ЧАСТЬ IV: ОБСИДИАНОВЫЕ НЕБЕСА

СЕЙЧАС Они сидят в баре на крыше на двадцатом этаже, а у их ног раскинулся Сеул, словно город, молящийся о том, во что они больше не верят. Ночь давит на них, словно бархатная петля. Лиса заказывает бурбон. Дженни берёт вино. Кажется, что они уже играли эту сцену раньше — может быть, во сне, может быть, в той жизни, которую они убили. Обе больше не пьют. Но сегодня вечером это кажется священным. — Почему сейчас? - спрашивает Дженни. Лиса пожимает плечами. — Я была поблизости. Ложь. Они обе это знают. Но всё равно пьют. Внизу, словно далёкая музыка, пульсируют сирены. Город не замечает, что две его изуродованные дочери пытаются говорить, не истекая кровью. Дженни смеется - тихо, горько. — Думаешь, им будет дело до того, что мы исчезнем? Лиса не отвечает. Они сидят в тишине, такой напряжённой, что вот-вот лопнет. ТОГДА После их дебюта всё стало покрываться лоском. Тайский акцент Лисы исправился, вес Дженни был в норме, а их дружба была под контролем, как музейное стекло. Им сказали перестать держаться за руки. Сказали публично отписаться друг от друга. Сказали больше улыбаться. Так что они улыбнулись. Широко. Пусто. Великолепно. Лиса начала резать себя там, где камера не увидит. Неглубоко, но достаточно. Дело было не в боли — дело было в сосредоточении. После этого Дженни обычно держала её за руки и целовала шрамы, словно это были стихи, которые она не могла прочитать вслух. Они писали песни, которые никто никогда не услышит. Одна из них называлась Bad Baby. Другая — Paris is a Funeral. Лиса сказала, что они слишком реальны. Дженни ответила, что в этом-то и смысл. Их менеджеры сказали им: Теперь вы иконы. Не люди. Так что они перестали быть людьми. Но в гостиничных номерах, в запертых ванных комнатах, в мчащихся фургонах — они снова были во плоти. Они снова были разрушены. Им всё ещё было по семнадцать, даже когда проходили годы. СЕЙЧАС Лиса просыпается в постели Дженни впервые за много лет. Сейчас 3:07 утра. Снаружи тихо. Дженни спит как ребёнок — приоткрыв рот, нахмурив брови, словно даже её сны причиняют ей боль. Лиса изучает её. Проводит взглядом по краю её ключицы. Думает о каждой ночи, которую она провела с кем-то другим, лишь бы забыть об этой точной линии. Она тихо встаёт. Идёт на кухню. Пол холодный. Она открывает ящик — там всё ещё лежит снотворное, сложенные бумажки, зажигалка в форме лебедя. На холодильнике висит фотография, прикреплённая выцветшим магнитом: они вчетвером в Токио, размытые, смеющиеся. Но Дженни и Лиса стоят по разные стороны. Всегда. Лиса пьёт воду. Закуривает сигарету. Чувствует себя наркоманкой, которая только что сделала одну затяжку и знает, что скоро сорвётся. Позади неё раздается хриплый голос Дженни: «Не можешь уснуть?» Лиса поворачивается. Пожимает плечами. — Я и не пыталась. Дженни подходит ближе, касается её запястья — того самого, которое раньше кровоточило под зимними рукавами. — Останься, - говорит Дженни. Лиса остается. ТОГДА Первый зарубежный показ Лисы. Париж. В одиночестве. Она смотрела, как мигает Эйфелева башня, и думала: «Как бы мне хотелось показать ей это». Дженни была где-то в Токио, продвигала свой сольный альбом — выглядела безупречно, неприступно. Её лицо на цифровых рекламных щитах. Её имя в слухах. Новый роман? Очередной скандал? Лиса пишет: «Я скучаю по тебе». Ответа не следует. Она танцевала в одиночестве перед зеркалом в отеле, напевая «Summertime Sadness». И не имело значения, что на улице стоял лютый январский холод. Она представляла, что Дженни стоит позади неё, руки на её бедрах, губы прижаты к её шее. В ту ночь она переспала с мужчиной, который неправильно произнёс её имя. После этого она плакала в ванной. СЕЙЧАС Дженни зажигает свечу. Не для атмосферы. Для выживания. Запах янтаря и чего-то более тёмного — может быть, дыма, может быть, воспоминаний. — Ты когда-нибудь думала, что мы прокляты? - спрашивает она. Лиса делает глоток. — Нет. Думаю, мы избранные. Дженни выдыхает. — Есть разница? Они сидят на полу. Без макияжа. Без фильтров. Просто две девушки, которые построили дворец и подожгли его, чтобы согреться. Дженни показывает ей шрам. На внутренней стороне бедра. Бледный и изогнутый, как запятая. — С тех пор. Лиса нежно проводит по нему пальцем. — Ты всё ещё думаешь о… уходе? Дженни смотрит на неё. — Я никогда не останавливалась. Никакой драмы. Никаких слёз. Только воздух между ними, тяжелее свинца. Лиса наклоняется вперёд. Шепчет: «Если ты уходишь, то и я ухожу». Дженни целует её в ответ. ТОГДА Их последний тур. Фанаты выкрикивают имена, как священные тексты. Лиса наблюдала за Дженни с боковой сцены: волосы мокрые, глаза дикие, голос охрип от криков и слёз. В тот вечер в гримёрке Дженни притянула её к себе и сказала: «Если мы будем делать это ещё один год, я сломаюсь». Лиса поцеловала её в плечо. Ничего не ответила. Они не разговаривали друг с другом шесть месяцев. Дженни выпустила свой сольный альбом. Изящный. Красивый. Пустой. Лиса выпустила свой. Жёсткий. Отстранённый. Пронизанный отсутствием. Ни одна из них не упоминала друг друга. СЕЙЧАС Идёт дождь. Сильный. Настойчивый. Лиса и Дженни идут под дождём без зонтов, смеясь как сумасшедшие. Промокшие до нитки. Они оказываются в этом месте — в старом здании общежития, теперь заброшенном и мёртвом. Окна заколочены. Призраки не тронуты. Они поднимаются по пожарной лестнице. Балкон всё ещё там. Лиса прижимается лбом к ржавым перилам. — Здесь всё ещё пахнет нами. Дженни кивает. Достаёт что-то из своего пальто - маленькую бутылочку. Водка. Наполовину полная. Они пьют. Лиса говорит: «В последний раз». Дженни смеётся. «Все, что связано с нами – последнее». Она достаёт маленький чёрный мешочек. Открывает его. Бритва. Чистая. Знакомая. Лиса даже не вздрагивает. — Ты помнишь договор? - спрашивает Дженни. Лиса помнит. Конечно, она помнит. Если один из нас упадёт, другой не останется стоять. Глаза Дженни полны звёзд, или дождя, или безумия. Лиса осторожно забирает у неё бритву. Режет себе ладонь. Неглубоко. Достаточно. Дженни следует за ней. Они складывают руки вместе. Это не прощание. Пока нет. Но это близко.