3. ураган

Ссора между Мизи и Суа больно бьёт по и без того шаткому равновесию в хрупкой психике Тилла, и он погружается с головой в учебники и задания, пытаясь выжить в этом затянувшемся противостоянии. Забавно, но это не единственная война на истощение, в которой Тилл принимает участие. В библиотеке тихо, если не считать редких шорохов страниц и тихого гула далёких голосов. Тилл перелистывает конспекты по истории искусства, пытаясь — ну правда очень пытаясь — сосредоточиться на материале, но рядом с ним присутствует некто, мешающий это сделать. Иван. Старшекурсник появился без предупреждения, молча скользнув на стул рядом, будто это его законное место. Ни взгляда, ни приветствия. Он просто сидит, как неотвратимая сила, перелистывая книгу, которую, как подозревает Тилл, даже не читает. Подозревать Ивана легко — он сам даёт поводы, ведёт себя так, словно каждый его жест зашифрован и ничего нельзя принимать за чистую монету. Поздний вечер — студентов в библиотеке осталось немного, но всё равно хватит свидетелей, если Тилл вдруг вздумает прикончить придурка, сидящего рядом, из чувства глубоко личной и абсолютно заслуженной ярости. Так что он сжимает зубы, натягивает на нервы хрупкую вуаль терпения и игнорирует Ивана — его лёгкие перемещения, тихое постукивание пальцев по обложке, бессмысленные вылазки к стойке, где он успешно обхаживает смеющуюся блондинку, выпрашивая у неё очередную книгу. Он вообще учится? — Вот, — произносит девушка негромко, минут через десять после последнего визита. Она бросает на Ивана взгляд из-под ресниц, почти стеснительно улыбается и закручивает локон за ухо. Классика. И, разумеется, встречает идеально выверенное обаяние. — Спасибо, Эля. Ты меня спасла. Тилл едва сдерживает рвотный позыв, закатывает глаза так сильно, что у него начинает болеть голова. И этого достаточно, чтобы на него обратили внимание двое студентов. — О, Тилл. Привет. Я тебя не заметил. Бирюза вспыхивает — острая, мгновенная, но Иван быстро отводит взгляд и возвращается к мягкому голосу Эли, которая спрашивает: — Кто это? Твой друг? Иван не колеблется ни секунды: — Новый член студсовета. Сказано безупречно, с той самой лёгкостью, которая всегда настораживает Тилла. Но дело не в тоне — он привык к этим загадочным манерам, к тревожному вниманию чёрных глаз. Дело в содержании. Рука Тилла крепче сжимает ручку, пальцы давят на металлическую пружину блокнота, пока он продолжает делать пометки. Новый член студсовета. Это всё, чем Иван решил его назвать. Возможно, это и есть всё, чем они останутся в этой жизни — даже несмотря на то, что формально Тилл к студсовету не присоединился. Ему не должно быть обидно. Не должно. И, конечно же, он совсем не хочет, чтобы его называли другом — это было бы навязчиво, это был бы кошмар. Но и безликим именем из списка он себя не считает, и Иван об этом знает. Обязан знать. Потому что Тилл не согласится ни на что меньшее, пока не будет доказано обратное. Он выдыхает, стараясь держать себя в руках, и, повернув голову, лениво смотрит на Ивана. — Вау. Я польщён. Иван задерживает на нём взгляд. А Элю — снова одаривает безупречной, отрепетированной улыбкой, будто и не умеет носить другое выражение лица. — Нам с ним очень повезло. Тилл опускает ручку с чуть большей силой, чем нужно, и страницы блокнота трепещут под его рукой. Повезло, да? Он себя сейчас не чувствует везунчиком — скорее раздражённым и слегка готовым к убийству. Яростный импульс, который когда-то был отличительной чертой прежнего Тилла, медленно поднимается по его спине, сползает по рукам, сжимая пальцы в кулаки, навеянный не столько редкими драками этой жизни, сколько множеством ударов, нанесённых по этим самым чертам лица, когда всё было одновременно и куда сложнее, и куда проще. Повезло, что теперь та же стремительность, что раньше била в кулаки, находит выход через его язык. Он едва дожидается, пока Эля покинет их стол — после изнурительного обмена ещё десятком вежливых фраз, — прежде чем раздражённо прошептать: — Видимо, у тебя куча свободного времени, раз можешь тратить его на флирт с кем попало. — А ты, напротив, — словно ожидая этого, с готовностью подхватывает Иван, постукивая пальцами по столу между ними, — похоже, склонен отвлекаться. Тилл перелистывает страницу в учебнике, с трудом сдерживая голос в рамках библиотеки. — Не моя вина, что вы двое выбрали место для разговора прямо там, где я учусь. — Ладно, призна́ю это. Знаешь... — Иван продолжает тем же гладким, до безумия спокойным тоном. Пальцем он небрежно проводит по краю блокнота Тилла. — Ты наблюдаешь за мной чаще, чем нужно. Ручка замирает на долю секунды, но Тилл заставляет себя продолжить писать, не поднимая головы. — Не льсти себе, — бурчит он, бросая на Ивана тёмный, колючий взгляд. — Ты ведь прекрасно знаешь, почему я это делаю. — Потому что ты считаешь, что мы уже были знакомы? Выражение лица Тилла искажается от такого необычного заявления. — Да. Да, потому что мы уже знакомы друг с другом, — подчёркивает он, не поднимая взгляда от книги, но его плечи напряжены, внимание цепляется за каждое движение Ивана. — Что ты помнишь обо мне? Интонация Ивана — любопытная, но ровная, почти равнодушная. Будто это скучная игра. Но взгляд говорит совсем иное — в нём тяжесть, пронзающая, как игла. Почему с ним так трудно? — Что ты был мудаком, — выпаливает Тилл. Хмыканье — почти тёплое, почти насмешливое. — Правдоподобно. Что ещё? Тилл поворачивается к нему, вцепившись в ручку. Хочется воспринять этот внезапный допрос как признание, но прошлый опыт учит — Иван слишком хитёр, чтобы оступиться. Он не делает непродуманных шагов. И тянется к нему сейчас слишком спокойно, ненормально спокойно. В этом разговоре нет смысла, но раз он пообещал себе вывести Ивана на чистую воду, пусть будет так — злость сама просится наружу. — Что ещё? Ты доводил меня, бил, преследовал без остановки, я и минуты не мог прожить спокойно. Вечно за мной таскался, воровал мои вещи — и не думай, будто я не знал! Я не мог поесть в тишине, потому что ко мне приходили все те, кто хотел что-то тебе отдать, но... стеснялись подойти. Как будто я был твоей грёбаной шестёркой. На лице Ивана ни малейшего движения. Ровное, спокойное, как всегда. На нём всё та же изысканная маска равнодушия, и Тиллу снова хочется двинуть ему в нос. — То есть, я был с тобой довольно жесток? — Да, — отрезает Тилл, сужая глаза. — Был. Иван будто находит это забавным — выражение лица кроткое, безмятежное, но, непривычно для себя, он ограничивается лишь коротким «мгм». Тилл смотрит на него, ощущая, как всё замирает. Может, потому что они слишком близко — и он слишком пристально выискивает любые признаки правды — ему вдруг бросается в глаза что-то непривычное: неестественная неподвижность челюсти за этой наигранной беззаботностью. Слишком натянутое спокойствие, скорее тревога, чем лёгкость. Он почти упускает этот момент, но его любовь к искусству научила замечать всё линии, микродвижения, тонкие намёки в человеческом теле. А губы Ивана — те, что обычно легко изгибаются в усмешке, — на этот раз сжимаются чуть дольше, прежде чем сложиться в отрепетированное подобие улыбки. Пустую. Его взгляд, напротив, становится серьёзным, тусклым. Тилл замирает, дыхание сбивается, он отодвигается назад на стуле. Он сглатывает. В животе — странная тяжесть, похожая на стыд, скрытое сожаление. — Хотя... не всё было ужасно, — выдавливает он. Иван выпрямляется, медленно расправляя плечи, и смотрит на него, — его глаза не желают моргать в течение невозможного промежутка времени, пока в них не вспыхивает огонёк. Осторожный, сдержанный, настойчивый. — Не всё было... ужасно? — Да. Мы... — Тилл мнётся, сам не понимая, зачем пытается спасти ситуацию, — составляли друг другу компанию. Вроде бы. — И это было чем-то хорошим? Тилл нервно поджимает губы, скрипит зубами. Потом всё же кивает. О чём я вообще думаю? Сразу после этого, будто внезапно приободрившись, Иван тянется вперёд. Подушечки его пальцев едва касаются тыльной стороны руки Тилла — и тот тут же напрягается и смахивает их, сердце подскакивает к горлу. — Не трогай меня! Из-за стойки поднимает голову Эля, и Тилл резко вспоминает, где находится. Библиотека — место, где ценят тишину, требуют её. И пусть почти все столы пусты, это не повод устраивать сцену. Но почему он так взвинчен? Это всего лишь Иван со своими глупыми и неудобными вопросами, как всегда, забавляющийся за его счёт, причиняющий боль, не задумываясь, как когда-то. Хотя... его лицо. Что-то в нём Тилл не может до конца расшифровать. Он хмурится сильнее. — Ты в моём личном пространстве, идиот. О-отодвинься. Выражение Ивана становится глубже, но он ничего не отвечает. Его пальцы вновь проводят по краю блокнота — медленно, будто он играет в какую-то свою, личную игру на выдержку. От этого жеста у Тилла мурашки по коже. Напряжение между ними — молчаливое, но плотное — уже начинает разъедать ему нервы. Он не хочет снова сорваться — Иван жил ради этих вспышек и, кажется, до сих пор живёт. Но и сидеть спокойно он больше не может. Не с этим... чем бы это ни было, сжимающим грудь всё туже. Он отодвигает стул слишком резко и встаёт. — Мне нужна книга, — бурчит он себе под нос, но Иван склоняет голову, наблюдая за ним, как кошка за дёргающимся зверьком. — Ммм. Конечно, нужна. Тилл не отвечает и уходит от него быстрыми, резкими шагами к стеллажам. В библиотеке почти никого не осталось — большинство студентов, что были здесь, когда он пришёл, уже ушли. Оставшиеся сидят в наушниках, погружённые в книги. Идеально. Можно дышать. Или, по крайней мере, он так думает — до тех пор, пока не чувствует: Иван идёт за ним. Как призрак. Он не издаёт ни звука, но Тилл точно знает — он там. Всегда знал, — как будто у него есть особое, натренированное шестое чувство, созданное исключительно для того, чтобы ощущать Ивана. Вес его взгляда — невыносим, ложится на плечи, как плотное одеяло. Тилл резко останавливается у книжной полки, вцепившись в деревянный край. — Обязательно за мной идти? — спрашивает он негромко, раздражённо, не оборачиваясь. — Мы в библиотеке, Тилл. Мне тоже нужна книга. Из горла Тилла вырывается приглушённый стон — он мотает головой и уходит, направляясь к полке. Хватает первую попавшуюся книгу по теме своих заметок, машинально пролистывает страницы, почти не вникая в текст, затем ставит её на место и берёт следующую. Намеренно принимает выражение глубокой сосредоточенности, будто полностью поглощён... тремя ордерами древнегреческой архитектуры. Колонны, орнаменты. Захватывающе. Он мог бы читать об этом вечно — и, конечно, совершенно не думать об Иване, который каким-то образом до сих пор рядом, скользит вдоль стеллажей, руки сцеплены за спиной, взгляд бегает по корешкам книг. И именно в этот момент, из глубины рядов, доносится серия странных звуков. Едва слышных, приглушённых, но безошибочных — тихий вдох, подавленный стон, ритмичное шуршание ткани по дереву. Тилл замирает. Иван, находящийся на краю его поля зрения, слегка поворачивает голову. Он тоже это услышал. Ещё один вдох — более резкий, за ним — низкий, хриплый шёпот, кто-то, очевидно, пытается сохранить приличие и у него это не получается. Да твою ж мать! У Тилла сводит желудок. Прежде чем он успевает среагировать, рука ложится ему на плечо — крепко, но быстро, — и он оказывается прижатым к книжному стеллажу. За спиной — вес Ивана, который вжимает его в угол. Тилл задыхается и резко оборачивается, его глаза расширяются. Он инстинктивно поднимает руки, упирается в грудь Ивана, но тот не двигается ни на сантиметр, только даёт знак молчать. Где-то за полками какая-то парочка явно предаётся утехам. Отсутствие шлёпающих звуков кожи о кожу спасает Тилла от полного ужаса визуального представления, но это мало помогает. Он расширяет глаза от возмущения и бросает на Ивана безмолвное, прожигающее взглядом «Ты с ума сошёл?!». Иван подаётся вперёд, прижимается чуть сильнее. Пальцы ложатся под подбородок Тилла, заставляя поднять голову и встретиться взглядом — в этих чёрных глазах что-то странное, скользящее в глубине, затем он чуть поворачивает его лицо в сторону узкого просвета между стеллажами — туда, откуда и пришли звуки, где их могут увидеть с другого ряда. Ответ на невысказанный вопрос. Тилл хочет провалиться сквозь землю. В ужасе и смятении он продолжает пытаться выскользнуть, убраться к чёрту подальше от этой странной, абсолютно недопустимой ситуации, но Иван — как будто сам сконцентрирован не на происходящем, а на каком-то чуждом, мрачном внутреннем процессе. Глухой смешок слегка касается уха Тилла. — Ты хочешь, чтобы они тебя увидели? Или предпочитаешь присоединиться? — Ты с ума сошёл или... — с шипением выдыхает Тилл, неуклюже царапаясь о стеллажи, пытаясь создать между ними хоть какое-то расстояние. Иван кивает в сторону приглушённых звуков, его голос не более, чем хриплый шёпот. — Вот они, похоже, да. Тилл сжимает челюсть, и жар унижения хлещет по венам. Этого просто не может быть. Сквозь воздух просачивается ещё одини тихий стон. Иван смотрит на него из-под ресниц, взгляд — с ленивым, мягким весельем, которое не выходит скрыть. Его губы слегка приоткрываются, как бы обдумывая что-то, затем он наклоняется — совсем чуть-чуть. Он слишком близко. Настолько близко, что это становится мучительно: Тилл чувствует каждый выдох, равномерный, уверенный — он ощущает тепло тела Ивана, зажатый между ним и книжной полкой. Его бёдра, поясница, лопатки — всё вжато в дерево, и только это не даёт ему разлететься на куски. Это знакомо — но совсем не так, как хочется. Это не уют, не смущение. Сначала в животе закручивается тревога, потом — хлынувшая из глубины дрожь узнавания. До боли знакомое чувство. Другая жизнь, другая смерть. Тогда они тоже были на таком расстоянии — и тогда, как и сейчас, Тилл не мог говорить, и только сердце в нём кричало. Иван замечает перемену — Тилл чувствует это. Возможно, он тоже вспоминает, прячется за маской. На мгновение на лице исчезает безразличная улыбка, исчезает игра — рука застывает у его щеки, будто хочет коснуться, и Тилл чувствует, как дыхание срывается, учащается, близится паника. — Не собираешься их остановить, господин вице-президент? — резко бросает он, срываясь на острую ироничность, пытаясь хоть как-то удержать себя на поверхности, оттолкнуть кошмары. Иван хмыкает, будто обдумывая его слова, с отвратительной, напускной задумчивостью — Тогда мне пришлось бы наблюдать за этим непотребством. Вуайеризм — не моё, — его голос едва слышен — как тайна, выдохнутая прямо в висок Тилла. И абсурдно, но именно эта дикая выходка, в каком-то смысле, помогает. А потом, как и положено самодовольному, невыносимому ублюдку, он добавляет: — Подожду, пока они закончат. Тилл давится воздухом. Иван фыркает, тёплый выдох касается его кожи, и уголки губ снова подрагивают в призрачной, полунасмешливой ухмылке. Он отступает назад, наконец давая ему пространство, но взгляд — всё такой же тёмный, смутный, тревожный — цепляется за его лицо. На этот раз он больше не пытается коснуться. Видимо, лёгкие Тилла ещё рано доводить до коллапса. Где-то рядом, по ту сторону полок, раздаётся задушенный кульминационный вздох, и Тилл, прижатый между деревянной полкой и глазами дьявола, впервые в жизни ощущает, что такое настоящее страдание. Он делает вид, что не замечает происходящего, упрямо глядя в сторону, но пылающее лицо, вероятно, выдаёт его полностью. Наконец, после чего-то, что кажется тысячей неудобных секунд, звуки стихли. Тилл выдыхает, грудь горит. Он почти благодарен, что Иван не говорит сразу. — Подожди здесь. Я сейчас вернусь. Вопреки здравому смыслу, Тилл поднимает взгляд. Иван смотрит — взгляд внимательный, нечитаемый, обсидиан вспыхивает, когда их глаза встречаются. И Тилла будто осеняет: всё это время, двадцать минут, пока они сидели в библиотеке, ни одна из Ивановых улыбок не добралась до его глаз. Он понимает это только сейчас, потому что, когда Иван, медленно пятясь, отступает, в его взгляде снова вспыхивает живой огонёк веселья — и контраст слишком очевиден. — Не забывай дышать, — усмехается он, оставляя за собой ещё одну вспышку жара на лице Тилла. И исчезает в проходе между стеллажами, будто это всё — просто очередной обычный день. Тилл остаётся стоять, вцепившись в полку за спиной. Привести бешено стучащее сердце в порядок — задача не из лёгких, но он заставляет себя это сделать. Потом — бежать прочь. Как будто он станет слушаться Ивана. Тилл собирает свой блокнот на спирали и заимствованную книгу, выдыхает, пытается вновь обрести равновесие — теперь, когда Ивана рядом нет. Как же ему хочется, чтобы они больше никогда не пересекались. Вместо этого он снова и снова перечисляет про себя причины, по которым, к несчастью, вынужден искать общества Ивана: заставить его сказать правду, восстановить справедливость, вернуть Мизи того друга, по которому она тоскует — и покончить со всем этим раз и навсегда. Повторяет их, пока каждая не отпечатывается в мозгу, замещая то, что проснулось в нём после сегодняшнего. Какими бы шаткими ни становились эти оправдания — Тилл намерен цепляться за них до конца.

***

Этой решимости хватает ровно на два дня — два дня беспокойного сна, напряжённых ужинов с Мизи и Суа, часов, потраченных на уборку комнаты и чистку инструментов. Вместе с тёмными кругами под глазами Тилл находит убежище в домашних заданиях по искусству, всеми силами избегая музыки, которая слишком громко напоминает ему о прошлом. В начале последней недели ноября одна из преподавателей просит их нарисовать углём портрет человека, к которому они испытывают сильные чувства — и Тилл начинает вырисовывать мужественную линию челюсти и пронзительные чёрные глаза, прежде чем осознаёт, что делает. Первая мысль — остановить руку, скомкать лист и выбросить его, вместе с образами их последней встречи: с этими звуками, тёмным смехом и бархатным голосом, — концерт, от которого он пытается избавиться, даже ударив себя по щеке, чтобы очнуться. Очки почти слетают с лица. Последние дни были такими насыщенными, что голова гудела без остановки, зрение стало чуть размытым — вот он и даёт глазам немного отдыха. Это старая пара очков — прямоугольная форма, без оправы сверху — одна из немногих вещей, оставшихся от покойного отца Тилла. Он начал носить их с линзами, подобранными под его астигматизм, после того как мать сказала, что они ему идут. Оставшись один в классе, Тилл вставляет один наушник и немного размазывает штрих на щеке своего рисунка. Тишина — редкая, почти благословенная возможность сосредоточиться без отвлекающих факторов, — кажется ему подарком, но радуется он слишком рано: в очередной раз его находит человек, которого он меньше всего хочет видеть. — Хейли тебя ищет. Тилл не вздрагивает. Только дёргается, лишь слегка. Какое бы удовольствие Иван ни получал от того, что подкрадывается к нему вот так, Тилл не собирается дарить ему удовлетворение от видимой реакции. Палец уже убран со страницы, рисунок не пострадал — значит, убивать идиота не придётся. Очередная неделя, в которую Тилл умудрился не попасть в тюрьму. Иван останавливается напротив, с привычной улыбкой. — Мог бы просто написать мне, раз уж у тебя есть мой номер, — бросает Тилл. Их чат по-прежнему выглядит жалко: единственное сообщение — расписание, присланное Иваном, и в ответ смайлик со средним пальцем от Тилла. Не то чтобы он часто туда заглядывал. — Ладно. Я ей перезвоню, когда закончу. — Ты же вроде сейчас свободен? — Я выгляжу свободным? — произносит Тилл без вопросительной интонации, потому что раздражение требует жёсткости. — Занятие закончилось. — А я занят. Черноволосый студент тихо хмыкает и начинает неспешно обходить класс, будто совершенно случайно оказывается за спиной Тилла. Его присутствие ощущается физически — взгляд давит между лопаток, и Тилл в напряжении осознаёт, на что именно смотрит Иван. По затылку ползёт холодок: слишком поздно, чтобы спрятать рисунок. Тилл слышит, как тот замирает и наклоняется ближе, его дыхание доходит до уха, вся его аура нарушает хрупкую сосредоточенность. Почти незаметно Тилл вынимает из уха наушник. Ему категорически не хочется, чтобы Иван разглядывал его работы без разрешения — особенно такую, — но он всё равно замирает, пульс гремит в горле, пока ждёт хоть какой-то реакции на портрет, где очевидно изображён Иван. Тишина затягивается. Тилл продолжает рисовать, делая вид, что всё в порядке, но пальцы выдают его — предательски дрожат, сжимая угольный карандаш. Ему больше нравятся мелки, но поскольку это всего лишь набросок, а все материалы остались дома, приходится обходиться тем, что есть. — Это я? — раздаётся за спиной. Тилл тихо выдыхает: — У тебя есть глаза, молодец. — Почему ты рисуешь меня? Он не уверен, не оборачивается, и всё же есть что-то в голосе Ивана... будто бы тот задыхается. Тилл не может определить наверняка — может, удивление? Неуверенность? Но именно это заставляет его колебаться. И всё же он не поворачивается — будто боится разрушить хрупкое равновесие. — Преподавательница попросила нарисовать того, кого мы ненавидим. — Сомневаюсь, что она выразилась так, — в голосе Ивана появляется усмешка. Тилл разворачивается на табурете — и, конечно, она уже на его лице. Та самая, от которой хочется стянуть с него скальп: улыбка, как будто он всегда на шаг впереди, как будто ничто его не заботит. — Я не знал, что ты учишься на художественном. Откуда столько знаний? Иван не отвечает на вопрос. — Скорее, она сказала бы: нарисовать того, к кому ты испытываешь сильные чувства. Тилл сузил глаза. — Ты следишь за мной? — Разве не я должен задать тебе этот вопрос? Иван смотрит прямо, его глаза живые, яркие, и если приглядеться, в них будто бы прячутся звёзды, рассыпанные по тёмному небу. Тилл сглатывает. Осознаёт, что смотрит слишком долго, и внутри поднимается жар. Раньше его взгляд вызывал только тревогу — тёмный, беспросветный, его невозможно было выдерживать долго. Но сейчас... сейчас он даже не может отвести взгляд. И что ещё хуже — чувствует, как внутри просыпается жажда: художник в нём жаждет внести правки, зафиксировать, уловить. Спустя мгновение Иван наклоняется ближе. Подушечка его большого пальца легко касается щеки Тилла — так, словно он изо всех сил старается не прикоснуться, и всё же проводит чуть сильнее, чёрный взгляд сосредоточен на каком-то пятне на коже, которое Тилл не видит, но чувствует каждой клеточкой. — У тебя было что-то на лице, — замечает Иван как бы между прочим. Правая рука отступает. Наверное, пятно от угля — он мог размазать его, когда шлёпнул себя по щеке, пытаясь выгнать из головы образ того самого человека, что сейчас стоит рядом. Потрясающе, как Иван умудряется быть замешанным во всех его самых позорных моментах. Кожа пульсирует в том месте, где он дотронулся, а сам вице-президент, отступив, вдруг краснеет — редкий румянец появляется на его обычно непроницаемом лице. Тилл только и думает, что жаль, у него нет с собой красной краски — он бы с удовольствием зафиксировал это на бумаге. Воздух между ними меняется, снова насыщается чем-то невысказанным — ощущением, слишком знакомым по недавним событиям. — Тебе не интересно, что стало с той парочкой? — Абсолютно не интересно, — выпаливает Тилл, даже не попытавшись сделать вид, что не понял, о чём речь. К сожалению, его мозг и сам уже направился по той же дорожке ещё до вопроса, и теперь он лишь опускает веки, стараясь удержать руки от очередной пощёчины самому себе. — Им вынесли предупреждение. Хотя я бы предпочёл, чтобы их отстранили за то, что опорочили такую впечатлительную, чистую душу, как твоя. — Что это вообще значит? — Ты выглядел таким потрясённым, да и лицо твоё говорит, что ты глаз не сомкнул. Это настолько тебя шокировало? — Пошёл ты. Ничего меня не шокировало, — бурчит Тилл, решительно возвращаясь к рисунку. — Не стоит беспокоиться о чистоте моей души. Вот уж бред. У тебя самого в тот день было странное лицо, так что займись собой. Тилл просто устал, и это видно — следствие грустной череды совпадений. Какой смысл сейчас оправдываться перед Иваном? У него едва хватает сил держать карандаш и закончить задание, и последнее, чего ему хочется, — поощрять этот разговор. Но есть вещи, которые он всё-таки хотел бы спросить. Вещи, что застревали в горле каждый раз, когда их пути пересекались, и напоминали о данной себе клятве. Приходится сглотнуть трижды, прежде чем рот открывается и выдаёт хоть что-то внятное: — И что, не будет никаких язвительных замечаний? В конце концов, в прошлом юный Иван нередко вслух удивлялся, почему Тилл рисует в основном Мизи, а не других детей — не его самого, вечно маячащего у него за спиной, как и сейчас. Попытка слабая, импровизированная, но всё-таки попытка. Иван будто задумывается. Колеблется всего на мгновение, но Тилл это замечает. — Не носи такие очки, ты в них похож на старика. — Что? Погоди... Старика?! — Тилл чуть не захлёбывается от возмущения, не понимая, то ли у него на лице негодование, то ли чистая ярость. Он сверлит Ивана взглядом через плечо. Тот игнорирует его. Чёрные глаза скользят к рисунку — взгляд вроде бы отстранённый, но почему-то сосредоточенный, словно Иван видит не только сам набросок, но и что-то за ним — и Тиллу до боли хочется знать, что именно. Тот потирает пальцы, словно в задумчивости, в то время как левая рука покоится в кармане — поза непринуждённая, но выверенная. — Или ты говорил про рисунок? Нет, это хороший набросок. Мне... нравится. Тилл отводит глаза, голова начинает гудеть. Язвительный ответ уже готов сорваться с губ — с Иваном не бывает комплиментов, за которыми не скрывался бы подвох. Но он сдерживается. Почему-то ему совсем не хочется портить этот момент. У Тилла сейчас нет желания сейчас устраивать ловушки или ворошить воспоминания, о которых лучше бы не рассказывать, — в ушах всё ещё отдаются отголоски ссоры Мизи и Суа. — Есть ли причина, почему ты выглядишь таким ретицентным, которой хочешь поделиться? Кто вообще в наше время использует слово «ретицентный» ещё и так непринуждённо?Тилл не может поверить, что когда-то считал этого утончённого ублюдка своим другом. Часть его хочет проигнорировать вопрос — его и так уже раздражает одно лишь присутствие Ивана. Но вместо этого он вдруг ощущает потребность... сблизиться. Может, из-за неосознанных воспоминаний о том, как Суа плакала у него на груди. Может, от фантомного чувства дождя, стекающего по спине сквозь промокшую одежду, — с мёртвым телом у ног. — Мои подруги поссорились, — вылетает изо рта, ещё до того как он успевает это осознать. Сказано будто между делом, как попытка начать непринуждённую беседу, и от этого на языке остаётся странное, непривычное послевкусие. Он просто пускает слова на волю, словно реку, что возвращается к своему руслу после разрушения плотины, ведь часть его нуждается в утешении, которое даёт свободное излияние чувств. Если бы он, как обычно, начал язвить в адрес Ивана, тот бы снова натянул свою фальшивую маску, с которой Тиллу сейчас не хочется иметь дело — он напоминает себе, что не обязан, но Иван выбрал замкнуться и уйти в себя. — Мизи и Суа? — уточняет тот, подтаскивая табурет ближе и ставя его так, чтобы они могли видеть друг друга, пока Тилл продолжает работу. Иван садится и молча наблюдает — в его глазах что-то похожее на ожидание. Он кивает, потом выпрямляется на стуле и возвращается к портрету. Тилл позволяет потоку линий и светотени опуститься на себя, расслабляя ум. Кости и мышцы движутся в унисон под знакомую мелодию, когда тело погружается в искусство рисования с натуры. Иван именно так себя и предлагает, неподвижно и непринуждённо сидя напротив, — его взгляд скользит от лица Тилла к его рукам, исчезающим за листом. Это снова выбивает Тилла из равновесия — находиться под пристальным взглядом, который он пытался воссоздать лишь по памяти, — но знакомый процесс помогает сдерживать ту странную, пульсирующую энергию, что бурлит между ним и Иваном. — Они в порядке? — спрашивает Иван спустя время. — Не знаю, — признаёт Тилл, на мгновение встречаясь взглядом — бирюзовый с чёрным. — А ты? Вопрос удивляет его настолько, что линии на рисунке искажаются. Он ругается, замешкавшись. — Просто... странно видеть их такими далёкими. Наклонившись, он поправляет мизинцем изгиб челюсти, смягчая линию до самого уха. Старается не думать, что дотрагивается до Ивана по-настоящему. — Мы живём вместе, так что, наверное, это ещё хуже. Иван поднимает бровь, на что Тилл раздражённо шипит. — Ты живёшь с ними? — А что? Это странно? — Ну, парню-натуралу жить с двумя девушками в отношениях? Тилл фыркает. — Понимаю, о чём ты. Но у нас это работает. И я би, мерзкий ты гадёныш. Конечно, в единственный момент, когда он не смотрит на Ивана, происходит самая яркая реакция. Когда он переводит взгляд, то лишь догадывается — что-то случилось: Иван прикрывает рот рукой, веки полуопущены, взгляд сдержанный, задумчивый, который Тилл не может расшифровать. — Можешь не дёргаться? — огрызается он, пальцы чешутся взять угольный мелок. Может, потом заставить Ивана позировать снова, когда под рукой будет всё необходимое... — Я могу стать статуей в твоей комнате и служить тебе вечно. Тилл моргает. Эта внезапная жутковатая глупость почти вырывает у него смешок, но он успевает сдержаться. — Что?! Кто, блять, вообще мог сказать что-то подобное... Какого чёрта, откуда он это взял? — Хочешь, чтобы я выразился более понятным образом? — Как твои друзья вообще выносят буквально то, что ты дышишь? Иван пожимает плечами, но улыбается — лёгкий смешок дрожит на губах, но так и не прорывается. Через мгновение он уже с телефоном, запрокидывает голову и вздыхает, затем смотрит на Тилла из-под ресниц. Пальцы младшего снова предательски чешутся. — Я не должен был отсутствовать так долго. Меня ждут в студсовете, — объявляет он, но не спешит вставать с табурета. — Тебе ещё что-то нужно? — Ты мне и так не был нужен, — бурчит Тилл, упираясь локтем в колено и отводя взгляд. Он ждёт язвительного ответа, которого так и нет. Краем глаза он замечает, как Иван опускает голову в коротком кивке. — Я знаю. Тилл улавливает что-то в его тоне — сухую, бесстрастную нотку, снова напоминающую ему об их встрече в библиотеке, о странном выражении, которое иногда появляется у Ивана, когда они слишком долго смотрят друг на друга. Реплика вертится на языке, но он проглатывает её, когда Иван поднимается, убирая телефон обратно в карман. — Портрет уже отлично передаёт сходство. Это и есть доказательство твоего мастерства. Тилл хмурится. — Спасибо?.. — Ты, должно быть, долго меня изучал. — Проваливай!

***

В один из редких перерывов они с Мизи обедают вместе, и Тилл пользуется случаем, чтобы наконец рассказать ей всё, что произошло между ним и Иваном — всё, о чём он до этого молчал. Когда он добирается до самой нелепой части и, понижая голос, едва различимо бормочет слова, Мизи едва не роняет вилку. — В библиотеке?! — Я готов был выжечь себе уши, — ворчит он, глядя в сторону. — Не верю, что Иван заставил тебя это слушать, — хохочет она, подпирая щёку ладонью и наклоняясь над своей тарелкой с салатом. — Может, ты и прав, он и правда тот ещё хулиган. Хотя раньше я воспринимала его совсем по-другому. — Он просто обманщик, Мизи. Я же тебя предупреждал. Он поднимает глаза — и ловит на себе её взгляд, внимательный, прищуренный. — Ты говоришь о нём слишком часто для человека, который его терпеть не может. Тилл громко стонет, а Мизи продолжает, с ожесточением протыкая вилкой помидорку: — Почему люди не могут просто выпрямить спину, взглянуть в глаза и сказать, что у них на душе? Почему тянут, пока правда не всплывёт сама собой, разве от этого не становится только хуже? Искренность — вот основа любых близких отношений. Разве не так? С каждым словом её зубы сильнее врезаются в нижнюю губу, а салат становится ареной для маленькой яростной бойни. И Тилл вдруг понимает: сейчас она говорит уже не о нём. — Ты... говорила с Суа? — осторожно спрашивает он. Ярость исчезает из её взгляда, уступая место затаённой, почти детской печали. — Немного, — отвечает она после паузы. — Вчера вечером. Уже после того, как ты лёг спать, — Мизи на миг замолкает, ковыряя вилкой листья. — Я всё время задавалась вопросом, знаешь? Почему она согласилась на ничью, а потом посмотрела на меня таким взглядом, на сцене, — будто уже проиграла. Я думала, она грустит просто потому, что песня, которую мы так долго готовили, подошла к концу... но теперь всё встало на свои места. — Потому что она уже знала? — тихо уточняет Тилл. Мизи кивает, уставившись в тарелку. — Она так и ничего не сказала. Ни одного слова. Просто всё время улыбалась, когда мы пели вместе — так искренне, как будто ничто не делало её счастливее, чем наши голоса в унисон. Мизи не говорит этого вслух — и не нужно. Тилл и сам хорошо помнит. Он частенько подглядывал за ними из-за деревьев, прячась с набросками в руках, стараясь уловить и сохранить на бумаге редкие моменты их счастья. В те дни, после особенно тяжёлых наказаний от опекуна, именно это привычное действие — наброски карандашом, спокойствие на их лицах, когда они пели — приносило ему хотя бы крошечное облегчение. Именно поэтому он не может винить Суа. В её взгляде с той самой минуты, как она снова встретила Мизи, не было ни тревоги, ни страха — только тихий покой, как будто розововолосая девушка своим присутствием смыла с неё все кошмары. Зачем ей было рушить это чудо? Зачем говорить правду, которую уже не изменить? — А теперь я думаю... Как тяжело ей было нести это бремя в одиночку? Может, я была для неё просто ещё одной обузой? Может, поэтому она решила... решила, что смерть — это проще?.. — на последнем слове голос у неё срывается. — Нет, Мизи! — Тилл вскакивает так резко, что на них оборачиваются студенты за соседними столами. Он тут же съёживается от неловкости, но, понизив голос, не отступает. — Она молчала, потому что ты сияешь, когда счастлива. Тебя невозможно не заметить. Смотреть на тебя делало боль терпимой — я точно знаю. Суа хотела сохранить это. И для тебя, и для себя. Мизи чуть краснеет, отводя глаза. — Так теперь ты её защищаешь? — Я говорю, что понимаю, почему она так поступила. Она прищуривается и грозно тычет в него вилкой. — Не думай, что я тебя простила за то, что ты поддерживаешь её! Ты ведь всё знал и не сказал мне! Тилл не может скрыть, что чувствует себя виноватым, но понимает, что просто не должен был рассказывать об этом. Когда они выходят из столовой, Мизи выглядит более спокойной и собранной. — А где Суа? — Кажется, у неё пара до четырёх. Вздох. — Она всё ещё избегает меня. — Н-нет... Я так не думаю... — Который час? Тилл вытаскивает телефон. — Два двадцать шесть, — бормочет он рассеянно, замечая уведомление о новом сообщении, пришедшем десять минут назад. Нужна помощь с тем портретом? ;) Не хотелось бы, чтобы ты в одиночку уронил престиж школы. Мизи заглядывает через плечо и фыркает. — Кажется, потребность в частности касается всех нас. Возможно, и не нужен никакой сложный план, чтобы заставить его признаться. Глаза Тилла наполняются сомнениями, он отводит взгляд от сияющей подруги, думая о последних встречах с Иваном. — Ладно, неважно. Я пойду заберу её, — Мизи улыбается, а потом наклоняется, прижимаясь поцелуем к его щеке. — Спасибо! Ты намного чувствительнее, чем хочешь казаться, Тилл. Уверена, Иван это заметил, вот почему ты так ему нравишься. Она хихикает и уходит, оставляя Тилла стоять с пылающим лицом.

***

Хейли обращается с Тиллом как с личным рабом в течение следующих нескольких дней — в отместку за его задержку в тот самый день, когда Иван застал его за работой над портретом. Напряжение между Суа и Мизи, которые по-прежнему редко бывают дома одновременно, понемногу начинает спадать, но поручения Хейли всё ещё оказываются кстати: это и спасительное отвлечение, и удобный способ дать подругам немного пространства. После того как он подтверждает участие с песней, которую она предложила, Тилл помогает связаться с остальными исполнителями и утвердить треклист. В перерывах между этим он находит время на репетиции и наконец выкладывает на YouTube материал, над которым давно работал. Это напоминает ему, что стоило бы поговорить с Мизи — можно будет использовать канал как предлог. Пока что он отправляет Хейли цифровую версию финального списка. Та отвечает с энтузиазмом и просит принести распечатку — для архива студсовета. Тилл не задаёт вопросов и легко соглашается, просто радуясь, что можно поставить точку в самой занудной части всей работы. Но, когда он открывает дверь, чтобы занести копию, замирает на пороге. Иван сидит за своим привычным столом. Тилл успевает перехватить ручку прежде, чем дверь успевает хлопнуть, и тихо её прикрывает. Затем осторожно заходит в кабинет. Чёрная копна волос покоится на скрещённых на столе руках — мягкое, ровное дыхание и едва слышный храп разносятся над разложенными книгами и бумагами. Тилл приближается, словно заворожённый этим зрелищем, и его тело само переходит на бесшумный, осторожный шаг. Первая мысль — сейчас ведь середина дня среды, и у Ивана должны быть пары. Значит, либо занятие отменили, либо у него накопилось слишком много работы по студсовету. С того момента, как они встретились вновь, Тилл ни разу не видел, чтобы Иван откладывал дела ради чего-то другого, но даже если это не так — чтобы днём заснуть прямо за столом, надо быть очень уставшим, по-настоящему уставшим. Странно видеть его таким... живым. И в то же время — приятно. Наконец-то слабость, пусть и непроизвольная. Он подходит ближе. Судя по бумагам на столе, Иван работает над управлением финансами фестиваля — отчёты по мероприятиям, заявки на проекты, жалобы и предложения по внеклассной деятельности. Всё это раскидано в хаотичном порядке, и Тилл едва разбирается, что к чему. Он не заметил этого в прошлый раз, когда они виделись, но теперь различает тёмные круги под глазами, бледную кожу, напряжение на лице — даже во сне. Под веками глаза Ивана дёргаются, как у тех, кому снится что-то тревожное, а потрескавшиеся губы едва слышно размыкаются, выпуская неглубокие вздохи. Даже во сне он выглядит собранным — усталость на нём лежит почти благородно, будто он несёт её с достоинством. Он всегда был таким? Тогда, в той жизни? Умел ли так же молча справляться с ожиданиями, отдыхать впрок, пока можно, и браться за тысячу дел сразу? Может, это и есть то, что прячется за маской идеальности, которую он надевает для окружающих? И почему от этих мыслей Тиллу вдруг становится так горько и тревожно? Почему он чувствует разочарование — или, может, жалость? Так много вопросов. Кажется, Иван не умеет отказывать — как будто любое поручение для него закон. Тилл никогда не верил, что дело в вежливости. Этот парень всегда был методичным, ловким, знал, как обращаться со словами. Хотя теперь в нём чувствуется кое-что другое — но эта... податливость, с которой он, ловко лавируя, выкручивается из ситуаций вместо того, чтобы прямо высказать мнение, пугающе напоминает Тиллу того самого мальчика из их общей, забытой жизни. И всё же нет. Он вспоминает, как Иван разобрался с теми, кто приставал к Мизи и Суа, — ту вежливую, но ядовитую маску, за которой таилась прямая угроза. В прошлом он, скорее всего, просто наблюдал бы в сторонке, а потом, возможно, сообщил бы преподавателям и добавил что-нибудь напускное — мол, как же он обеспокоен, — словно дрессированный зверёк в человеческой оболочке. А теперь... теперь Иван позволяет себе быть и тёплым, и холодным, без прикрас. Даже когда он отмалчивается — это по-настоящему. И даже то, как он разговаривает с Тиллом — слишком откровенно, слишком по-настоящему — это знакомо до боли, но в нём появились краски, с которыми Тилл никогда бы не связал прежнего Ивана. Может, он всегда был таким? А Тилл просто не видел? А может... он вообще никогда его не знал. Он поднимает руку, и пальцы, не касаясь, обводят линию его профиля, будто рисуют в воздухе. Прикосновение так и не случается, но желание остаётся — мягкое, навязчивое, упрямое. И Тиллу — к своему раздражению — это... нравится. Нравится всё это: странное возвращение дружбы, которую он считал навсегда утраченной, а теперь она вдруг протянута к нему, как нечто совсем обычное, как выбор, которому можно дать шанс. Эта мысль тревожит. Дружба. Всё должно быть просто, если забыть, что было, и начать заново, правда? Но когда он смотрит на Ивана сейчас, где-то под кожей начинает зудеть что-то иное. Тяжёлое. Неясное. Это опасные мысли. Почему, глядя на беззащитного Ивана, Тилла вдруг охватывает гнетущее чувство вины — будто он должен уже знать о нём больше, чем знает? Может, потому, что тогда, в прошлом, он смотрел не туда, не разглядел, не попытался понять, не научился предугадывать? Может, потому, что именно сейчас его рот всё так же бессильно раскрывается, не в силах выдать то, что действительно хочется сказать? Потому он и продолжает огрызаться, снова и снова ведёт себя с Иваном так, будто тот остался прежним — удобной мишенью, на которую можно сливать обиду, разочарование и злость? А может — потому что, в глубине души, он знает: Иван не притворяется. Что, как и сказала Суа, её сомнение, всплывшее в памяти именно сейчас, — это и было правдой. Этот нелепый, выматывающий человек... на самом деле никогда не лгал, когда смотрел на Тилла. — Тилл? Чёрный, совершенно ясный глаз глядит на него из-под его собственной, всё ещё поднятой руки. Живот сжимается. Запястье дёргается быстрее мысли, и Тилл отдёргивается, стараясь сделать это как можно небрежнее, как будто ничего не было, как будто просто задумался и случайно задержался взглядом. Он отводит глаза. — Извини, не хотел тебя разбудить. — Всё нормально. Ты даже оказал мне услугу. Следует пауза. Иван шевелится, выпрямляется, его взгляд ещё затуманен сном. Тилл краем глаза замечает, как тянется его тело, как обнажается ключица под распахнутым воротом, как лениво разминаются руки — и стискивает зубы. Часть его хочет продолжить этот фарс. Даже сейчас, первым делом он спрашивает себя — а вдруг он всё время только притворялся, что спит, а сам наблюдал за ним, как за дураком? Но Тилл знает: он не сможет доверять, пока не разберёт ложь по косточкам и не попробует на вкус то, что скрывается за ней — его правду. Тогда, в прошлом, подозрение, что Иван повсюду следует за ним, было кристально ясным — даже после того, как тот сменил повадки на более «социально приемлемые». Казалось, будто только Тилл способен отличить настоящего Ивана от фальшивого. А теперь... Теперь в голове всплывают слова Мизи. Может ли искренность действительно что-то изменить? Способен ли простой вопрос «почему?» дать ответ, который Тилл так отчаянно ищет? Возможно, он увидит в Иване нечто иное, неожиданное — подобно тому, что почувствовала Суа. В конце концов, если Иван и правда заботился о нём в том отчаянном месте — там, где любовь была либо недосягаемой роскошью, либо далёким, идеализированным светом, который поддерживал дух и воображение, вливая лимфу в их песни, — разве не логично, что от такой ноши хочется избавиться? Быть может, только потому, что у него, Мизи и Суа остались воспоминания, которые стоит беречь, — он, повстречав Ивана снова, не стал рассматривать более инстинктивный путь: заставить себя забыть — из чувства самосохранения или по другим причинам, которых Тилл не вправе касаться. Тем более, если Иван действительно... добивался его расположения — если это то, что он пытался сделать, как бы невероятно это ни звучало, — это, наверное, было чудовищно тяжело. Тилл был так глубоко сосредоточен на собственной боли и попытках с ней справиться, что, по правде говоря, и не осознавал, что же тот чёрноволосый мальчик думал об их дружбе. Но в одном он не солгал — то, что Тилл сказал Ивану в библиотеке было правдой: в его воспоминаниях не всё в нём было ужасным. — Иван. — Да? А может, Тилл и вправду скучает — по той хрупкой, неоформленной связи, что когда-то их связывала. Он пытается отделить личность Ивана от того, что когда-то казалось ему чистым злом. Предполагает, что мрачные, но многослойные поддразнивания — это всего лишь способ дотянуться до него. Может, если копнуть глубже, если быть терпеливее, в стене, за которой прячется Иван, откроется хоть маленькое окно? — Почему ты... — вырывается у него, но остальная часть вопроса застревает на языке, сворачивает назад, в горло. Он кашляет, пытается снова, и вновь сходит с пути, меняя направление в последнюю секунду. Как трус. — В прошлый раз, когда Мизи пригласила тебя... Почему ты пошёл с нами? Иван молчит несколько секунд. Это немного подло — пытаться выудить правду, пока тот такой уставший, но Тилл давно уже научился играть по этим правилам. Он смотрит, как Иван выпрямляется и проводит рукой по лицу, потом по волосам — на виске блестит тонкая плёнка пота. И Тилл не может не подумать: а не приснилось ли ему что-то? Когда Иван поднимает лицо, на нём уже снова дежурная вежливость. Тилл сжимает губы. — Мне показалось, будет невежливо отказать, — вот и весь ответ. Пальцы Тилла сжимаются в кулак. — Ты что, на всё отвечаешь согласием, лишь бы не обидеть? — Ну, смотря на что. Если бы мне предложили поучаствовать в преступлении, я бы, пожалуй, отказался. Не люблю лишних хлопот. — Ты можешь хоть раз не съезжать на сарказм?! — вскипает Тилл. Иван сразу замолкает, непривычно смиряясь с его раздражением. Сейчас он выглядит по-настоящему уставшим — и... есть что-то ещё, то, что будто застряло под кожей, едва скрытое, словно просящее ещё одного толчка. Тиллу хочется дотянуться — вцепиться, встряхнуть, раздавить эту тишину, эту тяжесть, что нависла над ними. Но он остаётся стоять, застыв под гнётом ярости и недоумения. Иван молчит, и это злит Тилла больше любых слов. Почему они всегда, всегда вот такие? Он выдыхает сквозь зубы, и к чёрту все принципы, к чёрту терпение. — Делай как знаешь, придурок. Можешь сколько угодно быть мудаком со мной — но Мизи обижать тебе никто не позволял! — С чего бы мне хотеть обидеть тебя? Или её? — Это ты мне скажи! — он резко вскидывает руки, и, зацепившись запястьем за край стола, шипит от боли. Вспышка резкая, вверх по всей руке. Иван делает движение еще до того, как Тилл успевает услышать собственное шипение, и уже через секунду хватает его руку, — стул со скрипом ударяется об пол, глаза распахнуты и в них то, что Тилл, если бы не знал его лучше, назвал бы паникой. Он резко вырывается из его захвата. — Если начнёт болеть — приложи что-нибудь. Тебе же нужны твои руки, — на одном дыхании произносит Иван, быстро, будто слова подгоняют друг друга. — Не важно, в Анакте бывало и хуже, — отмахивается Тилл, и тут же замирает — потому что Иван дёргается, как от удара, отводит взгляд. И это не просто уклончивость — это узнавание. Он понял, он помнит. Настолько естественно, настолько без маски, что Тилл почти пропускает это — почти. Но не пропускает. И ему этого достаточно. Больно, кисло, совсем не по-геройски. Не было ни разоблачения, ни вызова, ни ледяных зрачков в упор. Только отведённые глаза. Он думал, что разозлится. Что злоба, вбитая в сердце за годы, вспыхнет ярко. Но вместо этого — только сдавленный, почти жалкий вздох, и он закрывает глаза. Плечи опускаются. Он сжимает пострадавшее запястье, всё ещё держа в пальцах помятые бумаги, и спустя пару секунд отступает от стола. Но в этот момент Иван тоже поднимается. Подходит ближе, нависает, загоняя его обратно — между телом и краем стола остаётся почти ничего. От него веет жаром, и Тилл чувствует, как горит кожа. Слишком близко. Слишком... по-настоящему. — Ты хочешь, чтобы я был с тобой более честным, да? — голос Ивана, на удивление, звучит натянуто. Тилл морщится. Он не настолько наивен, чтобы думать, что Иван не ответит, если его достаточно раздражать — воспоминания о самых жёстких ссорах крутились у него на краю сознания. Но, наверное, отсутствие ярких реакций до сих пор усыпило его ложным чувством безопасности. В его частых фантазиях, под гнётом заслуженного гнева Тилла, Иван бы просто признал, что всё это время лицемерил, не сопротивляясь, просил прощения, позволяя Тиллу выговаривать всё, что накопилось, пока тот не почувствует удовлетворение. Он смотрел бы на него тем же самым пронзительным взглядом, который так раздражает Тилла, сжатые губы едва сдерживали бы эмоции за полусердечными извинениями. И вот теперь Иван действительно смотрит на него. Его глаза — тёмные, пылающие, прикованы к Тиллу словно он — нечто редкое, нечто хрупкое. Этот груз давит на рёбра. — Ты специально провоцировал меня с тех пор, как мы встретились, но никогда не спрашивал того, что действительно хочешь узнать. У Ивана сейчас именно такое выражение лица, он постепенно приближается, не давая Тиллу отступить, но в отличие от воображаемого, взгляд вице-президента острый, кожа вокруг глаз напряжена. Это то же лицо, что и в кабинете искусств — непостижимое стремление привлечь внимание, скрытое под равнодушием, будто обращённое именно к Тиллу. Он хочет оттолкнуть его. Но остаётся неподвижен, не желая давать Ивану ни единого шанса. Столкнись со своими страхами, чтобы изгнать их, верно? В такой близости Тилл замечает, что радужки с этими странными красными вкраплениями гораздо выразительнее, чем во снах, где Иван чаще стоял рядом или позади, как тень, и говорил только загадками. В этих глазах — истории. Истории про него самого, может быть. И часть Тилла хочет расспросить его, послушать. Другая же видит, как Иван падает перед ним — окровавленный и безжизненный, снова и снова, заставляя Тилла леденеть под дождём. Воспользовавшись его растерянностью, Иван прижимает Тилла к столу, его руки сжимают край, а тело наклоняется опасно близко. — Ты сам избегал встречаться со мной глазами, Тилл. Мне кажется, есть что-то, что ты хочешь узнать, но не хватает смелости спросить. Но он лжёт — потому что Тилл смотрит прямо на него, не в силах отвести взгляд, конечности немеют и словно парализованы, сердце стучит в груди. Иван не теряет улыбки, но выражение его лица искажается, когда взгляд опускается вниз и останавливается на губах Тилла, которые отзываются покалыванием, сознательно дрожат. — Ты уверен, что тебе нужна моя честность? Вспышки сцены режут мозг — поцелуй, то, что Тилл так страстно подавляет, ярко оживает в памяти, вырывается наружу, капая из черепа на губы, оставляя их пылающими. Внезапно Тилл замирает, неуверенность сжимает его шею словно рука, сминающая лист бумаги, и он снова оказывается в своей квартире, прячась на диване, пока его лучшие друзья сражаются за невыясненные правды и лжи. — Да, — отвечает он. Тилл знает, что это то, чего он хочет. Но готов ли он к этому? Он быстро моргает, отводит взгляд — напряжён, на грани, голова кружится — он не хочет, чтобы Иван увидел слёзы, которые не поддаются контролю. Это бесполезно. Иван наклоняется. Не слишком близко и не слишком далеко — ровно настолько, чтобы втянуть Тилла в гравитацию своего присутствия. — Не плачь, — голос едва слышный, будто шёпот. — И чья это вина? — едко отшучивается Тилл, поворачивая лицо и решительно его игнорируя. Раздражённый смешок, в котором слышится и насмешка, и ласка, затем пальцы поднимают его подбородок, большой палец на виске, зрение мутнеет, прежде чем губы касаются кожи под нижним веком, собирая солёные капли кончиком языка. Чувства Тилла наполняет запах Ивана — смесь мускуса и одеколона, ласкающая его чувствительный нос. — Думаю, ты ещё не готов к моему признанию. Может быть, позже. Подумай об этом. И потом он исчезает. Просто вот так. Когда Иван отстраняется, становится холодно, а Тилл ощущает себя, словно желе — всё его тело тяжело наваливается на стол. Он замирает на секунду, а потом яростно вытирает лицо. Он должен бы ненавидеть Ивана за эту вечную уклончивость — ведь он почти открыто признался, что остался тем же отбитым типом, каким всегда был. Но за какие-то секунды, несмотря на то, что он буквально расплавился от близости, а Иван облизывал ему лицо, — в голове Тилла вспыхивает идиотски простое и болезненно очевидное озарение. Всё, чего он боялся, — чушь. Иван не прячется из злости, не издевается ради забавы, не играет роль, чтобы скрыть что-то ужасное. Он и есть странный до мозга костей — такой, каким не может быть ни один притворщик, даже если бы наняли лучшего актёра в мире. Но при этом он не такой уж бесчувственный — и, как все, прячет свои слабости. Тилл бы не стал называть его эмпатичным, но за этой чёрствой внешностью прячется человек. Такой же, как и все они. А может, Тилл всегда это знал — душа художника остро улавливает такие намёки, естественно тянется к хорошей загадке. Он просто был слишком слеп и, пожалуй, лицемерен, чтобы применить это простое объяснение к Ивану — из всех людей именно к нему. К тому, кого Тилл с самого начала хотел видеть в дурном свете, чтобы проще, прямолинейнее оправдать всё необъяснимое, что тот делал в прошлом. Но эта мысль влечёт за собой другую — всё более ощутимую, обретавшую очертания: что Иван когда-то... действительно испытывал к нему какие-то чувства. Не любовь, как склонны считать Суа и Мизи, но, возможно, Тилл значил для него больше, чем он сам предполагал. Где-то в глубине шеи поднимается тепло, и он машинально почёсывает затылок. — Это тот файл, что просила Хэйли? — внезапный голос выводит его из транса. — Что? — Скомканные листы у тебя в руке, — услужливо уточняет Иван, в его голосе явно слышится веселье. Тилл краснеет так сильно, что начинает задыхаться, когда пытается что-то сказать. Да что с ним такое вообще? Проглотив ком в горле, он резко прижимает листы к груди Ивана — его ладонь ударяется о его грудные мышцы, и Тилл чувствует, как в нём умирает ещё один кусочек души. — Это из-за тебя! — выпаливает Тилл, почти захлёбываясь словами, и тут же отступает. — Теперь мне придётся всё заново печатать! Он даже не заметил, как сжал бумаги — те все измялись в его руке. Неужели он и правда был настолько не в себе? — Ты же сам его держал. С чего бы это моя вина? — возражает Иван, но смотрит на него как-то странно, будто оценивает. — У нас есть принтер, я распечатаю. — Тогда, блять, так и сделай, придурок! — Пришли мне файл. — Сам найди! — огрызается Тилл и мчится к двери. Она приоткрыта, но он слишком завёлся, чтобы заметить это, и, распахнув её, замирает — на него уставились четыре пары глаз. Сумасшедшие. В студенческом совете, которому поручено руководить их сверстниками в течение всех учебных лет, на самом деле полно сумасшедших, лезущих не в своё дело, людей. Подавляя смущение, он выпячивает подбородок и проходит мимо них с горящими ушами, бормоча «Они все чокнутые». Тилл уходит, мысленно проклиная Ивана и надеясь, что тот захлебнётся в отчётах, домашке и бумажках от профессоров и студентов. И думает о столе в кабинете студсовета — и вдруг осознаёт, что реальность не так уж далека от его фантазий. Но образ Ивана, спящего в кресле вице-президента с тёмными кругами под глазами, останавливает его посреди коридора. Тилл замирает, достаёт телефон, и — пока не передумал — отправляет Ивану файл с треклистом. Через минуту в чате появляется новое сообщение: Ты такой милый, когда говоришь одно, а делаешь другое :D Следом ещё одно: Я серьёзно. Это его способ быть честным? Тилл раздражённо стонет.