Бонусная глава. "Пятнадцать"

      Лето в Сеуле дышало жаром, и квартира Чонов была его точным отражением – шумным, хаотичным и живым. Из колонок, прижатых к окну в гостиной, несся хриплый вокал и грохочущие гитары. Хосок приучил Чонгука к своему любимому року, и теперь та же "Metallica" или что-то подобное грохотало так, что дрожали стаканы на кухонном столе. Сам стол был завален пустыми пачками от лапши быстрого приготовления, парочкой грязных тарелок, разбросанными учебниками (видимо, Хосок пытался что-то учить между треками) и парой носков, затерявшихся под стулом. Воздух был густым от запаха еды, пота и летней пыли.       Чонгук ворвался в квартиру, скинув в прихожей потрепанные кроссовки. Субботняя тренировка по баскетболу выжала из него все соки, но оставила приятную усталость и прилив энергии. Рубашка прилипла к спине, лицо горело, а в ушах еще стоял гул спортзала, почти перекрываемый домашним рок-концертом. Он всегда был за любой движ, и этот грохот его только бодрил.       – Хосок-а! – крикнул он, направляясь к кухне, привлеченный голосами и ещё запахом лапши. – Ты там не ослеп от этой громкости? Я слышал тебя аж с лестничной клетки! Парни из 504 грозились вызвать полицию на "этого рыжего дебошира"!       Он широко улыбался, переступая порог кухни, и замер на секунду. Картина была знакомая: беспорядок, музыка... и Хосок, сидящий за кухонным столе, болтающий ногами. Но рядом с ним, за тем же столом, сидел незнакомый парень. И оба держали в руках открытые банки пива. На часах было еще далеко до вечера.       Чонгук фыркнул, подошел к холодильнику и, достав банку холодной колы, облокотился о дверцу. Он кивнул незнакомцу, но адресовал слова Хосоку, подчеркнуто качая головой и цокая языком:       - Оооо, Хосок-а... Средь бела дня бухаете? Ай-ай-ай! – Его тон был преувеличенно-укоризненным, но глаза смеялись. – Хоби, алкоголь – зло! Особенно в три часа дня в компании какого-то... – Чонгук сделал театральную паузу, оглядывая незнакомца с ног до головы с преувеличенным подозрением, - "...странного типа в рваных джинсах."       Хосок закатил глаза так, что стали видны одни белки, но улыбка не сходила с его лица. Незнакомец фыркнул в свою банку.       – Ага, ага, золотой ты, мой, макнэ Чонгук, – парировал Хосок, указывая пивной банкой на Чонгука.       Незнакомец засмеялся – низкий, немного хрипловатый смех, который странно гармонировал с грохочущей музыкой. Чонгук надул щеки, отхлебнул колы.       – Пиво в три... – он посмотрел на часы, – ...четыре часа дня? Это, бро, путь в бездну! Ты у нас теперь алкаш, Хосок-а? Будешь копить на пивное брюшко?       – Ой, да заткнись ты, паинька! – Хосок выпрыгнул из-за стола и подошел к Чонгуку, фамильярно ткнув его в бок. – По одному пивку пропустили! Для атмосферы! И кстати... – Хосок обернулся к своему гостю, жестом представляя его. – Чонгук-а, перестань строить из себя прокурора. Знакомься, это Тэхён. Мой кореш с универа. Самый талантливый (и самый вредный) человек на нашем потоке. Тэхён, это мой названый младший братишка, Чонгук. Баскетбольная гроза района и главный блюститель морали в этом доме.       Чонгук, все еще ухмыляясь, повернулся к Тэхёну, готовый продолжить шуточную перепалку или просто кивнуть "привет". Он поднял глаза на лицо незнакомца – парня с университета Хосока, Тэхёна.       И время остановилось.       Грохот гитар внезапно стих, превратившись в далекий, ненужный гул. Звук лопнувших пузырьков воздуха в его банке колы исчез. Даже голос Хосока куда-то провалился.       Тэхён сидел за кухонным столом, слегка откинувшись назад на спинку стула. Его темные, чуть вьющиеся волосы были небрежно отброшены со лба. Он только что смеялся, и в уголках его глаз все еще прятались смешинки. Но это были не просто глаза. Это были... миндалевидные, невероятно выразительные глаза. Темные, глубокие, как ночное небо над городом, но с каким-то внутренним светом, теплым и притягивающим, как костер в темноте. И этот взгляд... Он был направлен прямо на Чонгука. Любопытный, немного насмешливый, но не злой. Открытый. Пронизывающий.       Чонгук замер. Буквально. Его рука с банкой колы застыла на полпути ко рту. Улыбка медленно сползла с его лица, оставив легкую, неловкую полуоткрытость губ. Он забыл, что хотел сказать. Забыл про пиво, про шутки, про Хосока, про баскетбол, про весь этот жаркий летний день. В груди что-то гулко и тяжело стукнуло, а потом начало бешено колотиться, как мяч об асфальт в последние секунды матча. В горле внезапно пересохло, хотя он только что пил. По спине пробежали мурашки, несмотря на жару.       Он просто смотрел. Впитывал каждую деталь: легкую асимметрию бровей, мягкую линию скулы, как уголок губ Тэхёна дрогнул, когда тот заметил его застывший взгляд. Тэхён не отвел глаз. Его собственный взгляд стал чуть более внимательным, изучающим. На его губах играла тень удивленной, но невероятно притягательной улыбки.       "Тэ... Тэхён..." – мысленно повторил Чонгук имя, и оно прозвучало в его голове как самый важный звук на свете.       Он стоял посреди кухни, в пропотевшей баскетбольной форме, с глупо застывшим лицом и банкой колы в руке, и чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Не от усталости. А от этого взгляда. От этого лица.       Тишина, повисшая между троими, была густой и неловкой. Грохот музыки из гостиной казался теперь каким-то далеким, ненужным фоном. Чонгук все еще стоял, завороженно глядя в миндалевидные глаза Тэхёна, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а сердце готово вырваться из груди. Его разум был пуст, кроме одного имени и этого лица. Хосок, наблюдавший за этой немой сценой с нарастающим недоумением, наконец не выдержал. Он фыркнул и легонько, но ощутимо ткнул Чонгука кулаком в плечо.       – Эй, Земля вызывает Чонгука! – Хосок засмеялся, его голос пробил чары. – Ты чё, прикипел? Или мячом тебе в голову на тренировке прилетело? Отшиб все свои мозги? Ай, Чонгук-а, моргни хоть раз!       Удар в плечо заставил Чонгука резко вздрогнуть. Он буквально оторвал взгляд от Тэхёна, как будто его разбудили. И в этот миг он почувствовал это – жар, разлившийся по щекам, ушам, шее. Алое пламя стыда и смущения охватило его с головы до ног. Он даже не заметил, как это случилось – одна секунда он был в ступоре, а следующая – пылал, как сигнальный костер.       – Я... э-э... – голос его предательски дрогнул и сорвался на писк. Он попытался сделать глоток из банки колы, но рука дрожала, и он чуть не расплескал напиток. – Мячом? Нет! Я... это... тренировка... жарко... очень жарко! – слова вылетали пулеметной очередью, бессвязные и сбивчивые. Он отчаянно пытался собрать мысли, но в голове был только хаос и лицо Тэхёна, смотрящее на него теперь с легким удивлением и... было ли это любопытством? – Мне... Мне надо в душ! Прямо сейчас! Пот! Воняю! Простите!       Не дожидаясь ответа, Чонгук швырнул банку с колой на стол и, не глядя ни на кого, буквально вылетел из кухни, стремительно исчезнув в коридоре. Через секунду донесся грохот захлопнувшейся двери его комнаты.       Хосок проводил его растерянным взглядом, затем медленно повернулся к Тэхёну, разводя руками и пожимая плечами с театральным недоумением.       – Ну... Эмм... – Хосок почесал затылок. – Обычно он более нормальный, честное слово. Не обращай внимания, Тэхён-а. Наверное, реально перегрелся на этой дурацкой площадке. – он задумался на секунду, глядя в сторону коридора, где скрылся Чонгук.       Тэхён, который все это время наблюдал за метаморфозами младшего с мягкой, едва уловимой улыбкой, отпил из своей банки. Его взгляд был задумчивым, но теплым.       – Всё в порядке, – произнес Тэхён спокойно, его низкий голос звучал успокаивающе после визгливой паники Чонгука. Он кивнул в сторону коридора. – У тебя крутой брат. Энергичный.       Хосок мгновенно оживился, его рыжие брови поползли вверх, а на лице расцвела самодовольная ухмылка. Он схватил свою банку пива и звонко чокнулся с банкой Тэхёна.       – Крутой? Нууу... может быть, – Хосок сделал глоток и вытер рот тыльной стороной ладони. – Но не так крут, как я!       Тэхён фыркнул, его смех – тот самый, низкий и хрипловатый – снова наполнил кухню.       – Ага, крутой. Особенно когда ты вчера пытался жарить яйца и чуть не спалил кухню?       – Эй! Это был творческий эксперимент! – возмутился Хосок, но его смех слился со смехом Тэхёна.       Они снова заговорили о чем-то своем, университетском, грохочущая музыка снова стала громче, заполняя пространство. Но в комнате Чонгука стояла оглушительная тишина. Он сидел на краю кровати, лицо все еще пылало, а ладони были влажными. Он слышал их смех из-за двери – смех Хосока и его смех. Низкий, теплый, хрипловатый. И слова, прозвучавшие как набат в его оглушенном сознании: "У тебя крутой брат". От этих слов сердце в груди Чонгука снова бешено заколотилось, заставляя его закрыть лицо руками и тихо застонать. Он влюбился. Бесповоротно. По уши. И теперь ему предстояло как-то жить с этим знанием под одной крышей с объектом своих внезапных чувств... и с его ничего не подозревающим старшим братом.       А за кухонным столом, рядом с тарелками снеков, одиноко стояла полупустая банка колы Чонгука, напоминая о его стремительном и смущенном бегстве.

***

      Шум воды, падающей на пластик душевой кабины, был единственным звуком, заглушавшим гул мыслей в голове Чонгука. Горячие струи омывали его уставшее тело, смывая пот и пыль баскетбольной площадки, но не могли смыть того, что засело внутри – навязчивого, яркого, как вспышка, образа.       Его глаза. Миндалевидные, темные, полные какого-то невыразимого тепла и глубины. Его улыбка. Легкая, чуть асимметричная, загадочная. Его голос. Низкий, хрипловатый, от которого по спине пробегали мурашки даже сейчас, под шум воды. Лицо Тэхёна стояло перед ним, как проекция на внутренней стороне век. Чонгук закрыл глаза, уперся лбом в прохладную кафельную стену, пытаясь прогнать видение. Бесполезно. Оно было ярче, чем любая реальность.       В груди снова заколотилось, знакомое бешеное биение, смесь восторга и паники. Чонгук сжал кулаки, ногти впились в ладони.       "Что это такое?" – мысленно кричал он себе. – "Он же парень! Тэхён – парень! Друг Хосока! Студент! Взрослый!"       Логика билась в истерике против внезапно нахлынувшего чувства, такого сильного, что перехватывало дыхание. Почему сердце колотится, как сумасшедшее? Почему щеки горят при одном воспоминании? Почему в животе этот странный, трепещущий комок?       Отчаяние смешалось с гневом. Гневом на себя, на свою нелепость, на эти дикие, неконтролируемые эмоции. Он резко выпрямился и со всей силы ударил кулаком по мокрой кафельной плитке. Глухой удар отозвался болью в костяшках пальцев, но не принес облегчения. Вода стекала по его лицу, смешиваясь с чем-то солоноватым на губах – то ли капли душа, то ли... нет, точно капли душа.       – Даже если так... – прошептал он хрипло, почти не слышно под шумом воды, обращаясь к стене, к себе, к невидимому Тэхёну. Голос дрожал. – Даже если... это оно... То кто я такой, чтобы... чтобы даже думать об этом? Чтобы надеяться?       Он медленно повернулся к запотевшему зеркалу на стене душевой кабины. Контуры его отражения были размытыми, но детали, которые он ненавидел, выступили с пугающей ясностью в его воспаленном воображении. Он вглядывался, искажая губы в гримасе отвращения.       Прыщи. Красные, назойливые бугорки на лбу, на висках. Проклятый подростковый бич. Родинка под скулой. Та самая, мелкая, темная точка. Сейчас она вдруг показалась ему уродливым, бросающимся в глаза пятном. Жирок. Этот предательский подростковый мягкий слой на щеках, из-за которого лицо казалось круглым, детским. Наплывы на руках, где должна быть четкость мышц. Тело... Тело было несформировавшимся. Ни мужественной рельефности, как у парней постарше, ни детской хрупкости – какое-то неловкое промежуточное состояние. Он чувствовал себя нескладным, угловатым подростком в самом худшем смысле слова.       А потом перед его мысленным взором снова всплыло лицо Тэхёна. Четкие скулы, гладкая кожа (или так казалось в его очарованном восприятии), уверенная осанка, даже в небрежной позе за столом. Взгляд взрослого человека, знающего себе цену. Красивого. Невероятно, невозможного красивого. Во сто раз красивее его, Чонгука.       Горькая волна самоуничижения захлестнула его. Он отвернулся от зеркала, чувствуя, как ком в горле сжимается больно.       – Кто я такой? – прошептал он снова, уже без злости, только с бесконечной, щемящей грустью. – Мальчишка. Пятнадцатилетний пацан с прыщами. Младший брат его друга. Никто.       Он не достоин даже мечтать о Тэхёне. Не достоин ловить его взгляд, не то что надеяться на... на что? На улыбку, обращенную специально к нему? На разговор? На больше? Мысль о "большем" вызвала новый прилив жара и стыда, заставив его резко повернуть кран, сделав воду почти ледяной.       Он стоял под ледяными струями, дрожа, но не от холода. Он стоял и пытался заморозить это нелепое, жгучее чувство, это восхищение, смешанное с отчаянием. Но лицо Тэхёна, его глаза, его улыбка – они горели в его сознании ярче любого пламени, не поддаваясь ни воде, ни льду, ни его собственным попыткам отрицать реальность происходящего в его сердце. Он был влюблен. И это казалось самой большой и самой безнадежной катастрофой в его пятнадцатилетней жизни.

***

      Лето в Сеуле набирало обороты, а вместе с ним набирала обороты и частота визитов него. Тэхён. Он стал почти постоянным элементом ландшафта квартиры Чонов. Чонгук понимал, конечно. Хосок и Тэхён сдружились в универе намертво. Они были как два сапога – рыжий ураган энергии и его чуть более сдержанный, но не менее острый на язык спутник. Их дружба была громкой, веселой, заполняющей пространство смехом, спорами о музыке, проектами и… пивом по вечерам. Логично, что Тэхён проводил тут кучу времени.       Но для Чонгука это превратилось в особый вид пытки.       Он не мог просто быть дома, когда там был Тэхён. Даже если они не пересекались в коридоре. Даже если Тэхён находился в комнате Хосока, и только из приоткрытой двери доносились обрывки их разговоров. Даже если он просто слышал его.       Достаточно было уловить низкий, хрипловатый смех Тэхёна, пробивавшийся сквозь стену. Или его спокойный голос, что-то объясняющий Хосоку. Или просто шаги в коридоре – не быстрые и подпрыгивающие, как у Хосока, а более размеренные, уверенные.       И тогда внутри Чонгука начинался ад.       Сначала это были яростные конвульсии отчаяния и злости. Злости на себя – за эту дурацкую, неконтролируемую реакцию. Злости на Тэхёна – за то, что он просто существует и сводит его с ума. Злости на весь мир – за эту несправедливую пропасть между ними. Он запирался в своей комнате и обрушивал всю эту бурю на несчастную подушку. Мял ее, бил кулаками, душил, приговаривая сквозь зубы какие-то бессвязные, злые слова. Потом валился на кровать, задыхаясь, с горящими щеками и трясущимися руками, слушая, как за стеной смеется он.       Но неделя за неделей, визит за визитом, что-то начало меняться. Ярость не исчезла, но она… трансформировалась. Острая, рвущая изнутри боль сменилась глухим, постоянным давлением в груди. И потребность крушить все вокруг ослабла. Теперь, услышав заветный голос или смех, Чонгук не бросался к подушке. Он садился за свой старый, заляпанный краской стол.       Он брал карандаш. И начинал рисовать.       Сначала линии были резкими, почти рвущими бумагу. Он водил карандашом с такой силой, что грифель ломался, оставляя глубокие царапины. Он рисовал овал лица, резкую линию скулы, разрез глаз – миндалевидных, таких ненавистно прекрасных. И все это сопровождалось тихим, шипящим бормотанием:       – Катись… катись всё к чёрту… – Он вдавливал карандаш в бумагу, выводя линию брови. – Вот… просто… к чертовой матери… – Еще один сломанный грифель. Он яростно затачивал его ножом, стружки летели на стол.       Рисунок рождался в муках, в атмосфере гнева и отрицания. Он был грубым, угловатым, местами искаженным этой внутренней бурей. Но Чонгук не останавливался. Он штриховал тени под скулами, выводил контур губ – тех самых, что улыбались с такой убийственной небрежностью. И с каждым штрихом, с каждым новым изломом линии на бумаге, что-то внутри него начинало успокаиваться. Ярость не исчезала, но она… выливалась. Находила выход не в разрушении, а в созидании чего-то мучительно знакомого.       И вот, когда рисунок был почти закончен, происходило чудо. Каждый раз. Рука, еще секунду назад яростно давившая на карандаш, вдруг становилась мягче. Штрихи – аккуратнее, точнее. Взгляд Чонгука, полный гнева и отчаяния, смягчался. Он отодвигался от стола, смотрел на почти законченный портрет, смотрящий на него с листа бумаги.       Тэхён. Его Тэхён. Не идеализированный, а тот самый – с чуть насмешливым прищуром, с легкой асимметрией улыбки, с этим невероятным магнетизмом во взгляде, который Чонгук ловил каждый раз, даже через стенку.       Ярость угасала, оставляя после себя лишь тихую, всепоглощающую грусть и нежность, такую острую, что перехватывало дыхание. Он брал рисунок в руки, его пальцы слегка дрожали. Он водил подушечкой большого пальца по нарисованным губам, по линии щеки.       – Что я могу поделать… – шептал он, и голос его был уже не злым, а сломленным, полным беззащитной тоски. Он смотрел в бумажные глаза, и его собственные наполнялись влагой. – С собой… Тэхён… – Имя звучало как молитва, как признание поражения. – Я не могу без тебя. Просто… не могу.       Он подносил листок к лицу, закрывал глаза. И его губы, дрожа, мягко касались бумаги там, где был нарисован рот Тэхёна. Это был поцелуй отчаяния, поцелуй капитуляции перед чувством, которое было сильнее его, сильнее логики, сильнее стыда и страха. Поцелуй в пустоту, в бумажную иллюзию, которая была единственным, что у него осталось.       За стеной снова раздался смех – Хосока и его. Чонгук не вздрогнул. Он лишь крепче прижал рисунок к груди, к бешено колотящемуся сердцу, чувствуя, как по щеке скатывается предательски горячая слеза.

***

      Рисунки стали его тайным спасением и проклятием одновременно. Они лежали небрежной стопкой на нижней полке его шкафа, прикрытые пачкой чистой бумаги и старыми тетрадями по математике. Чонгук и не думал их прятать особенно тщательно. В его мире, где Тэхён существовал только на бумаге и за стенкой комнаты брата, казалось, никто не заглянет туда, где хранилась эта мучительная исповедь карандашом и углем. Он ошибался.       – Чонгук-а! Ты не видел мой корректор? – Хосок ворвался в комнату без стука, что было для него обычным делом. Его лицо было озабоченным, взгляд метнулся по столу. – Опять ты его себе присвоил, да?       Чонгук, сидевший на кровати с учебником, только успел открыть рот, чтобы сказать "не знаю" или предложить поискать в гостиной, как Хосок уже рылся на нижней полке его шкафа. Он отодвинул пачку бумаги, копнул глубже в кучу канцелярии и учебников... и его рука наткнулась на жесткий уголок папки.       – А, вот же... – начал было Хосок, вытаскивая не корректор, а толстую папку с рисунками. Он машинально открыл ее, ожидая увидеть школьные проекты или наброски Чонгука-старшеклассника.       То, что он увидел, заставило его дыхание перехватить.       Первые листы – портреты. Тэхён. С разных ракурсов. Вдумчивый, улыбающийся, со смешинками в глазах. Узнаваемый до мельчайших деталей. Хосок листал быстрее, его брови поползли все выше на лоб. А потом... Потом пошли рисунки, от которых у него похолодело внутри. Эскизы обнаженной мужской спины, с узнаваемой родинкой ниже лопатки. Наброски рук – длинных пальцев, которые он точно видел у Тэхёна. И... более откровенные. Намеки на интимную близость, переплетение тел, страстные поцелуи. Все – с лицом Тэхёна. Все – в фирменном, уже узнаваемом стиле Чонгука.       Чонгук замер, увидев выражение лица брата. Ледяной ужас сковал его. Он вскочил.       – Хосок, отдай! – Его голос сорвался на визгливый шепот. Родители были дома, в гостиной.       Но Хосок не отдавал. Он крепче сжал стопку рисунков в руке, его костяшки побелели. Он поднял их, размахивая над головой Чонгука, как уликой. Его лицо было искажено смесью шока, гнева и... страха? Он говорил негромко, но каждое слово било, как хлыст, сквозь сдавленный, шипящий шепот:       – Ты... Ты в своём уме?! – Он тряс рисунками перед самым носом Чонгука. – Что это такое?! Объяснись, Чонгук! Сию секунду! Что это за... за порнография?!       Слезы хлынули из глаз Чонгука мгновенно, горячие и неконтролируемые. Он не мог говорить. Комок в горле душил его. Он только трясущимися руками пытался дотянуться до папки.       – Отдай! – снова вырвалось у него, уже хрипло, сквозь слезы. – Это моё!       – Твоё?! – Хосок отшатнулся, как от огня, все еще держа рисунки высоко. Его шепот стал громче, резче. – Твои фантазии про моего лучшего друга?! Тэхёна?! Чонгук, ты понимаешь, что ты нарисовал?! Объясни! Немедленно! Что это?!       Отчаяние, стыд и годами копившееся напряжение прорвались сквозь страх. Чонгук выпрямился, его мокрое от слез лицо было искажено болью. Он не кричал, но его шепот был таким же громким и разбитым, как крик:       – Он мне нравится, Хосок! Понял?! Нравится! Что я могу поделать?! Я не просил этого! Я не хотел этого!       Тишина, повисшая после его слов, была оглушительной. Хосок замер, его рука с рисунками медленно опустилась. Шок на его лице сменился непониманием, а затем – холодной, расчетливой яростью взрослого, столкнувшегося с чем-то немыслимым.       – Тебе... пятнадцать, – произнес Хосок медленно, отчеканивая каждое слово, его голос был низким и опасным. – Ему... двадцать. Ты хоть на секунду об этом подумал?! Мой ровесник, Чонгук! Пацан, как я! И ты... ты испытываешь к нему... такие чувства?! – Он снова ткнул рисунками в его сторону. – Ты понимаешь, насколько это... ненормально?! Насколько это... неправильно?!       – Неправильно?! – Чонгук фыркнул сквозь слезы, в его голосе прозвучала горькая истерика. – А что мне делать, Хосок?! Вырезать себе сердце?! Перестать дышать?! Я не могу! Я не могу его не видеть, не слышать! Он везде!       Хосок смотрел на него, на его трясущиеся плечи, на лицо, залитое слезами и искаженное страданием. Ярость в его глазах начала медленно угасать, сменяясь растерянностью, а затем... усталой, почти отеческой жалостью. Он тяжело вздохнул, опустил руку с рисунками на стол. Нежно, почти нерешительно, он положил ладонь Чонгуку на спину, начал гладить круговыми движениями, как когда-то в детстве, когда тот плакал от ушибленной коленки.       – Шшш... Ладно... Ладно, успокойся, – его голос стал тише, мягче, но в нем не было одобрения. Была снисходительность. Снисходительность старшего брата к глупой, детской блажи. – Дыши... Просто дыши.       Чонгук всхлипнул, его тело все еще сотрясали рыдания, но прикосновение брата, пусть и не то, чего он жаждал, немного ослабило хватку паники.       – Слушай меня, Чонгук-а, – продолжил Хосок, все так же гладя его по спине. Его тон был спокойным, наставительным. – Тэхён... Он не тот, за кого ты его принимаешь в своих... фантазиях. – Он кивнул на рисунки. – Он... Он парень веселый, да. Умный. Но он... Он девчонок меняет как перчатки, понял? Для него это все игра. Легко, без обязательств. А ты... – Хосок покачал головой, – ...ты для него уже как младший брат. Как еще один я. Он тебя так и воспринимает. Дружески. По-братски. Заботливо, может быть. Но только так.       Чонгук сжал кулаки, чувствуя, как слова брата вонзаются в него, как ножи. "Как перчатки"... "Как младший брат"... Каждая фраза была пощечиной.       – И эти твои чувства... – Хосок вздохнул снова. – Они пройдут. Обязательно пройдут. Это просто... гормоны. Первая глупая влюбленность. Ты должен забыть о нем. Не как о человеке, нет. Он наш друг. Но забыть о нем... как о объекте этой... этой своей любви. – Слово "любовь" он произнес с легким оттенком брезгливости. – Просто живи. Учись. Играй в баскетбол. Рисуй что-то другое. Встречайся с девчонками из своего класса. Живи нормально. И все само уляжется. Поверь мне.       Внутри Чонгука что-то окончательно сломалось. Стыд от того, что его самые сокровенные, болезненные тайны вывернули наизнанку, увидели в самом неприглядном свете. Обида. Глухая, тоскливая обида на то, что Хосок так легко, так свысока отмахнулся от его чувств, назвав их "глупыми", "гормонами", чем-то, что нужно просто "забыть". Как будто это был насморк, а не всепоглощающая боль, которая съедала его изнутри каждый день.       Он не ответил. Он просто кивнул, уткнувшись мокрым лицом в рукав своей футболки, делая вид, что успокаивается. Слово "нормально" звенело у него в ушах, как приговор. "Живи нормально". Как будто он мог просто взять и выключить то, что заполнило все его существо.       Хосок, удовлетворенный видимостью согласия, еще раз похлопал его по спине.       – Молодец. Умойся. И... – он нерешительно ткнул в сторону рисунков, – ...это... лучше сожги. Или порви. Не копай себе яму. – Он нашел свой проклятый корректор, завалившийся за папку, и вышел из комнаты, оставив Чонгука наедине с его растоптанными рисунками и чувством полного, беспросветного одиночества.       Чонгук медленно подошел к столу. Он взял верхний рисунок – тот самый, где Тэхён смотрел на него с нежной улыбкой, которую он когда-то поцеловал. Его пальцы сжали бумагу. Не для поцелуя. Он хотел порвать. Сжечь. Сделать "нормально", как сказал Хосок. Но он не смог. Он просто опустился на стул, прижал портрет к груди и снова зарыдал – уже тихо, безнадежно, понимая, что забыть Тэхёна, перестать его любить – это так же невозможно, как перестать дышать. А "нормальная" жизнь, о которой говорил брат, казалась теперь чужим, холодным и безвоздушным пространством.

***

      Комната больше не напоминала логово подростка. Она походила на стерильную камеру в музее современного минимализма. Безупречно белые стены (никаких постеров, никаких следов былого беспорядка), лаконичный письменный стол из светлого дерева с единственным ноутбуком и стопкой идеально выровненных учебников. Кровать заправлена так, что хоть линейку прикладывай. На полках – не фигурки аниме-персонажей и разрозненные книги, а строгие ряды академических справочников, папки с пометками "Олимпиада. Математика", "Олимпиада. Физика", "Университетские курсы (опережающая программа)". Лишь на самой верхней полке, в углу, как забытый артефакт прошлой жизни, стояла одна-единственная фигурка – старый, немного потертый персонаж из того самого аниме, которое он когда-то обожал. Выжила чудом, возможно, потому что была подарком Хосока в далеком детстве.       Чонгук сидел за столом. Перед ним – сложнейшая задача по матанализу из университетского сборника. Он решал ее методично, с холодной, почти механической точностью. Баскетбольный мяч пылился на балконе. Альбомы для рисования, вместе с угольками и карандашами, были убраны в дальний ящик, под замок, который он сам и повесил. Рисовать – значило вспоминать. Вспоминать – значило чувствовать. А чувствовать он больше не мог себе позволить.       Всё его существо было теперь подчинено одной цели: быть нормальным.       Это слово, брошенное Хосоком, стало его мантрой, его тюрьмой и его кнутом. Он выжег из своей жизни всё, что могло напоминать о "ненормальности", о той мучительной слабости, которая звалась Тэхёном. Он сам выпросил у родителей ремонт: "Хочу более взрослую, серьезную атмосферу для учебы". Он сам выбрал эту безликую, функциональную мебель. Он сам, со слезами злости на себя, выбросил свои коллекции, сорвал постеры. Он превратил свою комнату в символ абсолютного контроля. Если здесь будет идеальный порядок, чистые линии и никакого хаоса, то, может быть, и внутри него всё уляжется? Может, чувства, как ненужный хлам, тоже исчезнут?       Школа стала еще одним полем битвы за "нормальность". Он не просто учился – он вгрызался в знания, выжимая из себя все соки. Первое место в рейтинге? Его. Победитель городской олимпиады по физике? Он. Потенциальный кандидат на национальный этап по математике? Тоже он. Пятерки были не оценками, а доспехами, прикрывающими его "ущербность".       И девушки. Особенно девушки. Он заставлял себя. Улыбался Мие из параллельного класса – самой популярной, самой веселой, с идеальной укладкой и модным рюкзаком. Участвовал в групповых посиделках после школы, где все смеялись над его теперь редкими, вымученными шутками. Пригласил ее в гости однажды, когда родителей не было дома. Хосок, случайно встретив их в прихожей, одобрительно подмигнул: "Молодец, братик! Видишь, как все налаживается?"       Чонгук улыбнулся в ответ. Это была самая тяжелая часть спектакля.       Он провожал Мию домой после школы. Вечер был теплым. Он нес ее розовый рюкзак (легкий, почти невесомый, но почему-то давящий на плечо). Она болтала о новой песне какой-то группы, ее рука иногда касалась его руки. Каждое прикосновение заставляло его внутренне съеживаться. Не электричество, не тепло – ледяное, липкое ощущение неправильности. Она была красивой. Веселой. Умной. "Нормальной". Почему же он не чувствовал ничего? Ни капли того трепета, того безумного биения сердца, которое вызывал просто взгляд Тэхёна через комнату?       Он взял ее за руку, когда они переходили дорогу. Формальность. Вежливость. "Так делают нормальные парни". Ее пальчики были маленькими, мягкими. А внутри него поднималась волна такого острого, физиологического отвращения, что ему стало дурно. Он едва не отдернул руку. Ему хотелось вытереть ладонь об штаны. Это было противно. Не ей, а самому акту. Самой необходимости это делать.       "Если бы это была рука Тэхёна..." – мысль пронеслась, как запретный нож, разрезая все его усилия по контролю. Если бы он нес его рюкзак (черный, потертый, пахнущий его духами)... Если бы их руки соприкоснулись... Если бы он мог просто идти рядом с ним в тишине... Это было бы небесным блаженством. Электричеством в каждой клетке. Смыслом. Вместо этого он сжимал чужую, мягкую руку и чувствовал лишь тошнотворную пустоту и принуждение.       – Спасибо, что проводил! – Мия улыбнулась ему у подъезда, забрав рюкзак. Ее глаза блестели ожиданием. Возможно, она ждала поцелуя в щеку. "Нормального" поцелуя.       – Не за что, – ответил Чонгук, его голос звучал плоским, как доска. Он сделал шаг назад. – Увидимся в школе.       Он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Спина его была прямая, походка уверенной. Идеальный, "нормальный" парень.       Дома, в своей стерильной комнате, он закрыл дверь. Спина уперлась в холодную, гладкую поверхность. Он медленно съехал на пол, обхватив голову руками. Дыхание его стало прерывистым. Он смотрел на свои ладони – те самые, что только что держали руку Мии. Они казались чужими. Оскверненными.       Отвратительно.       Это слово эхом отозвалось в его пустой, выжженной душе. Отвратительно притворяться. Отвратительно заставлять себя чувствовать то, чего нет. Отвратительно целовать рисунки в тайне и ненавидеть себя за это, когда весь мир требует целовать "нормальных" девушек.       Он поднял голову. Взгляд упал на ту самую, единственную уцелевшую фигурку на верхней полке. Глаза персонажа, казалось, смотрели на него с немым укором и... пониманием.       Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пока не выступила кровь. Боль была реальной. Осязаемой. В отличие от этого кошмара "нормальной" жизни, который он построил на обломках самого себя. Он пытался полюбить девочек. Он заставлял себя. Но внутри, где когда-то бушевало пламя к Тэхёну, теперь была только ледяная пустыня, и единственное, что он там находил – было отвращение и бесконечная, изматывающая ложь.

***

      Пять лет. Они пролетели, как один долгий, вымученный день. Пять лет жизни под девизом "Будь нормальным". Пять лет в безупречно белой, минималистичной комнате, ставшей саркофагом для всего живого, что когда-то было в Чонгуке.       Он стал таким: сдержанным. Удивительно сдержанным для своих двадцати. Внешне – воплощением солнечной энергии. Его улыбка была широкой, открытой, глаза искрились на публике тем самым "чонгуковским" светом, который все так любили. Он был душой компании на университетских тусовках (куда ходил, потому что "так надо"), надежным другом, готовым помочь с проектом или выслушать. Для Тэхёна – тем самым "названным младшим братом", о котором Хосок говорил когда-то. Веселым, немного озорным, преданным парнем, который смотрел на него с теплой, чисто братской привязанностью. Никаких намеков. Никаких неловких пауз. Никакого "неправильного".       Он довел свою маску до совершенства. Она была его вторым кожей, броней, сквозь которую не проникало ничего. Даже Тэхён, чей проницательный взгляд когда-то считывал все, теперь видел только то, что Чонгук хотел показать: надежного, веселого младшего "братишку".       В университете он учился блестяще. Продолжал побеждать на олимпиадах. Держал свою комнату в идеальном порядке – никаких намеков на прошлые страсти, только функциональность и чистые линии. Даже та единственная фигурка исчезла однажды во время очередной "чистки". Он встречался с девушками. Красивыми, умными. Непродолжительно, вежливо, всегда находя причину расстаться до того, как ожидания становились слишком серьезными. "Учеба", "проект", "семейные обстоятельства". Они уходили, иногда немного обиженные его внезапной холодностью, но без скандалов. Он был мастером красивых выходов.       Хосок гордился им. "Видишь? Я же говорил! Все как рукой сняло! Наш Чонгук вырос в настоящего мужчину!" Чонгук в ответ сиял своей фирменной улыбкой, шутил, хлопал брата по плечу.       И никто не видел трещин. Никто не слышал, как ночью, когда квартира погружалась в тишину, скрипела дверь его стерильной комнаты. Никто не знал, что происходило за этой дверью.       Он входил, запирался на ключ (привычка, которая осталась). Его "солнечное" лицо становилось каменной маской усталости и пустоты. Он не включал свет. Проходил в темноте к окну и садился на пол, спиной к холодной, безупречно белой стене. И только тогда, в полной, гнетущей тишине и темноте, маска трескалась.       Сначала это был просто тихий, прерывистый вздох. Потом – дрожь в плечах. А затем – беззвучные, но истязающие рыдания. Слезы текли по его щекам горячими, солеными ручьями, падая на колени, на идеально чистый пол. Он кусал кулак, чтобы не застонать вслух, тело содрогалось от подавленных спазмов.       О чем он плакал? Обо всем сразу. О несправедливости жизни, которая дала ему такие чувства, а потом заставила их похоронить заживо. О Тэхёне, который был так близко – другом дома, почти братом – и так бесконечно далеко, за непроницаемой стеной "нормальности". О себе – о том мальчике с горящими глазами и разбитым сердцем, который умер в этой комнате пять лет назад, оставив после себя лишь эту идеальную, пустую оболочку.       Он плакал о том, что между ними – им и Тэхёном – никогда не было и никогда не будет ничего такого... того самого, запретного, "неправильного". Ни прикосновений, которые не были братскими. Ни взглядов, полных нежности, а не снисходительности. Ни поцелуев, кроме тех, что он когда-то дарил бумажным портретам. Ни слова "люблю", сказанного вслух.       Он похоронил свою любовь глубоко, под слоями льда и контроля. Но она не умерла. Она гнила внутри, отравляя его, вырываясь наружу только в этих ночных приступах беззвучного отчаяния. Он был живым памятником собственной капитуляции. Солнечным мальчиком с мертвым сердцем в стерильной комнате, где единственными свидетелями его настоящего "я" были слезы и все та же, невыносимая тишина.       Утром он снова улыбался. Снова был "нормальным". Снова был "младшим братом". И так – день за днем, год за годом. Пока не кончится этот спектакль под названием "жизнь". Или пока что-то – или кто-то – не вскроет этот наглухо запечатанный саркофаг, выпустив наружу все, что он так тщательно похоронил. Но пока... пока были только слезы в темноте и гнетущее чувство несправедливости мира, которое не заглушить даже самой идеальной улыбкой.