4. противостояние

Тишину комнаты нарушает резкий хлопок двери — влетает Хёна. — Слышала, наш вице-президент влюблён! Иван отворачивается от окна, чтобы взглянуть на Хейли, но та уже смеётся, не обращая на него ни малейшего внимания. Все поднимаются, приветствуя президентку студсовета, только что вернувшуюся из поездки по обмену. Вместе с ней в кабинет врывается забытая живость. Иван никогда не любил громких людей, но к деловитой, неугомонной Хёне относился сдержанно терпимо. Её выпад не требует ответа — и он его не даёт. Но взгляд Хёны вновь останавливается на нём: цепкий, внимательный. Он не отводит глаз — и она вдруг усмехается, будто уловила нечто скрытое. Откидывается назад, скрещивает руки на груди и продолжает разглядывать его с ленивым, но несомненным интересом. — Раньше ты только и делал, что мрачнел где-то в тени, а теперь выглядишь более живым, — прищуривается она. — Ну, может, слегка помятым, как рок-звезда. Но ты изменился, это видно. — Мрачнел? — у Ивана дёргается бровь. К сожалению, молчание лишь раззадоривает её. — Так кто это? — Тилл. Скрывать бессмысленно. Иван знает Хёну слишком хорошо, чтобы надеяться: промолчи он сейчас — и всё сойдёт на нет. Поэтому он просто терпит её реакцию, когда глаза у неё расширяются чуть больше обычного. — Ты нашёл его. — На самом деле, это он пришёл ко мне, — спокойно уточняет он, и его взгляд вновь скользит к окну — туда, где по дорожкам кампуса лениво бродят студенты. В ту самую сторону, на которую он с самого начала неосознанно был настроен. В той жизни, что давно ушла, Иван умер с уверенностью в одном: Тилл его забудет. Это казалось неоспоримым, единственно логичным итогом. С учётом того, какими были их отношения, — даже наилучшим. А потому, очнувшись в новом мире с памятью о прошлом, он лишь сильнее утвердился в этой мысли. В юности, пробираясь сквозь первые воспоминания, Иван часто думал: если уж Тиллу суждено родиться вновь, он будет доволен и тем, чтобы просто смотреть на него издалека. Новый облик, другая маска — терпимее, чем прежняя, слепленная из боли, и, может быть, чуть более настоящая. Когда в выпускном классе он случайно наткнулся на YouTube-канал Тилла, это стало катарсисом. Освобождением. Мир снова обрёл вес. Голос Тилла стал единственным утешением для его израненного, жаждущего сердца — для его тоски такой острой, всепоглощающей, что порой в нём просыпалась затаённая обида. Иван слушал его в тишине комнаты, сжимаясь в себя, цепляясь за иллюзию, холя свою одержимость — и внушал себе, что этого достаточно. Что большего ему не нужно. А потом Тилл вышел из наушников — как чудо. И тогда Иван понял: как бы он ни пытался, оставаться в стороне — он всё равно не сможет. Особенно теперь, когда Тилл — в своём упрямом, неуклюже-смелом стиле — сам начал тянуться к нему. Из злости, из обиды, ради Мизи или ради чего-то ещё — не важно. Важно то, что он приходит, а Иван отвечает. Как всегда. Стыдно признавать, но чувство узнавания вновь втянуло Ивана в старую игру — изощрённую, жестокую, как будто он сам выстраивал ловушку, чтобы Тилл наконец возненавидел его по-настоящему. Он снова позволил себе играть с той хрупкой связью, которую когда-то повесил Тиллу на плечи — прямо на сцене. Но Тилл не взорвался. Он колебался. Подходил — неловко, сдержанно, вовсе не как буря, которую Иван ждал. Или, может, боялся — ведь если бы всё завершилось, у Тилла не осталось бы ни одной причины приблизиться снова. Хёна изучающе смотрит на него, потом отворачивается к окну. — Как думаешь, мы обречены влюбляться в одних и тех же людей? Иван медленно выдыхает, вникая в её слова. Чёрные глаза скользят по знакомому силуэту под деревом — Тилл, с гитарой, сдвинутыми наушниками, тетрадью на колене. Иван не может отделаться от вопроса: знает ли он, что это место видно из окна студсовета? Что Иван день за днём вглядывался в эту точку, ловил силуэт, чтобы просто увидеть — и, наполнив грудь воздухом, почувствовать, будто дышит тем же, что и Тилл. Он хотел бы сказать Хёне, что судьба, о которой она говорит, ощущается для него как нечто неизбежное. Его сердце давно отдано Тиллу — в то время как эти бирюзовые глаза, похоже, всё ещё вспоминают розовые волосы и ту цветочную, тёплую любовь, которую Иван так и не смог ему предложить. Всё будто продолжается с того места, где однажды прервалось: он всё ещё смотрит издалека и выбирает самые безупречные моменты, чтобы подойти ближе. Но теперь есть нечто новое — рождённое в мире, который сложился иначе, мягче, светлее. Тилл рисует его. Самый странный, необъяснимый жест — и в то же время самая сладкая фантазия, ставшая явью. Это пробуждает в Иване воспоминания о годах, проведённых в тренировках: как читать людей, как копировать, как становиться тем, кем от него ждали. Но не человеком. Никогда — тем, кто способен понять и отразить ту живую красоту, которая мерцала в Тилле даже посреди кошмара. Он до сих пор не может понять: как тот, кто полон злости, резкий, вспыльчивый, может быть таким бережным, рисуя нечто столь искалеченное внутри, как Иван? Наивно — и именно потому Иван не может не воспользоваться этим. Однообразные чудеса нормальной жизни не притупили его тьму — напротив, сделали её отчётливее. Но в этом противоречии он находит силу. Он знает, в чём слаб, и в чём — пугающе силён. Он считает Тилла забавным, немного наивным, но незабываемым — потому что тот горит. И Иван хочет погреться в этом огне. Хочет, чтобы на его коже остался след. Только тогда он приблизится. Вдохнёт то, чем дышит Тилл — вместе с его гневом, страхом, желанием. Слижет горечь с губ, почувствует дрожь пальцев, узнает, как далеко может зайти — и заберёт всё. Но это лишь фантазии. Бредни, выросшие из тонких намёков, которые, возможно, он сам же и придумал. Намёков на то, что Тилла... может быть, влечёт к нему. Пусть даже лишь на уровне тела — и это Ивана бы вполне устроило. В нём жажда — поглощать и быть поглощённым. И потому, будь он разумным, держался бы подальше. Но с Тиллом он никогда не умел слушать голос разума — несмотря на высокий IQ. Так что теперь он не торопится. Он ждёт. Смотрит. И готов принять любую роль, которую Тилл ему отведёт — если тот позволит. Он поворачивается к Хёне и говорит лишь одно: — Возможно, мы действительно предназначены друг другу. Но что будет дальше — зависит от нас. Хёна усмехается, качает головой. — Ты прав, наш герой-любовник. Жду не дождусь, когда с ним познакомлюсь.

***

С тех пор, как они поговорили, Иван будто взял в привычку откровенно пялиться на него. Находит время, поджидает Тилла после пар, идёт с ним в столовую, затаскивает в кабинет студсовета. Всё время где-то рядом — будто других дел у него больше нет. И в какой-то момент появляется ощущение, словно из Анакта они и не уезжали вовсе. И пусть сама мысль о том, что они с Иваном снова сближаются, пугает его — воспоминания о Анакте служат Тиллу самым наглядным уроком — он всё же позволяет этому случаться. Осторожно. С оглядкой. Иван вряд ли признает проблему вслух — он по-прежнему воспринимает всё как игру: с ухмылками, провокациями, тонкими манипуляциями. И всё же Тилл вынужден признать: в последнее время что-то меняется. Да, Иван всё ещё получает откровенное удовольствие, доводя его до бешенства — и всё же в его взгляде порой мелькает нечто иное. Почти искреннее. Пусть бо́льшая часть веселья по-прежнему от того, что ему удалось вывести Тилла из себя, — и всё же Тилл, по правде говоря, не совсем невиновен. А самое необъяснимое — то, что проводить время вместе стало тихой, негласной привычкой. Они оба это понимают, но ни один не решается произнести это вслух. Иван был прав — Тилл может это признать, только если мысль останется у него в голове и никогда не прозвучит вслух, — распознав нерешительность Тилла, но вот определить её причину — совсем другое дело. Единственное, что приходит Тиллу в голову, — обратиться за помощью к Суа. — Тилл. Насколько бы отвратительной ни казалась мне эта перспектива — а поверь, я в ужасе, — даже если ты влюблён в Ивана, — говорит Суа после почти недели, в течение которой он безвылазно хандрил в квартире, — мир не рухнет. И ковёр в гостиной всё так же придётся пылесосить. Так что вот... — она настойчиво протягивает ему потрёпанный временем пылесос. Тилл таращится на неё, потом — на пылесос, словно оба нанесли ему личное оскорбление. — Кто вообще говорил про любовь? — Пожалуйста, не разговаривай со мной, если из твоего рта будут выходить только отговорки и ложь. У меня есть глаза. Да, есть — и она вовсю ими пользуется. Сверлит Ивана взглядом каждый раз, когда троица случайно пересекается на кампусе или делит обед. Она до сих пор злится на него за притворную амнезию — и за то, как это повлияло на Мизи. Насколько Тиллу известно, ни одна из них пока не высказалась Ивану напрямую, но зная Мизи, это вопрос времени. Мысль одновременно и забавляет, и пугает. Он прижимает шланг пылесоса к груди, оставаясь на диване. — Я тебе никогда не лгал, Суа. Суа оборачивается, слегка склоняя голову, чтобы взглянуть на него снизу вверх — с хлипкого стула, на который забралась, вытирая пыль с верхних полок. Обычно это поручали Тиллу, когда его тело и мозг работали в тандеме. Ладно, возможно, в школе он пару раз приврал, чтобы выпросить её помощь. Или пару раз за последние недели притворялся больным, чтобы она сходила в магазин за продуктами — особенно в те дни, когда было уж совсем тоскливо и лень, — но это же были безобидные выдумки. — Вот и славно, — отвечает она, не отрываясь от дела. — Даже не пришлось доказывать тебе твою собственную ложь. Тилл вздрагивает. — Что сказала Мизи? — Сказала быть честным. — Так будь. — Это же Иван! Он... он сводит меня с ума. Я не могу просто подойти к нему и сказать... — он запинается, горло сжимается, и он сильнее прижимает пылесос к груди — будто спасательный круг. — Сказать что? «Привет, Иван, ты умер за меня в прошлой жизни»? — Да, именно это. Я пытался! Но не смог. — Попробуй сказать что-нибудь другое. — Например? — «Эй, Иван, у тебя есть ко мне чувства?» — Суа тут же морщится, будто попробовала что-то кислое. — Фу. Даже говорить противно. Тилл ждёт, пока она слезет со стула, и запускает в неё подушкой. — У тебя с Мизи всё было так просто, да? Суа швыряет подушку обратно — промахивается на метр. Он усмехается. — Мы и так знали, что любим друг друга. А вы двое — это просто какой-то цирк. — Нет никаких «нас двое». — Это просто грамматика, Тилл. — Он в основном таскается за мной, пишет сообщения, делает... — Тилл машет руками, сгорбившись, — странные штуки глазами. И у меня от них... — В наше время это называется ухаживаниями. Или, если тебе так понятнее, «раздевать глазами». Тилл стонет и валится на диван, прижимая к себе пылесос. — Я... не думаю, что он так на меня смотрит. Ему просто нравится бесить меня. — Тогда ты просто слепой. Но ладно, как хочешь — лишь бы мы прекратили говорить об Иване. — Я тебя тоже люблю, Суа. — Видишь? Ты сказал это слово. Он тут же подскакивает, включает пылесос с демонстративной яростью и начинает методично пылесосить пол, заглушая её злорадное хихиканье. Чего он от него хочет, в этой жизни? Если всё, чего добивается Иван — это поиграть с ним до тех пор, пока не наскучит, то, возможно, стоило бы просто его игнорировать. Но, кажется, Иван ведёт себя иначе. В нём есть что-то — неотступное, цепкое. В его взгляде проскальзывает нечто, что не исчезает — что-то большее, чем просто развлечение. Больше, чем простое удовольствие оттого, что снова забрался ему под кожу. Если за его последним поступком стояло не просто желание красиво уйти... если то, что Тилл улавливает в его лице — не выдумка, не ловко разыгранный спектакль — тогда что ему делать?

***

Хэйли несколько раз похищает Тилла, чтобы вместе осмотреть площадку, где вскоре должен состояться фестиваль. И во время одной из таких вылазок, на репетиции за неделю до события, он наконец встречает настоящую кураторку внеклассной деятельности — а заодно действующую президентку студсовета. — Приятно познакомиться! Я — Хёна. Имя звучит знакомо: Мизи упоминала её не раз. И описание совпадает до мельчайших деталей — длинные каштановые волосы, серые глаза, , заразительная энергия, яркая внешность, будто сошедшая с обложки рок-журнала или вышедшая прямиком из уличной банды. Тилл не знает, как это сформулировать вслух — поэтому просто молчит. В прошлой жизни им не довелось пересечься, и теперь Тилл почти сожалеет об этом. Такой мощной сценической харизмой он, пожалуй, сам никогда не обладал. Он не может оторвать от неё взгляда, а пальцы автоматически перебирают струны, будто на слух ловят ритм её движений. Хёна остаётся, чтобы послушать, как он играет, и приходит в восторг от его кавера, даёт пару советов — и Тилл жадно впитывает каждое слово. Он сдаёт ещё две небольшие работы по искусству и одну — для урока композиции — буквально накануне фестиваля. Всё это время Иван не даёт ему покоя: упрашивает пустить его на репетицию, жалуется, что не может больше слушать, как Хэйли нахваливает сценический образ Тилла. — Хватит настаивать. — Я, вообще-то, ничего не сказал. — Но ты вечно выпрашиваешь одно и то же. Я знаю, к чему ты клонишь. — А разве плохо, что я хочу увидеть, как ты выступаешь? Тилл с раздражением плюхается на кровать, начинает теребить обветренную кожу на губах. — Потерпишь неделю? — То есть на фестивале смотреть можно? — Как будто я могу запретить нашему вице-президенту участвовать. — Я слышу сарказм, Тилл? Или ты просто не можешь дождаться, чтобы показать мне своё выступление? — Сдохни, — бурчит он, прижимаясь щекой к подушке. — Мизи и Суа придут? Они уже помирились? — Думаю, да. И да, помирились. Посмотришь на них — и не подумаешь, что когда-то ссорились. Такие влюблённые ходят. — Рад за них. Тилл ждёт, но Иван больше ничего не говорит. Он раздражённо выдыхает, дёргает ногой под одеялом. — Кстати. Я же говорил, что ненавижу звонки. Не можешь писать, как все нормальные люди? — Я просто хотел убедиться, что ты не умираешь от нервов. — Думаешь, я волнуюсь перед выступлением? — Не думаю. Я знаю. — Ты патологический лжец. — Я буду там, чтобы поймать тебя, если ты вдруг испугаешься и решишь сигануть вниз. У Тилла глупо замирает сердце. — Как я и сказал — ты лжец. Ты бы дал мне грохнуться. Иван смеётся. — Ты совсем в меня не веришь. Прежде чем закончить разговор — спустя почти двадцать минут — Иван произносит: — Я тогда соврал. — Знаю. Как и всегда, идиотская ты напасть. — Я соврал, когда сказал, что хотел узнать, волнуешься ли ты. На самом деле, я просто хотел услышать твой голос. И самое страшное — теперь у Тилла есть все основания верить, что за всеми привычными остротами и недомолвками, Иван говорит это всерьёз.

***

Фестиваль собирает куда больше студентов и гостей, чем Тилл ожидал. Он подводит глаза, надевает любимый пирсинг, застёгивает на шее чокер и облачается в боевую форму: узкие джинсы и чёрную футболку My Chemical Romance — подарок от Мизи на прошлое Рождество. И выходит к толпе, нарочно не ища глазами знакомые лица. Он знает, что Мизи и Суа где-то здесь, но если начнёт их искать — то непременно захочет узнать, пришёл ли Иван. А на сцене он ещё не готов встречаться с этим взглядом. Тилл глубоко вдыхает и хватается за музыку, как за спасение — впускает её в тело, в сердце, растворяется в ней. Он прижимает гитару к себе, как любовника, наклоняется к микрофону, касаясь его губами — как будто целует. Или бросает вызов. Кто-то узнаёт мелодию, кто-то просто двигается в ритме, улыбается, кричит от восторга — и этого достаточно. Даже больше, чем он когда-либо надеялся. И ему хочется ещё. Сердце всё ещё бешено колотится, когда он сходит со сцены, и его тут же встречают Хёна и Хэйли. — Да ты просто бомба, пацан! — восклицает Хёна, хлопая его по плечу. — В следующем году придержи для меня место, будем выступать вместе. — С радостью, Хёна-сонбэ! — Просто Хёна, — поправляет она, подмигивая. Он всё ещё в эмоциональном подъёме, но вспоминает, что должен отправить Суа свою геолокацию, чтобы они с Мизи смогли его найти. «Если Мизи будет плакать — это от счастья. Я думаю. Не паникуй», — пишет он и тут же прячет телефон обратно, не желая видеть лавину сообщений, которую девушка, судя по вибрации, уже успела ему прислать. В последний день фестиваля выступают старшекурсники — а это значит, что Хёна свободна бродить среди участников и подбадривать нервных студентов, выстроившихся в очередь за кулисами. Она стоит чуть в стороне, смеётся над тем, как Хэйли прыгает, раздавая указания, чтобы быть выше толпы и её лучше слышали, — и именно в этот момент Тилл замечает знакомые розовые волосы. Он замирает. Так и не выяснил до конца — действительно ли Хёна та, за кого он её принимает, и помнит ли она о прошлом. Но одного взгляда Мизи хватает, чтобы понять: да, это она. В глазах — дрожь, неловкость, узнавание. Всё сразу. А чтобы ответить на второй, более сложный вопрос, Тилл просто кивает в сторону девушек и говорит: — Сонбэ, там мои друзья. Хотят поздороваться. В глазах Хёны мгновенно загорается любопытство. Она вытягивает шею, следит за его взглядком — и замирает. На долю секунды на её лице мелькает что-то странное. Потом она цокает языком, как будто ругает себя за промедление, и сразу же тянет Тилла за собой. Мизи встречает её немного искривлённой, но искренней улыбкой. В глазах — слёзы. Они обнимаются и что-то говорят друг другу вполголоса: как старые подруги, удивлённые, растерянные, но не испытывающие неловкости. Всё происходит тихо, почти буднично — как будто долгий разрыв был всего лишь сном. Суа стоит рядом, напряжённая, внимательная. Но видно: радость Мизи куда сильнее любой возможной ревности или обиды. Хёна всё ещё прижимает Мизи к себе с почти материнской лаской, и, обернувшись к Тиллу, вдруг смотрит на него совсем иначе. Глубже. В её взгляде — тень. И Тилл догадывается, почему. Если она тогда была среди повстанцев — а он уверен, что Мизи попала к нему именно с их помощью, — значит, Хёна, скорее всего, была там. Была рядом, когда он умирал. — Прости, парень. За то, что не спасла? За то, что теперь делает вид, будто не узнаёт? В сущности, неважно. — Всё нормально, — отвечает Тилл. Потому что что он ещё может сказать? Она виновата в тех событиях не больше и не меньше, чем кто-либо из них. И в прошлом они почти не были связаны. Ему просто не на что злиться. Тилл задаётся вопросом, где же Иван. Он старается не придавать этому значения — но почему-то особенно тяжело даётся ещё одна встреча, в которой не оказалось черноволосого парня. Он не может уйти сразу — не с Мизи, что всхлипывает у него на плече, напоминая о том, как они когда-то познакомились в этой жизни, много лет назад. Когда Хёна зовёт их выпить чего-нибудь холодного и досмотреть остальные выступления, Тилла уводят за кулисы. Телефон вибрирует без остановки: общий чат университета пестрит эмодзи и поздравлениями. В личке от Ивана — короткое: Если уж решил зажечь сцену, мог бы и позвать меня. Не можешь писать комплименты, как все нормальные люди? А кто сказал, что это был комплимент? Тогда попробуй выступить лучше!!!! Где ты, ублюдок? Сомневаюсь, что обладаю таким талантом. Тут проблема с поставками продовольствия, им нужна моя помощь. Присоединюсь к тебе, как только кризис утихнет. Следом — ещё одно сообщение, почти сразу: Ты был самым ярким. — Не верится, что нам попался ещё один талантливый первокурсник, — говорит кто-то из музыкантов, с кем он делил сцену, и Тилл отрывается от текстовой войны с Иваном, пока ещё не начал пылать изнутри. Хэйли с восторгом рассказывает, как она заметила его анкету среди сотен и буквально умоляла выйти на сцену. Тилл на секунду сомневается: вроде бы он сам вызвался? Это было частью тогдашнего плана — довести Ивана, заставить его признаться в своём притворстве. Всего три месяца назад. Неужели прошло так мало времени? — Это напомнило мне прошлый год, выступление Ивана было просто потрясающим! Ты бы видел, сколько народу спрашивало, выйдет ли он на сцену в этом году. Тилл тут же настораживается, внезапно заинтересованный. — Он выступал? — Ага. Причём с оригинальной песней. Хочешь посмотреть? Похоже, он кивает — потому что Хэйли тут же сияет и с радостью суёт ему телефон, как только находит нужное видео. У Тилла всегда с собой наушники, так что уже через пару минут он сидит чуть в стороне, уткнувшись в экран, и находит Ивана — тот сжимает микрофон обеими руками. В фонограмме звучит тягучий, повторяющийся напев, с ритмом, сначала незнакомым, пока Тилл не вспоминает, что Хэйли упоминала: это оригинальная композиция. Предположительно — Ивана. Слово «любовь» тянется, как стон призрака — не романтичный, а искривлённый, будто чужой. А потом Иван начинает петь. Песня хороша. Упрямо держится заданной темы, выворачивает её наизнанку, пронизывает своим мягким, вязким звучанием, которое то и дело подрывается насмешливой интонацией. В ней — самоирония, разочарование, отголоски старых мечт, которые медленно исчезают во тьме. Образ, который складывается у Тилла из слов и мелодии, ясен, почти пугающе — но это только усиливает ощущение загадочности, которое исходит от самого певца. Он включает видео ещё раз. Просит Хэйли переслать. А потом — украдкой смотрит снова, когда никто не обращает внимания. Его музыкальное нутро — чуткое, внимательное — встаёт по стойке смирно, впитывая каждую ноту, каждое слово, всё, что поступает к нему в виде ощущений, образов, звуков. Внутри — полный хаос. И только приход Ивана немного успокаивает бурю. Его появление помогает: отвлекает, сбивает внутреннюю тревогу, особенно в присутствии остальных членов студсовета. Но всё равно трудно оторвать взгляд. Тилл буквально чувствует, как чёрноволосый парень следит за ним, улавливая каждое малейшее колебание настроения. Мимику Мизи и её сдержанную реакцию на Ивана Тилл считывает сразу. И нетрудно догадаться, что они с тех пор общаются — с момента их псевдо-ссоры в кабинете Искусств. А ещё, к своему немалому ужасу, он обнаруживает: Суа уже успела врезать Ивану. Суа пожимает плечами. — Прости, у него просто такое лицо — так и просится под кулак. Иван усмехается и обнимает её за плечи. — Предатели, — едва не визжит Тилл, топая прочь. — Все вы, чёртовы предатели. К несчастью, остаток дня они проводят вместе — бродят между ярмарочными стендами, и Тилл с неожиданностью для себя замечает, как естественно это ощущается. Почти умиротворяюще. Будто эта беззаботная суета немного успокаивает ту вибрирующую энергию, что давно натянута внутри него до предела. Он решает засчитать это как маленькую победу. — Ты сорвал голос на сцене? — А? — Ну, если судить по тому, что ты не оскорблял меня уже полчаса, то, вероятно, сорвал голос. Или ударился головой. Иван смотрит пристально, тем своим тревожно-внимательным взглядом. Тиллу приходится чуть задирать голову, чтобы встретиться с ним глазами. К счастью, он слишком взвинчен и погружён в свои мысли, чтобы ответить достойно. — Я просто устал, — бурчит он, наполовину честно. Врать у него получается отвратительно. Он смотрит себе под ноги, но в голове всё ещё звучит голос Ивана, его руки на Тилле — там, на сцене. Иван, как обычно, несносен, но всё же остаётся рядом — и Тилл не прогоняет его. Его присутствие раздражает, но в то же время странно успокаивает. К счастью, Мизи не упускает случая утащить Ивана к себе, беззастенчиво перетягивая внимание. А Суа и Тилл просто идут следом — и в этот раз этого достаточно. Им приходится останавливаться раз за разом — Ивану постоянно что-то говорят преподаватели и студенты. Последние, к тому же, порой уж слишком настойчиво пытаются флиртовать: нависают над ним, заглядывают в лицо, хихикают в ответ на вежливые, но пустые ответы. И будто не замечают, что он не один. Или намеренно игнорируют это. Они липнут к нему, лезут в личное пространство — так, что у Ивана начинают дёргаться брови. Тилл первым не выдерживает. В очередной раз он просто хватает его за руку и утаскивает прочь — прямо посреди пустой болтовни. Лицо обманутой собеседницы искажается от злости — и почти встречается с его средним пальцем. Дома он наконец расслабляется под струями душа, чувствуя себя усталым и каким-то до смешного маленьким. За шумом воды и биением сердца в ушах остаются эти странные, тягучие ноты — и уже в комнате, надев наушники, он снова закрывает глаза. Он не сразу может сопоставить эту музыку с Иваном. Тогда, как и сейчас, тот — любимец всех. Обаятелен, умен, собран. Из тех раздражающе способных людей, которым будто бы всё даётся слишком легко. Даже его странности воспринимаются как изюминка. Но Тилл знает: есть и другая сторона. Скрытая, уязвимая. Та, что давно стала для него личной. Настоящей. Не фальшивой. Он хочет знать. Хочет уже давно — даже если не уверен, что станет делать, когда узнает. Мысли уводят всё глубже, реальность стирается, и то, каким он видит Ивана внутри себя, накладывается на того, кто рядом. Рождаются ожидания, которых Иван не может оправдать, потому что Тилл — просто не умеет говорить о важном. Но всё равно хочет узнать. Просто не знает, как спросить. Этой ночью Тиллу снова снится их раунд. И он вспоминает ещё один фрагмент. В самом конце, прямо перед тем как рухнуть, Иван... улыбался.

***

А потом всё обрушивается быстрее, чем он мог ожидать. Оставшиеся дни фестиваля Тилл помогает Хэйли, и только в последний удаётся выкроить немного свободного времени. Ему хочется тишины. Он почти сразу находит пустой уголок в здании Музыкального факультета — одну из тех комнат, где годами пылятся неиспользуемые инструменты. Тилл бросает недобрый взгляд на пианино, будто оно убило его кота, и отходит к окну, глядя вниз, на поток студентов и гостей. Радостно видеть, что у всех хорошее настроение, особенно после того, как он сам видел, сколько сил вложил студсовет в подготовку фестиваля. Но, как обычно, тишина не длится долго. Не проходит и десяти минут, как Иван его находит. — Разве это забавно — прятаться от всех? — спрашивает он. Тилл вздрагивает — громко, неуклюже размахивая руками, когда оборачивается. — Тебе обязательно быть таким жутким ублюдком, чтобы выжить?! Я ненавижу, когда ты подкрадываешься ко мне вот так! — Повезло, что ты не ненавидишь меня за другие вещи. — Какие другие вещи? Иван улыбается и смотрит на него своим непроницаемым, многозначительным взглядом. Тилл решает, что лучше не спрашивать. — Ну так? Чего ты хочешь? — Я знал, что ты придёшь сюда. Ты всегда ищешь тишину и музыку, когда тебя что-то гложет. — Ты уходишь от ответа, — Тилл мгновенно подмечает его привычный приём, и подловить Ивана на уклончивости оказывается на удивление легко. Почти весело. Иван кажется недовольным, но всё же заходит в комнату — лениво, неспешно. Садится за фортепиано, водит пальцами по клавишам вразброс, высекая какие-то нелепые ноты. — Я думал устроить тебе приватное шоу. Сознание Тилла на миг будто сбо́ит — он оказывается на неизвестной территории так резко, что забывает включить фильтр против ивановской чепухи и теряет драгоценные секунды. Иван замечает это и, конечно, усмехается. Тилл напрягает все свои нервы, пытаясь не реагировать — этот танец ему давно знаком: изнурительный и одновременно захватывающий. — Я даже смотреть на твою рожу не хочу, какое ещё приватное шоу. Он намеренно не спрашивает — чтобы не дать Ивану повода продолжить. Но это никогда не срабатывает — не на нём. — Хэйли сказала, ты чуть не прожёг ей экран своим взглядом, пересматривая моё старое видео. «Старое». Словно это было не всего-то год назад. — А что? — нетерпеливо бросает Тилл, притворяясь равнодушным, хотя в животе уже всё скручивает от необъяснимой вины — он даже забывает, что должен бы заорать за запрещёнку. — Разве тебе нечего сказать? — Нет. Хорошая песня, — вылетает слишком быстро, чтобы звучать искренне. Иван подавляет недоверчивый смешок. — А я-то готовился к шквалу критики. Это задевает Тилла куда сильнее, чем ему бы хотелось признать — ведь у него, по правде говоря, есть что сказать. И замечания, и похвала. Иван его знает, ожидает этого. И Тилл непременно выдал бы всё это с оттенком презрения, если бы не буря, которую он подавляет, вцепившись зубами в остатки терпения. Проблема в том, что не выдать ожидаемую реакцию — значит выдать нечто другое. Молчание становится не прикрытием, а признанием: он задумался. Завис. И это только подстёгивает Ивана, подкидывает ему в руки ниточку, за которую тот с удовольствием потянет. Очередная восхитительная ловушка. Иван не скрывает, что осознаёт это — его взгляд прикован к Тиллу, пустой и пронзительный, — тот самый, от которого невозможно спрятаться. Иван умолкает в одном из своих редких проявлений милосердия, возвращая внимание к фортепиано. Он выпрямляется, и его плечи подчиняются движению рук, когда он играет, кажется, следуя чёткой партитуре, а не бездумно перебирая клавиши. Тилл хоть и не пианист, но у него достаточно ловкие пальцы, чтобы хорошо играть в среднем темпе, но изящество, элегантная плавность Ивана — это совсем другой уровень. Ему такого точно никогда не достичь. Движения его рук — такие быстрые, небрежно изысканные — уже приковали к себе взгляд бирюзовых глаз Тилла, который до этого делал вид, что смотрит куда-то в сторону. Глаза будто бы сами потянулись к этому зрелищу, подчиняясь зову звуков, превращённых в образы. Из-за этого, а также из-за солнечного света, заливающего комнату так, что обрамляет пианиста, словно он сошёл со страниц сёдзе-манги, Тилл не сразу слышит, что именно играет Иван. Вспышка. Воспоминание — мучительное, обнажающее, медленное. Подарок, преподнесённый с открытыми руками. Или, по логике Ивана, извращённое подношение. Оно настигает Тилла в виде видения — Иван, испачканный в крови, глаза — то чёрные, то светящиеся, то снова чёрные с красными искрами, и небо, расколотое огненными метеорами, и кровавая улыбка... Тилл моргает, пытаясь согнать наваждение, но не справляется. У него в груди ревёт шторм, пока он слушает мелодию, которая долгие годы ускользала из его памяти. Теперь она возвращается, соединяясь с забытыми нотами прошлого. Желчь подступает к горлу. Дыхание сбивается, конечности немеют под мягким, замедляющимся звучанием. — Ты избегал меня последние дни, — голос Ивана звучит почти лениво. — Тебе приснился кошмар? Его пульс учащается. Неужели Иван больше не будет провоцировать его из тени, пользуясь их негласным пониманием? Тилл поворачивается к нему, молча наблюдает, уже слегка сломленный яростью, вспыхнувшей во взгляде. — Да. Я знаю, что выгляжу дерьмово, так что не стоит шутить на эту тему. Похоже, Мизи была права: на лице Тилла отпечатались бессонные ночи. Иван глухо напевает, полуприкрыв глаза, всё ещё сосредоточенный на клавишах. Мелодия снова нарастает, захватывает, оседает на дрожащих нервах, проникает под кожу, в связки, в кости. Вызывающе дразнит. Тилл вжимает ногти в ладони. Почему ты помнишь эту песню так отчётливо, когда я годами пытался вспомнить — и не смог? Почему играешь её с этой проклятой улыбкой, хотя она же тебя и убила? Разве ты не ненавидишь меня? Разве я не могу ненавидеть тебя? — Ты видел меня? Вопрос ошеломляет. Такая откровенность вспыхивает в голове Тилла, как фейерверк. — Мы что, сейчас об этом? — Могу уйти, если хочешь. У Тилла вздувается вена на шее. Спровоцировать, подразнить, отступить — детская тактика. Неужели всё может быть настолько просто? Иван выглядит совершенно невозмутимым, даже когда его пальцы продолжают играть ту самую мелодию — мелодию, которую они оба должны были оставить в кошмарах. И вместо вопросов, которые он хотел задать, вместо воспоминаний, которые хотел бы пересмотреть, Тилл просто идёт вперёд и хватает Ивана за ворот рубашки. Кривые ноты повисают в воздухе, распадаются в тишине — остаётся только тяжёлое дыхание Тилла. Иван воспринимает молчание как победу. — Значит, тебе приснился кошмар, и ты увидел меня. Я это пел? — подначивает он, перебирая пальцами клавиши, чтобы сыграть упрощённый фрагмент песни. Тилл хватает его запястья и резко сжимает. Иван замирает. Его улыбка держится, но дрожит — будто вот-вот сорвётся. — Ты обижен на меня? Это заставляет Тилла замереть. В голове — треск статики, как в тот самый момент их первой встречи в этой жизни. Он не может думать. Но это не остановит его. Он сжимает хватку, подтягивает Ивана ближе — вплотную к себе. — Я хочу тебя избить. Но я не ненавижу тебя, Иван, — проговаривает он с самой настоящей искренностью, сквозь стиснутые зубы, отчётливо, горько, взвешивая каждое слово. Последняя, глупая попытка. Чёрные, не мигающие глаза смотрят в упор — вызывающе, но под поверхностью прячется что-то глубокое. — Ладно, — бормочет Иван и склоняется вперёд, утыкаясь лбом в изгиб плеча. Тилл замирает. Тает. Кожу покалывает от его тёплого дыхания. — Разве ты не хотел спросить? И вот, наконец, он это делает — будто на автопилоте, как марионетка, управляемая чужой рукой: — Зачем ты это сделал? Слова отягощают. Давят — на живот, на лёгкие, на грудь — до такой степени, что на миг Тилл действительно, по-настоящему не может дышать. Это давление разрушает, причиняет боль... и одновременно освобождает. Он ждёт, и это — мучительно. Иван хмыкает с каким-то удовлетворением, может даже с облегчением — судя по тому, как выдыхает и открывает рот. Тилл чувствует всё это своей кожей. — Чтобы извиниться. Чтобы освободить тебя. Чтобы исчезнуть прямо перед тобой. Я и сам до конца не уверен. Так лаконично, словно даже для него самого эта честность — слишком тяжёлая. «Выбирай», — будто бы предлагает он, легко касаясь пальцами руки Тилла, безвольно висящей у бедра. — Ты такой эгоист, — срывается с губ, прежде чем Тилл успевает подумать. А когда осознаёт — убеждается только сильнее. — Ты эгоистичный ублюдок, — выдыхает он резко, с болью. «И это всё?» — вот что он хочет спросить на самом деле. Но горло не слушается. — Я же говорил, я не хотел тебе навязываться. Не хотел причинять тебе боль. — Но ты сделал это! — голос Тилла грохочет, отскакивает от стен. Он отталкивает Ивана и отступает назад, дыша так, будто только что пробежал марафон. — Ты сделал — и ты не можешь это вернуть! — глаза жжёт, он судорожно моргает, пытаясь рассмотреть Ивана сквозь слёзы. Но несколько проблесков удивления и вины на его лице только подкидывают дров в ту гадкую, рвущую изнутри ярость. — Это крутится в голове по кругу! Навсегда отпечаталось в моей памяти! Ты хоть понимаешь, как... — голос срывается, и с медленным, липким ужасом Тилл осознаёт, что уже плачет. — Когда ты... вот так упал передо мной, когда ты... ты... Очередной всхлип сотрясает его с такой силой, что он вынужден замолчать. Иван заключает его в объятия — и Тилл рассыпается, отпускает себя. Он даже не понимает, в какой момент тот успел подняться, подойти ближе. — Какого чёрта, Иван. Что я должен был сделать, а? Ты думаешь, что имеешь право... просто прийти сюда и притвориться, что мы... Неужели я должен просто сдаться, потому что ты вот так умер?! Он обрушивает весь этот яростный вихрь прямо на Ивана. Кулаки и ногти с силой вонзаются в его плечи, в лопатки. Тилл может причинять ему эту боль. Он имеет право выплеснуть наружу всю ту бесконечную тоску, которой переполнено его сердце. А потом — почти сразу после рождения такой мысли — чувствует раскаяние. Потому что даже в гневе его сердце остаётся мягким, — перед этим отсутствием сопротивления в глазах Ивана. Тилл свирепствует, пока голос не срывается в хрип. А в том взгляде, который Иван бросает ему, когда Тилл, измождённый и опустошённый, поднимает глаза, покоясь в его объятиях, — есть странное, глубокое удовлетворение. — Лучше? — тихо и нежно спрашивает он. И сердце Тилла снова болезненно ёкает, дёргается в своей онемелости. — Это было не так уж и сложно, правда? — Что это должно значить? — Тилл всхлипывает, тайком прижимаясь к теплу, что его обнимает. — Ты наконец-то всё выплеснул. Они молчат несколько минут. Тилл переваривает сказанное Иваном. Не только слова, но и интонацию — ту раздражающе-уверенную, намеренно смягчённую, чтобы Тилл не взбрыкнул. Ответ приходит с закономерной задержкой. — Ты сделал это нарочно? — Провоцировать тебя... мне всегда было интересно, — в его голосе звучит сдержанное удовлетворение, приглушённое искренностью. Щадящее признание, на которое Иван едва решился. — Я просто хотел дать тебе возможность выговориться. Ты ведь этого с самого начала хотел. Тилл копается — в груди, в черепе, — но не находит в себе злости. И это даже не удивляет: он ведь говорит с Иваном. Неужели он так привык к его фокусам, что собственные принципы и суждения исказились, поддались — и теперь ему нормально, что им манипулируют? — Ты больной. Даже повзрослев, не можешь говорить, как человек. — Ауч, Тилл. Иван жадно и, наконец-то, свободно обнимает седовласого парня, прижимается с такой ожесточённой нежностью, что Тилл хочет назвать это страстным желанием. И от этого снова наворачиваются слёзы — а под кожей всё закипает. Пальцы чешут его голову. — Прости, — это звучит так уязвимо, как Тилл ещё никогда не слышал от Ивана, — несмотря на его улыбку. В ней что-то потерянное, смирившееся; извинение выговорено как обязанность, как будто он сам не до конца в них верит. И это приводит Тилла в бешенство. Он может только броситься на Ивана в ответ — иначе не спрятать собственной ранимости. — Ты думал, мне не будет больно? Вопрос риторический, но то, с какой естественностью Иван виновато отвечает «думал», снова едва не сводит Тилла с ума. — Ты придурок. Трусливый и эгоистичный придурок. Иван фыркает. — Если хочешь — я изменюсь. — Не заставляй меня добавлять «жалкий» в этот список, — бросает Тилл. Они близко. Возможно, ближе, чем когда-либо — ближе, чем Иван когда-либо позволял. В этой мысли есть нечто опасно притягательное, и Тилл уже не может просто отмахнуться. Маленькие разряды бегут по коже в местах их соприкосновения — только Тилл не скажет, где именно, потому что чувствует Ивана повсюду: как волны, накрывающие с ног до головы. Он хочет вырваться, расставить всё по местам — и чувства, и мысли, — но перед глазами снова и снова всплывает та картина: Иван падает на пол и оставляет его одного. Это гремит в ушах, как проливной дождь, заполняющий разум. Тилл не хочет быть один. Не хочет, чтобы Иван оказался слишком далеко. Он делает шаг вперёд — и Иван, ошеломлённый, отступает назад, неловко оседает на край пианино, запрокидывает голову, глядя вверх, на Тилла. Тилл не может вдохнуть — в комнате будто не хватает воздуха — и тогда он склоняется ближе, ловит дыхание Ивана. Это должно было задушить его, но оказывается ровно тем, чего требовало тело. Он целует его — неловко, резко — и в ту же секунду в ушах звенит от того, как Иван замирает. — Тилл... — глухо доносится из-под его губ, голос сломленный, полный благоговейного страха. Музыка для слуха Тилла, вечно раздражённого тем, что Иван всегда имеет преимущество. Он упирается коленом между его бёдер, и имя повторяется вновь — мольба, от которой сердце Тилла сжимается и тает. Иван слабо стонет, губы не отрываются от его. Потом руки обхватывают его бёдра, пальцы врезаются в плоть, поднимая их, пока ноги Тилла не обвивают его талию. Он оказывается у него на коленях. Иван тянет его к себе — и на этот раз теряется Тилл. Те немногочисленные поцелуи, что когда-либо знал Тилл, были в основном неловкими — влажными, торопливыми, с неуклюжим сплетением неопытных языков. Иван направляет его — мягко, уверенно, двигается навстречу, наклоняет его рот и голову так, что Тилла захлёстывает ощущение пьянящей лёгкости, от которой разум пугающе быстро плывёт. Пальцы на подбородке и губе вызывают у него дрожь; глаза слезятся, под нёбом скапливается слюна — но Иван всё глотает и встаёт, захлопывает крышку пианино. Этот звук отдаётся эхом... А в следующую секунду Тилл оказывается прижатым к пианино, Иван встаёт между его ног. — А если кто-то... Протест тонет в следующем поцелуе. Тилл проводит внутренней стороной бедра по тазовой кости Ивана, задыхаясь, когда тот вжимает пальцы в его колено, направляя выше. Он вцепляется в плечо Ивана, чтобы не потерять равновесие — сжимает его рукой, зубами, сжимает, чтобы не отпустить. Иван бережно касается его щеки — прохлада ладони идеально успокаивает пылающую кожу, и Тилл невольно прижимается к ней, несмотря на смущение, бешено колотящееся сердце и затуманенность разума. Он чувствует покой. Вот оно — то, что он так отчаянно искал. Когда губы снова касаются его губ — слишком чувствительных — Тилл его отталкивает. Иван опускается обратно на скамейку, тяжело дышит, полуприкрытые глаза дико таращатся — сначала на него, потом в потолок. Губа Тилла ноет от следа, оставленного кривым зубом Ивана, — и вот они: обездвиженные, раскрасневшиеся, возбуждённые — и всё это прямо в университете. Тилл хуже — намного хуже, — чем та парочка, что трахается в библиотеке. — Ненавижу тебя. — Я знаю, — глупо усмехается Иван, но Тилл не находит в себе сил дразнить его за это. Его голос хриплый, взгляд — обжигающе горячий, когда он добавляет: — Иди сюда. Давай отвезём тебя домой. Иван провожает его до квартиры, и они расстаются без лишних слов и суеты. В основном потому, что Тилл очень смущён, изо всех сил изображает невозмутимость и спокойствие, а Иван, похоже, решил быть хорошим сегодня: оставляет его в задумчивости, сказав лишь довольное «Скоро увидимся» — и больше ничего. Они не увидятся скоро — только в январе, после зимних каникул — и это странным образом успокаивает. По крайней мере, у Тилла будет время подумать.