, на котором было написано вселенское недовольство и желание, чтобы земля разверзлась подо всеми, она явилась к квартире Тэхёна. Его мать, удивлённая и встревоженная, впустила её. Джиу, не заходя дальше прихожей, швырнула на тумбочку конверт с деньгами — теми самыми «накоплениями», которые теперь пришлось отдать.       — Это… от Хосока, — буркнула она, глядя куда-то в сторону. — Он сказал передать. Тэхёну.       Не дожидаясь ответа, не спрашивая, как он, она развернулась и выскочила на лестничную площадку. Только там, за закрытой дверью, громко, чтобы наверняка услышали из квартиры, процедила сквозь зубы:       — Чтоб вы все провалились!       Но даже в этом прощальном выстреле уже не было прежней силы. Была обида побеждённого тирана, загнанного в угол и лишённого короны. Её маленькая война была проиграна, оставив после себя лишь горечь и пустоту. И страх — страх перед братом, который вдруг перестал быть просто «оппой», а стал чем-то опасным и непредсказуемым.

***

      Информация о сессии, пришпиленная к доске объявлений, ударила Хосока по сознанию, как обухом. «Начало зачётной недели — 18 декабря». Он замер, цифры плыли перед глазами. Декабрь? Месяц. Целый месяц пролетел в каком-то ледяном вакууме, пока он зарывался в учебники, отгораживаясь от мира стенами библиотеки и собственной вины. Время истекло незаметно, как вода сквозь пальцы.       Он машинально обернулся, ища в потоке студентов знакомое лицо — не для разговора, просто по привычке. Чонгук стоял рядом, ссутулившись, с учебником, прижатым к груди, как щит. Его лицо было напряжённым, глаза избегали встречи с братом.       — Гук… — Хосок начал неловко, голос хриплый от долгого молчания. — Ты… не видел Тэхёна?       Чонгук резко поднял голову. В его глазах вспыхнуло что-то — боль, обида, укор.       — Его вообще никто не видел, Хосок! — вырвалось у него громче, чем он планировал. Он сжал учебник так, что костяшки пальцев побелели. — Уже две недели. Мама его звонила мне… Он не выходит из комнаты. Не ест толком, не говорит. Только… — Чонгук сглотнул, понизив голос до шёпота, полного стыда и жалости, — только пьёт. Он в запое, Хосок. Глубоком. И он никого не хочет видеть. Никого.       Хосок почувствовал, как земля уходит из-под ног. Слова Чонгука обрушились на него с новой силой, рисуя картину куда более страшную, чем его собственное отчуждение. Он знал Тэхёна. Знавал его жизнерадостным, чудаковатым, немного нервным, но… не таким. Не этим живым трупом за запертой дверью. И это было его рук дело. Его кулак. Его чудовищная ошибка. Его месяц молчания и отчуждённости.       — Я… Я заходил к нему, — продолжил Чонгук, голос дрогнул. — На прошлой неделе. Его мама открыла. Извинялась за него… передо мной. Я стучал к нему в комнату. Звал. Тихонько, потом громче. Ни звука. — Чонгук отвернулся, смахивая резким движением непрошеную влагу с ресниц. — Я не смог… Я не знал, что делать. Ушёл. Стыдно было. И страшно.       Стыд Чонгука стал последней каплей. Хосок увидел себя со стороны: труса, который избил друга, поверил в немыслимое, а потом просто… спрятался. Пока тот друг медленно умирал в одиночестве от стыда, вины и алкоголя. «Он же так и помрёт». Мысль пронзила его, холодная и неоспоримая. За этот месяц его ярость выгорела, оставив пепелище усталости и тяжёлого гнетущего осознания. Он переварил правду о чувствах Тэхёна. Это была сложность, боль, но не преступление. А вот его собственные действия — избиение, вера в ложь о Джиу, месяц игнора, — вот это было преступлением. Эгоистичным, трусливым, разрушительным. Первый шаг должен был сделать он.       На следующий день Хосок стоял у знакомой двери. Сердце бешено колотилось. Он поднял руку, но постучать не успел — дверь открыла мама Тэхёна. Она выглядела постаревшей на десять лет. Тени под глазами, седина резче проступила у висков. Увидев Хосока, она вздрогнула, в глазах мелькнула слабая надежда, тут же погасшая.       — Хосок-а… — Голос её был безжизненным, хриплым.       — Здравствуйте. — Хосок поклонился глубже обычного, чувствуя, как горит лицо. — Я… к Тэхёну. Можно?              Женщина покачала головой, горечь скривила её губы.       — Его… нет. Уже два дня как не ночует дома. Ушёл… и не вернулся. Телефон не берёт. — Она отвернулась, прикрывая глаза ладонью. — Я не знаю, где он… Не знаю, жив ли…       Ледяная волна страха накатила на Хосока. Два дня? Пропал? Но инстинкт, та самая чуйка, что когда-то связывала их неразрывно, сработал мгновенно. Одно место. Только одно место, где Тэхён мог просто… исчезнуть.       — Я… Я поищу его, — выдохнул Хосок, уже отступая от порога. — Найду. Обещаю.       Он почти бежал. Сначала в круглосуточный магазин у станции. Механически взял две банки самого дешёвого ледяного пива. «Мириться за бутылочкой пива». Горькая ирония кольнула его. Тэхён, наверное, уже ненавидел сам запах спиртного. Но это был их ритуал. Их язык. Последний мост к тому, что осталось от их дружбы.       Гаражный массив на окраине встречал его заброшенным безмолвием и скрипом ржавых ворот на ветру. Ряды облупившихся коробок под низким серым небом. Здесь, на крышах этих гаражей, они когда-то сидели, болтали о ерунде, смотрели на звёзды (которые в городе почти не видны), пили то самое дешёвое пиво. Здесь же, в одном из гаражей, который им когда-то «одолжил» старый автослесарь («Берите, пацаны, мне он уже как мёртвому припарки»), они иногда ночевали, когда просто не хотелось домой. Ключ от того гаража Хосок всё ещё носил на связке — бесполезный, но дорогой, как память, реликт.       Хосок не полез проверять гараж. Его взгляд сразу устремился вверх. И он увидел. На крыше того самого гаража, что был их негласной «базой», сидела фигура. Сгорбленная, почти сливающаяся с ржавым железом и сумеречным небом. Тэхён. Он сидел, подтянув колени к груди, неподвижный, как каменное изваяние горя. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, на спальные районы, чьи окна начинали зажигаться в наступающих сумерках. Оранжевые квадратики жизни: там мелькали тени людей, синел мерцающий свет телевизоров, на одном подоконнике уютно свернулся рыжий кот. Мир жил своей жизнью, а он застыл над ним, отчуждённый и бесконечно одинокий.       Хосок вскарабкался по знакомой шаткой лестнице сбоку гаража почти бесшумно. Тэхён не шелохнулся. Он не видел, не слышал. Он был где-то очень далеко, в глубинах своей прострации и боли. Хосок осторожно подошёл, оставив шаг между ними. Не говоря ни слова, он протянул банку. Ледяной алюминий коснулся тыльной стороны руки Тэхёна.       Тэхён вздрогнул, как от удара током. Медленно, с трудом, словно каждое движение давалось с невероятным усилием, он опустил взгляд. Сначала на холодную запотевшую банку в своей руке. Потом на руку, которая её подала. Крепкую, знакомую руку друга. И, наконец, очень медленно поднял глаза. Вверх. На лицо Хосока.       Хосок стоял, и на его губах играла тень улыбки. Та самая, солнечная, чуть кривая, «хобиевская» улыбка, словно ничего страшного и не происходило. Словно они просто встретились здесь, как в старые времена. Но глаза. Глаза выдавали всё. В них не было прежнего беззаботного огонька. Была глубокая, немыслимая усталость. Было море непролитых слёз. Было жгучее сожаление. И была тихая, отчаянная надежда. Вся правда о прошедшем месяце, вся тяжесть вины и осознания светилась в этом немом взгляде, который он устремил на Тэхёна.       — Привет, — тихо сказал Хосок.       Голос его был хриплым, непривычно тихим после долгого молчания и криков той ночи.       Он ждал. Ждал хоть какой-то реакции. Шока, гнева, слёз, отталкивания банки. Но Тэхён лишь молча смотрел на него, его опухшее серое лицо было непроницаемой маской опустошения. Потом его взгляд медленно, с неохотой, вернулся к далёким огонькам домов. Он сжал холодную банку в руке, но не открывал её. Просто держал. Как якорь. Как единственную связь с реальностью в этом мраке.       Хосок медленно опустился на ржавый лист железа крыши, сохраняя дистанцию. Звук был громким в тишине. Он положил свою нераспечатанную банку рядом. Глоток воздуха. Нужно было найти слова. Первые слова за месяц. Самые важные слова. «Прости». «Я был сволочью». «Я всё испортил». Они комом встали в горле. Он открыл рот, но вышло только сдавленное:       — Тэхён… Я…       Холодный металл банки жёг ладонь Тэхёна, но он не отдёрнул руку. Голос Хосока, такой знакомый и такой чужой после месяца молчания, повис в морозном воздухе.       — Тэхён… Я… — Хосок снова попытался начать, но слова цеплялись за ком в горле. Он сжал кулаки, впиваясь взглядом в ржавчину крыши под ногами, будто ища там сил. — Я… не пришёл извиниться сразу. — Голос сорвался, стал тише, хриплее. — Я… струсил. Как дрожащая тварь. После… После того, как… — Он не смог сказать «после того, как я тебя избил». — После той ночи. Я был в шоке. От себя. От… того, что произошло. От того, что узнал. Всё так запутано. И я… просто сбежал. Потому что… — Он поднял голову, его глаза, полные муки, встретились с пустым взглядом Тэхёна. — Потому что было слишком стыдно. Стыдно за то, что я сделал…       Он выдохнул, и пар от его дыхания дрожал в воздухе.       Тэхён не шевелился. Только пальцы чуть сильнее вцепились в холодную банку.       — Я месяц… — Хосок провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую грязь или, может быть, непрошеные слёзы. — Месяц пытался это переварить. И свою тупость, и свою злобу, и… И то, что ты сказал. Про Чонгука. — Имя прозвучало тихо, но отчётливо. Тэхён слегка вздрогнул, впервые за вечер оторвав взгляд от огней и устремив его в темноту перед собой. Не на Хосока. — Это… Это было неожиданно. Мне… сложно это понять до конца, Тэхён. — Голос Хосока дрогнул. — Но… — Он сделал усилие, заставив себя говорить дальше, медленно, подбирая слова. — Но это не то, за что тебя нужно бить. Или ненавидеть. Или… бросать умирать в одиночестве.       Последние слова он прошептал с такой горечью, что Тэхён наконец повернул голову, его опухшие, уставшие глаза с трудом сфокусировались на лице друга.       — Я не… не осуждаю тебя за это, — выдохнул Хосок, глядя прямо в эти глаза, полные боли и недоверия. — Я был… чертовски неправ. Во всём. И в том, что ударил. И в том, что подумал гадость. И в том, что сбежал и оставил тебя одного… — Его рука неловко потянулась, будто хотела коснуться плеча Тэхёна, но остановилась в сантиметре, не решаясь. — Ты… Ты мой лучший друг, Тэхён. Брат. Тот, с кем я прошёл огонь и воду. И я… Я чуть не потерял тебя. Из-за своей трусости. Из-за своей злости. Из-за того, что не смог… просто поговорить нормально тогда.       Тишина снова нависла, но теперь она была другой. Не ледяной пустотой, а напряжённым ожиданием. Тэхён смотрел на Хосока, и в его глазах, помимо боли и опустошения, мелькнуло что-то неуловимое — капля недоумения, тень вопроса.       — Я не жду, что ты простишь меня сейчас, — тихо продолжил Хосок. Его голос стал чуть твёрже, но в нём не было ничего, кроме искренней, изматывающей жалости и вины. — Я знаю, что сломал всё. Знаю, что причинил тебе адскую боль. И физическую, и… вот эту. — Он ткнул пальцем себе в грудь. — Но… — Он глубоко вдохнул. — Но я не могу просто смотреть, как ты здесь… угасаешь. — Голос снова сорвался. Он не смог договорить. Вместо этого он наконец решился. Медленно, осторожно, как к раненому зверю, он положил свою руку поверх руки Тэхёна, всё ещё сжимавшей ледяную банку. Его ладонь была тёплой. — Я пришёл сказать, что всё… всё может быть иначе. Потому что без тебя… — Он сглотнул. — Без тебя я тоже умирал этот месяц.       Тэхён не отдёрнул руку. Он смотрел на руку Хосока, лежащую поверх его собственной. Смотрел на эту тёплую, живую, знакомую руку. Потом его взгляд медленно поднялся на лицо друга. На глаза, полные слёз, которые Хосок отчаянно сдерживал. На эту жалкую попытку улыбки, которая была скорее гримасой боли. И вдруг… всё его тело содрогнулось. Не рыдание, не всхлип. Глубокий, предательский, неконтролируемый внутренний толчок, как будто что-то треснуло внутри. Он резко отвёл взгляд, уставившись снова на огни вдалеке, но его плечи начали мелко, предательски дрожать. Дрожь шла из глубины, сковывая всё тело, несмотря на холод. Он сжал банку так, что алюминий помялся под пальцами.       — Прости меня, Тэхён.       Хосок опустил голову, как под тяжестью невидимого груза. Плечи его содрогнулись. Не громкие рыдания, а тихие, удушающие всхлипы, которые он отчаянно пытался подавить, сжимая кулаки. Слёзы капали на ржавое железо крыши, оставляя тёмные точки. Он не мог больше смотреть на друга. Весь его напор, все попытки объясниться сменились немой мольбой о прощении и горьким стыдом.       Тишина повисла между ними, тяжёлая, режущая, казалось, наполненная криком всего невысказанного за этот месяц. Она резала плоть без ножа, впиваясь в открытые нервы. Тэхён сидел неподвижно, глядя вдаль, сжимая банку пива, которая уже нагрелась от тепла его ладони. Казалось, эта тишина продлится вечность.       И вдруг сквозь эту ледяную пустоту пробился голос. Хриплый, слабый от неиспользования, но с едва уловимой, знакомой… искоркой.       — Хосок-а… — прошептал Тэхён, не поворачивая головы. Хосок вздрогнул, поднял заплаканное лицо. — Ты… — Тэхён сделал паузу, будто собираясь с силами. — Ты сейчас… своими соплями… подавишься. — Он медленно, очень медленно повернул голову. Его лицо было всё ещё измождённым, опухшим, только вот в уголках губ дрожала слабая, но настоящая улыбка. В глазах, глубоких и уставших, всё ещё стояла боль, но сквозь неё пробивался призрак былого озорства. — …Выглядишь хуже меня, и это о чём-то да говорит.       Хосок замер. Слёзы ещё текли по его щекам, но в глазах, широко раскрытых от неожиданности, вспыхнул слабый изумлённый огонёк. Он смотрел на эту улыбку, на этот знакомый чуть ехидный огонёк в глазах Тэхёна. Такого он не видел целую вечность. Это был его Тэхён. Тот самый, который мог шутить на краю пропасти.       — О? — Хосок фыркнул сквозь слёзы, голос его дрожал, но в нём уже не было отчаяния. Было недоверчивое облегчение. Он быстро смазал рукавом лицо. — Это я выгляжу хуже? — Он ткнул пальцем в сторону Тэхёна. — Ты, дружок, последний месяц живёшь как заправский бомж в пивной лагуне! От тебя за версту разит дерьмом!       Он не закончил. Вместо слов он резко двинулся вперёд.       Не сговариваясь, они схватили друг друга в объятия. Жёстко, почти болезненно, как будто боялись, что другой исчезнет. Хосок вцепился в спину Тэхёна, пряча мокрое лицо в его потрёпанной куртке. Тэхён ответил тем же, его пальцы впились в ткань чужой куртки. Они сидели так, на холодной ржавой крыше, трясясь от смеха, который смешивался со слезами и всхлипами. Это был невесёлый смех. Это был смех над абсурдом всего, над болью, над тем, что они всё ещё живы и нашли друг друга в этом хаосе.       — Жалкий… — пробормотал Тэхён в куртку Хосока, но в его голосе не было злости, только глубокое дрожащее облегчение.       — Сам… такой… — выдавил Хосок, и его плечи снова затряслись, но теперь уже не только от смеха, а от нахлынувших долго сдерживаемых слёз.       Они сидели, обнявшись, и пиво давно было забыто. Мир за окнами горел огнями, вечернее солнце окончательно спряталось, но на холодной крыше, среди ржавчины и пустых банок, снова теплилась искра. Маленькая, хрупкая, но живая. Искра их дружбы. Всё ещё болело. Всё ещё было страшно и непонятно. Но они были вместе. И это был единственный важный шаг, который нужно было сделать. Первый шаг из ледяной трясины обратно к жизни.

***

      Ламповый свет фонаря во дворе ежеминутно тускнел, отступая перед наступающей полночной синевой. Он едва цеплялся за ржавые рёбра крыши старого гаража, где сидели двое. Пустые бутылки из-под пива, уже сброшенные в тёмную щель между гаражами, изредка позванивали на ветру — памятник только что выпитому разговору. Хосок и Тэхён. Сидели плечом к плечу, почти как раньше. Напряжение, та ледяная стена, что стояла между ними час назад, под воздействием дешёвого пива и вывернутого наизнанку прошлого заметно подтаяла. Не исчезла, нет. Пропасть из ударов, крови и шантажа всё ещё зияла где-то внизу, но сейчас, в этой тишине после смеха, она казалась преодолимой.       Они только что перебрали всё по косточкам: паническое бегство Тэхёна с криком о «трубе», слепую ярость Хосока, коварную игру Джиу. Смеялись. Громко, чуть истерично, над абсурдом ситуации, над собственной слепотой, над тем, как чудовищно всё перепуталось и как они сами себя загнали в угол. Смех был грубым наждаком, стирающим острые грани стыда и вины, возвращающим хоть крупицу былой лёгкости.       — Помнишь, — Хосок толкнул Тэхёна плечом, всё ещё ухмыляясь, — как ты в универе от Пак Чжинёна с воплем «Трубу прорвало!» с пары смылся? А он потом всем рассказывал, что ты сантехником подрабатываешь!       — А ты? — Тэхён фыркнул, поднося к губам последнюю банку. Хмель уже притупил остроту боли, сделал движения чуть развязнее. — Кто на первом курсе, пытаясь впечатлить Чо Мину, на спор съел три перца чили и потом полпары на унитазе просидел? «У меня просто аллергия», блять! А лицо — как у варёного рака!       Они снова грохнули смехом, эхо разнеслось по спящему гаражному массиву. Это был не прежний беззаботный хохот, а смех-освобождение, смех-плач. Но он делал своё дело — связующая нить между ними крепла. Последние пустые банки полетели вслед за первыми, глухо звякнув где-то внизу в куче мусора. Тишина, наступившая после, была уже тёплой, усталой, а не режущей. Хосок откинулся назад, упёршись локтями в прохладный металл, глядя на редкие блеклые звёзды, пробивающиеся сквозь городскую засветку. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись задумчивостью, глубокой и печальной. Он вздохнул, звук вышел тяжёлым.       — Тэхён… Если бы я только знал раньше… — начал он, голос вдруг стал тихим, приглушённым, как будто слова давались с трудом. Не громче шороха ветра в жестяном мусоре внизу. От этого тихого тона у Тэхёна невольно напряглись плечи. «Знал раньше»? О чём? О его чувствах к Чонгуку? Но Хосок смотрел не на него, а в темноту, будто видел там что-то давно ушедшее. — Что ты не только по девчонкам… — Он снова вздохнул, будто выдыхая ком давней, запоздалой досады.       Внутри Тэхёна что-то ёкнуло. Эта тема была свежей раной, едва прикрытой повязкой их примирения. Признаться в этом Хосоку вслух, даже сейчас, после всего пережитого ада, было мучительно стыдно. Он промолчал, лишь нервно провёл большим пальцем по конденсату на банке, оставляя мокрую дорожку.       — Но что тогда? — спросил он наконец чуть хриплым от пива и неловкости голосом.       Хосок медленно повернул голову. Свет фонаря, падающий сбоку, рисовал глубокие тени на его лице, но в глазах горел странный, ностальгический и печальный огонёк.       — Тогда бы всё было… иначе. Проще. Наверное. — Он сделал глоток, будто пиво могло придать ему смелости. — Помнишь, когда я тебя впервые познакомил с Чонгуком?       Картинка всплыла в памяти Тэхёна ярко, как вчера. Ему было двадцать, первый курс позади — водоворот девушек, пьянок, глупой бравады. С Хосоком они сплотились на кафедре, стали не разлей вода. И вот Хосок притащил его домой: «Брата моего младшего покажу, реально крутой пацан». Чонгуку… пятнадцать. Неуклюжий, весь в буграх прыщей, с голосом, который предательски срывался в писк на самых важных словах. Он отчаянно пытался копировать Хосока — ту же развалочку, те же жесты, но получалось смешно и бесконечно трогательно. И глаза… Эти огромные, тёмные, как ночное небо, глаза, которые загорались невероятным, почти болезненным светом каждый раз, когда Тэхён переступал порог их дома. Он буквально висел на нём, как тень: забрасывал вопросами, пытался шутить (часто мимо), краснел до ушей, когда Тэхён в ответ подкалывал его с доброй ухмылкой. С годами эта восторженная прилипчивость сменилась сдержанностью, потом — почти холодноватой вежливостью, пока он не стал тем самым Чонгуком — уверенным, солнечным, но отстранённым.       — Конечно, помню, — ответил Тэхён, и в его голосе прозвучала неподдельная ностальгия. Грусть по тому простому времени. — Мелкий бандит. Весь из себя крутой пацанчик.       Хосок кивнул, его губы дрогнули в слабой улыбке, но в глазах была глубокая, непонятная Тэхёну печаль.       — Он тогда… — Хосок замолчал, словно слова застряли в горле. Потом выдохнул, быстро, будто выталкивая больное: — …в тебя по уши влюбился, Тэхён.       Тишина.       Абсолютная, оглушительная тишина, в которой вдруг стало слышно, как где-то далеко воет сирена, как ветер шелестит бумажным мусором в щели между гаражами, как собственное сердце Тэхёна замерло, а потом забилось с бешеной силой.       Тэхён сидел, окаменев. Пиво, которое он только что поднёс ко рту, выскользнуло из ослабевших пальцев. Банка с глухим стуком упала на ребро, покатилась по наклонной крыше, оставляя мокрый след, и со звоном шлёпнулась вниз, в ту же тёмную щель с мусором и пустыми бутылками. Холодная пена брызнула ему на джинсы. Он даже не почувствовал этого. Он уставился на Хосока широко раскрытыми глазами, в которых читался чистый немой шок. «Что? Чонгук? В него? Тогда? В пятнадцать лет?» Его мозг отчаянно листал воспоминания: те горящие преданные глаза, та детская восторженность, которую он списывал на обожание старшего брата друга, на наивность подростка… Неужели?..       — Ч-что? — выдавил он наконец, голос сорвался на визгливый сдавленный шёпот. Он машинально вытер ладонью брызги с колена, не отрывая взгляда от друга. Внутри всё перевернулось, смешалось — неверие, щемящая боль за того мальчишку, странное щекочущее чувство, от которого сжалось горло. — В… В меня? Серьёзно? Но… Но он же…       Хосок смотрел на его реакцию без удивления, лишь с той же усталой всепонимающей горечью.       — Да, — подтвердил он тихо, но твёрдо. — Каждый твой приход для него как Новый год. Рисует какие-то дурацкие картинки, говорит о тебе как о «крутом мужике». — Хосок поморщился, глядя куда-то поверх головы Тэхёна, в темноту. — Но я… Я ему сразу сказал. Что ты не такой. Что ты… Ну, знаешь. Что девчонки у тебя меняются как перчатки, и тебе это нравится. Что ты на парней не смотришь. — Он замолчал, его пальцы бессознательно сжали пустоту рядом, где стояла его банка. — Я подумал… что ему будет только больнее. Что лучше эти чувства придушить сразу. Объяснил, что ты — друг, как старший брат, и точка. И… он вроде понял. Замкнулся. Стал сдержаннее. Отдалился. Перестал смотреть такими… обречёнными, голодными глазами.       Хосок медленно повернулся к Тэхёну. В его взгляде была тяжёлая, невыносимая смесь вины и горькой, горькой иронии судьбы.       — Вот я и думал, что уберёг его. От глупости. От ненужной боли. — Он глухо усмехнулся, коротко и безрадостно. — А оно вот как вышло. Оказалось, что ты в ответ… моего мелкого любишь. И что я, выходит, тогда всё только испортил. Для вас обоих.       Тэхён сидел, словно парализованный. Холод от пролитого пива пробирал сквозь джинсы, но он не чувствовал этого. В голове стоял гул от новой сокрушительной волны. Чонгук. Любил его. Тогда. Искренне, по-детски сильно. А он… Он был слеп. Поглощён своей юношеской вседозволенностью, девушками, дружбой с Хосоком. И Хосок… Хосок, пытаясь защитить брата от мнимой опасности (от него, Тэхёна!), сам стал тем самым булыжником, который перекрыл ручей тех чувств. Который, возможно, заставил Чонгука замуровать свои эмоции так глубоко, что и сам он их уже не осознавал? Который помешал Тэхёну разглядеть то, что могло бы стать… чем-то иным гораздо раньше?       Он смотрел на друга, на его лицо, искажённое грустью и сожалением о давно сделанном, возможно, неверном выборе. И не знал, что чувствовать. Шок смешивался с горечью упущенных возможностей, со странным, щемящим сочувствием к тому пятнадцатилетнему Чонгуку, чьи первые хрупкие чувства были так безжалостно объявлены «неправильными». И к себе, который так и не узнал, что был чьей-то первой, настоящей, пусть и подростковой, любовью.       Ночь сгустилась окончательно, звёзды почти исчезли в световом смоге. Ветер зашелестел сильнее в куче мусора внизу. Тэхён потянулся к месту, где стояла его банка, схватил пустоту, понял и опустил руку. Он просто сидел, глядя в темноту, пытаясь осмыслить эту новую, невероятно болезненную правду, которая добавила ещё один невероятно сложный слой ко всей этой и без того запутанной истории. Ответов не было. Только холод ночи, гулкая тишина после откровения и тяжёлый взгляд Хосока, полный немого вопроса и старой, как мир, вины.