5. первые шаги

За пару дней до Рождества Тилл собирает вещи и уезжает домой — вместе с Суа и Мизи. Теперь, когда Иван перестал притворяться, когда между ними появилась новая, пугающая своей ясностью близость, Тилл чувствует, будто поиски правды, с которых всё началось, обернулись против него — особенно после того, как он выпустил наружу весь свой сдерживаемый гнев... и... ну, поцеловал его. Он колеблется. Как настоящий мастер забегать вперёд, Тилл придумывает в голове целые сценарии из того, чего до конца не понимает. Что он скажет Ивану, когда они снова увидятся? Кто они теперь — после того, как буря прошлого наконец улеглась, и где-то на горизонте уже сгущаются новые тучи? Хочет ли Иван того же, чего хочет Тилл? Он с трудом сглатывает, стараясь не задерживать взгляд, чтобы Ио не заметила странного выражения на его лице с противоположной стороны стола. Но материнская любовь, как она часто говорит, — безгранична. Как и интуиция. — Что-то тебя тревожит, Тилл? Это снова одна из тех вещей, которые он не может ей объяснить, не чувствуя себя самозванцем в роли сына. Но и врать бессмысленно, поэтому он говорит то, что может: — Я встретил кое-кого. Мамины глаза тут же вспыхивают. — Девушку или парня? Смущение тяжело накрывает лицо — щёки, уши. Он никогда ничего не скрывал от матери, она первая узнала о его ориентации. — Парня. — И, возможно, ты скоро представишь его мне? Он подскакивает. — Нет! То есть... это не тот самый, он... друг. Просто друг, — он настаивает, будто это не звучит как самая наглая ложь на свете — даже для него самого. Тилл снова садится и начинает ковырять еду. — Друг — это тоже хорошо, милый, — с улыбкой дразнит его мама, но не выводит на чистую воду. По крайней мере, она лучше, чем парень, о котором идёт речь. — Но он ведь особенный, да? Тилл опускает голову. Думает о тяжёлом взгляде Ивана — о том, как он скользит по коже и заставляет его потеть. О том, как в какой-то момент с начала всей этой истории это перестало ощущаться как давление — как будто Иван хочет заставить его сдаться, — и стало больше похоже на то, что сам Тилл хочет ему уступить. И это по-прежнему его злит, как будто собственный мозг его предал. Как будто Тилл уже давно внутри себя принял, что какие бы объяснения Иван ни придумал, он всё равно решит закрыть глаза на всё: на поцелуй, на ту сцену, на то, что Иван, чёрт возьми, умер — потому что сам так решил, взяв всё на себя. Это непростительно, — и всё же вот они. Он вспоминает один из недавних снов. Они с Иваном — молодые, всего год после выпуска из Анакта, их пригласили спеть собственную версию «Мой клематис». Как Ивана уговорили читать эту чепуху про сердце и бога, потому что Тилл ни за что бы не согласился. Как его глаза стали бездонными, яркими, когда он искренне прошептал «мой бог, моя вселенная»… всё это время глядя на Тилла. Под терпеливым маминым взглядом он задумывается о возможности — теперь уже осязаемой, — что Иван вовсе не высмеивал песню Суа и Мизи, что тогда в его голосе действительно звучала искренность. И, может быть, уже тогда, в тот момент, Иван представлял их на другой, куда более опасной сцене. И пытался — по-своему, как умел — сказать Тиллу нечто важное. Что-то, чего тот так и не понял. Он вспоминает горе после смерти Ивана — как эта скорбь ослепила его, не позволив заметить собственное падение. Вспоминает хаос в сердце, который не утихает с тех пор, как они снова встретились. Тилл смотрит на мать, немного запинается, прежде чем признаться: — Да. — Хорошо. Пригласи его домой поскорее, ладно? Я хочу с ним познакомиться.

***

Конечно, он не пригласит. Одно дело — принять, что в каком-то искажённом, абсурдном смысле он... подхватил какие-то смутные чувства к Ивану. Будто заразился гриппом — что, разумеется, делает это виной самого Ивана. И совсем другое — сделать это очевидным в какой-либо форме. Хотя, похоже, Иван чувствует его слабину и это новое осознание даже на расстоянии — потому что в телефоне продолжают скапливаться сообщения, и попытки избегать Ивана с треском проваливаются и оборачиваются полноценными разговорами. До такой степени, что Тилл уже не всегда сбрасывает звонки. Более того — он чувствует почти навязчивое желание поступить наоборот, ведь дни порознь всё сильнее давят на грудь... но он упрямо отказывается это признавать. — Значит, ты всё-таки злишься, что я не сказал тебе, что всё помню. — Да, придурок. — На сколько — по шкале от одного до десяти? — Это не поддаётся измерению. — Расскажешь всё за кофе, когда вернёшься. — Тебя что, возбуждает, когда я говорю, что ты мне не нравишься? — даже сам Тилл замирает, услышав, как эти слова срываются с губ. Логического объяснения нет, но он будто балансирует на зыбкой поверхности чего-то опасного, что стоило бы оставить в покое. — Думаю, твои ушки пока не готовы услышать, что меня возбуждает, Тилл. Ситуация вынуждает его сохранять внешнее спокойствие под грохот собственного сердца. — Наверняка что-то мерзкое. Тилл почти видит, как тот пожимает плечами по ту сторону провода. — Может быть. Но ты ведь явно девственник, некоторые вещи могут тебя напугать. Он сбрасывает звонок, даже не утруждая себя прощанием, раскрасневшийся и раздражённый — потому что Иван, чёрт возьми, прав, но уступать Тилл не собирается. Вспоминает хихикающих девчонок и парней на кампусе, визжащих от восторга из-за его божественных умений, и раздражённо печатает в их чате: Никто не бесит меня так, как ты. Иван звучит до омерзения довольным, когда присылает голосовое: — Засчитаю это как попытку оставить о себе неизгладимое впечатление. Рождество проходит как всегда: помощь маме дома и в цветочной лавке, визиты к родственникам, выпечка сладостей — всё, как и каждый год. И хотя он уже четыре месяца как уехал из дома, радость быть рядом с матерью быстро возвращает ощущение уюта — всё снова идёт привычным чередом, а xолод растворяется в домашнем тепле. К несчастью, в этом уюте зияет раздражающая дыра — в форме одной до ужаса наглой рожи. Тилл пытается вытянуть это отсутствие наружу через струны гитары, с зажатым в зубах карандашом, перебирая в голове всё, что творится внутри, — но получается как-то пусто и глупо. Скомканные листы бумаги разлетелись по полу, как немое свидетельство творческого ступора. По ночам он мечется от одного бреда к другому, прежде чем заснуть. Он с нетерпением ждёт новогодней ночи — когда к нему на пару дней приедут Мизи и Суа, и у него наконец появится куча отвлекающих факторов. Некогда будет думать о чём-то ещё. А что это вообще было — про то, что Тилл девственник? Он правда так думает — что Тилл неопытен, краснеет от любого разговора о сексе? Хотя... у Тилла и правда нет способа убедительно скрыть, насколько неловко он себя чувствует во время таких обсуждений, как бы он ни старался изображать обратное. Его немногочисленный опыт с чужими телами — редкий и разрозненный — давно в прошлом, так что Иван, конечно же, не упустит случая снова его поддеть. А может, даже вызовется показать что-нибудь из того, что он умеет, чёртов извращенец. Тилл краснеет и натягивает одеяло на голову. И, конечно, представляет, как бы это было — если бы Иван стал его учителем в искусстве плотских удовольствий. Наверняка он довёл бы Тилла до исступления — и вовсе не в хорошем смысле. Раздражал бы, сводил с ума ещё до того, как между ними случилось бы хоть что-то — даже неловкое, робкое прикосновение. Раздражающе. Унизительно. Иван ни за что не упустил бы шанс выставить его неуверенность напоказ — как уже делал это раньше, во время телефонных разговоров, вызывая в Тилле ту бессильную ярость, от которой так и чешутся кулаки. Но Иван силён, у него хватит мышц, чтобы без труда перехватить эту попытку — прижать Тилла к кровати, склонившись над ним с ухмылкой, открыто наслаждаясь его слабостью. Его взгляд был бы тёмным, как древесный уголь, непроницаемым, манящим. Тилл бы запомнил этот взгляд, чтобы потом срисовать по памяти. По телу раскатывается жаркая волна; сердце колотится где-то в горле. Он перекатывается на спину и засовывает руку в боксеры. Ему стыдно разыгрывать в голове такую сцену в столь интимной обстановке — даже несмотря на то, что здесь только он, кровать и четыре стены. Тилл чувствует себя под наблюдением, осуждённым, но не настолько, чтобы это заглушило острое, пульсирующее возбуждение, разлившееся по венам и подстёгиваемое бешеным биением сердца. Удовольствие для него всегда было чем-то случайным, неловким, мимолётным — и теперь, обхватив себя рукой, он не может вытеснить из головы обволакивающий, цепкий голос Ивана. Даже в воображении тот умудряется дразниться — его полуприкрытые глаза сверкают невозможным красным блеском. Тилл двигает рукой, зарыв пятки в матрас и закусив губу — с болезненной, пронзительной вспышкой воспоминания о том, что Иван делал с ним в музыкальном классе. Его охватывает чувство запретности, когда в ушах вдруг раздаётся призрачный смех Ивана и тихое «Помедленнее. Ты не можешь делать это всухую. Давай, я сам помогу» — реплика из его банальной фантазии, на которую Тилл бы слабо, на автомате, отреагировал протестом — но всё равно в итоге поддался бы. Мысль о руках Ивана на его теле кажется ему абсурдной — пока вдруг не перестаёт такой быть. Большой палец обводит головку, и это уже не его рука, — чужая ладонь гладит его пульсирующую длинну. Его пальцы жаждут дотянуться до другой части тела, ниже, глубже, как он делал в те редкие случаи, когда под влиянием настроения ему хотелось исследовать себя, — но сейчас Тиллу лень возиться со смазкой, он и так уже близко к финалу. Вместо этого Тилл мысленно возвращается к последнему дню фестиваля: руки Ивана, обнимающие его; давление ладони на спине; пальцы, вплетённые в его волосы; губы, пожирающие его собственные; голос — насмешливый, хриплый — шепчет в ухо. Имя Ивана повисает на языке. Он целует подушку вместо него, прячет в ткани сдавленный стон. Его бёдра дёргаются в рваном ритме, пока призрачный Иван в голове прикусывает его челюсть, облизывает проколы в ушах, впивается зубами в скулы, жадно втягивает губами слёзы удовольствия, которые Тилл ощущает на границе век. Желание нарастает, вспыхивает, разгорается внутри, его член влажный, пульсирующий — и становится всё труднее вспоминать, зачем нужно молчать, пока в этом вообще остаётся смысл. Грудь выгибается, жар вспыхивает в паху, и на мгновение удовольствие затмевает всё, пока не захлёстывает полностью. Проходит какое-то время, прежде чем всё утихает — прежде чем сердце сбавляет темп, и мир вокруг снова начинает существовать. За окном по-прежнему ночь, Тилл всё так же один — и всё же будто произошло что-то грандиозное, что-то необратимое. Теперь он не знает, как сможет смотреть Ивану в глаза — с его пугающей проницательностью и этим вечно всезнающим видом. Тот прочтёт всё по лицу, без слов. К счастью, до начала семестра они не увидятся, и у Тилла ещё есть время натренировать свою невозмутимость перед зеркалом.

***

Во второй половине дня накануне Нового года, пока Мизи и Суа помогают Ио на кухне, Тилл открывает дверь — и видит Ивана. Сердце тут же ухает, он захлопывает дверь перед его носом, а на весь дом разносится его крик: — Какого чёрта?! — Какой грубый, — обиженно тянет в ответ Иван, когда Тилл снова распахивает дверь. На нём рюкзак, на чёрных волосах — зимняя шапка. — Кто тебя звал? — Я! — доносится из дома весёлый голос Мизи, сопровождаемый смехом. Но вместо неё в прихожей появляется мама — Ио — с любопытным, сияющим взглядом, устремлённым на нежданного гостя. Иван не теряет времени даром — у него белозубая улыбка, сверкающие глаза, и он произносит вежливое: — Добрый день, мадам. Я — Иван. Такой весь чистенький, красивенький и всё такое — и Тилл едва сдерживается, чтобы не врезать ему по лицу и не отправить обратно, откуда он приполз. Во взгляде Ио вспыхивает лёгкое удивление, когда она оборачивается к сыну — изучающее, цепкое. Но Тилл отводит глаза, захлёбываясь смущением, и она просто обнимает Ивана, принимая его в дом. Позже, намного позже, его мама скажет, что Тилл с детства бормотал это имя во сне — в самых тихих и мучительных кошмарах. А он расскажет ей обрывки истории, у которой ещё нет финала. Но пока — он молча пытается усмирить бешеное сердце и заставить себя держать рот на замке, пока все рассаживаются. — Надеюсь, вы не против, тётя, — с улыбкой говорит Мизи, выходя в прихожую поприветствовать Ивана и хлопая ресницами перед Ио. — Вовсе нет. Чем больше гостей — тем веселее! — улыбается Ио. От неё никто и не ожидал другого ответа. Это почти традиция — встречать Новый год у Тилла, потому что он не любит оставлять маму одну, даже когда та говорит, что вполне может навестить родственников. А Тиллу всегда было тепло от того, как девушки наслаждаются обществом его матери — так же, как она сама расцветает рядом с ними. Он бросает взгляд на Ивана — в животе всё сжимается в тугое, напряжённое чувство, похожее на предвкушение. Тот уже устроился в гостиной, положив свои вещи на диван, и теперь оживлённо отвечает на вопросы Ио. А Тилл мечется рядом — то к одному, то к другой, будто боится, что кто-то вот-вот ляпнет что-нибудь лишнее. Но Иван натянул на себя обаятельную, радостную маску, а маму Тилла не полюбить просто невозможно. Всё идёт... настолько гладко, насколько вообще возможно. На мгновение Тилл ловит его взгляд — и чувствует: Иван видит в нём то, что он сам не умеет скрывать. Но страх рассыпается вдребезги, когда тот обнимает его — прижимается, упирается подбородком в костлявое плечо и тихо шепчет: — Рад видеть тебя вне университета, Тилл. — Даже на каникулах не даёшь мне отдохнуть от твоей физиономии? — Нет. А вдруг ты забудешь меня? Да и вообще, я бы не вынес все эти километры между нами... А вот несколько метров — уже терпимо, — нарочно тянет он, склоняясь ближе. — Верни лучше обратно эти километры, — бурчит Тилл, но в голове — сумбур, а затылок вспыхивает, как красный сигнал светофора, предвестие беды. Неужели теперь так будет каждый раз, когда Иван рядом? Разговор об университете завязывается легко — Мизи с энтузиазмом рассказывает о своём новом проекте для показа мод, а Ио внимательно слушает, радуясь возможности узнать побольше о жизни этих ребят, которых она так любит. Тилл берёт тарталетку с тунцом из рук Ивана, сидящего рядом на диване. В доме тепло и уютно, и это помогает немного успокоить нервы во время разговора, — особенно, когда рядом люди, которые ему по-настоящему дороги. — Я слышала, те ребята до сих пор в кампусе, — говорит Суа. Иван кивает, виновато глядя на неё. — Мне не удалось добиться их отчисления. Комиссия решила, что у нас недостаточно доказательств. — Зато теперь они тебя поливают грязью. Тилл резко выпрямляется, напрягаясь. Иван лишь пожимает плечами. — Пока они не заходят дальше слов и не мешают другим студентам — пусть говорят. — Говоришь как настоящий член студсовета. — Иван, ты в студсовете? — удивлённо спрашивает Ио. — Да, Ио. Я — вице-президент. Какого чёрта? Они уже зовут друг друга по имени? Когда это вообще произошло — и как Тилл умудрился это пропустить? — Это большое достижение для такого возраста. Тилл ощущает на себе взгляд Суа — спокойный, но пристальный — и изо всех сил старается его игнорировать. Вечером, подобравшись к нему поближе, она бормочет: — Ты выглядишь как встревоженный бойфренд. Успокойся. Он смущается — ведь если даже она заметила, то не может быть, чтобы его мать это упустила. Они готовятся к отсчёту под включённый телевизор, а когда часы бьют полночь, бокалы наполняются игристым вином. Мизи и Суа целуются, Ио чмокает Тилла, а Иван смеётся над его смущённым лицом, глядя на него так, будто гладит взглядом — и Тиллу от этого становится жарко под кожей. Он улыбается без стеснения, потому что всё кажется почти идеальным. И ему хочется, чтобы каждый Новый год был таким же. А потом его мама говорит: — Иван, ты можешь спать с Тиллом. — Спасибо, Ио. Тилл напрочь забыл об этом. Паника накатывает мгновенно. Он судорожно перебирает в уме возможные варианты, которых просто не существует — в доме всего две спальни, Мизи с Суа всегда спят на раскладном диване, а Иван, понятное дело, не может лечь с его матерью. Память о случившемся несколько дней назад обжигает изнутри — на вкус это похоже на грех, вину и что-то ещё, смутно напоминающее стыд, но такой формы, что оно даже слегка притягивает: манит пережить это снова, на этот раз рядом с телом Ивана. Тилл душит в себе это безымянное чувство. Он ждал от Ивана насмешки, но тот, напротив, выглядит спокойно — просто стоит посреди гостиной и ждёт, пока Тилл покажет, куда идти. С комом в горле Тилл желает девушкам спокойной ночи и ведёт Ивана в свою комнату. Там тихо. Иван осматривается, разглядывает разные предметы, фотографии, книги и одежду — всё, что рассказывает о повседневной жизни Тилла и его склонности к бардаку. Если бы Тилл знал, что придёт Иван, то, может, хотя бы немного убрался бы. Не ради хорошего впечатления, а просто чтобы этот несносный идиот не нашёл, к чему придраться. — Если заплатишь, могу поработать твоей личной горничной и прибраться в спальне. — Прости, я на мели. — Тогда расплатись чем-нибудь другим. Могу я предложить твоё тело? Тилл швыряет в него лишнюю подушку, Иван давится смехом сквозь неё. Он как раз роется в шкафу в поисках свежего постельного белья, уже готовясь припугнуть Ивана, если тот с ним не поможет, когда резко оборачивается и отшатывается. — Предупреждать надо! — Я просто переодеваюсь в пижаму..? А там — кожа и мышцы, рельефный пресс, линии и впадины, и соблазнительная игра светотени, скользящей по телу Ивана в мягком полумраке. Тилл не может отвести взгляд — хотя бы чтобы не дать Ивану насладиться его смущением, — но пальцы всё равно сжимают охапку одеял, и тёмные глаза напротив точно выхватывают это движение, прежде чем вновь подняться вверх. — У меня то же, что и у тебя, — бросает Иван небрежно. Тилл резко отворачивается, когда вниз летят штаны. Чтобы отвлечься, он подходит к кровати и дёргает за одеяло. — Подожди. А зачем ты меняешь простыни? Тилл странно смотрит на него. — Ты же не будешь спать на моих использованных. — Они выглядят чистыми, — его интонация до отвращения невинная, от чего только противнее. — Если ты их поменяешь, они уже не будут пахнуть тобой. — Ты такой мерзкий, ты в курсе? — Только когда дело касается тебя. — Пожалуйста, притворись, будто ты меня не знаешь. Трудно поверить, что такие разговоры стали для него чем-то обыденным. Ответ срывается мгновенно — выходки Ивана будто впаяны в него с давних времён и вновь оживают во всей красе, но стоит остановиться и задуматься, как становится ясно, насколько глубоко он уже увяз. В конце концов, Тилл оставляет те же простыни на кровати. Матрас мягко прогибается под весом Ивана, и в груди Тилла тут же гнездится пустота, отзывающаяся гулом по рёбрам. Они ложатся в тишине — и это сразу кажется странным. Он лежит, уставившись в потолок: повернуться к нему лицом — слишком неловко, повернуться спиной — слишком интимно. Почему Иван молчит? Тиллу невыносима эта тишина, от которой мурашки бегут по коже. — Только без глупостей, — предупреждает он, не до конца понимая, кого — Ивана или себя. С его матерью и друзьями в одном коридоре, с Иваном на его кровати — ни о какой эрекции и речи быть не может, но это полезное напоминание. Сказав это вслух, он немного проясняет голову — А что считается глупостью? — Даже дышать в мою сторону нельзя. Похоже, стоило всё-таки промолчать. Уже через пару секунд руки обнимают его за талию. Тилл пинает его под одеялом. — Какого хрена? Я тебе что только что сказал?! — Я не дышу. Тилл поворачивается и сверлит взглядом широкую грудь у себя за спиной, потом проверяет — подносит палец к его ноздрям. Но каким бы выдающимся не был Иван, даже он не умеет жить без воздуха. Тилл терпеливо отсчитывает почти минуту пока тот, наконец, не сдаётся: он резко вдыхает, и его грудная клетка расширяется, прижимаясь к Тиллу. Он снова пинает Ивана, и тот с мрачным видом откатывается обратно на свою половину. Ни в коем случае нельзя подпустить его ближе — иначе он точно услышит, как неровно бьётся сердце Тилла. Сон долго не идёт, а когда всё же приходит — он беспокойный, безжалостный. Даже присутствие Ивана не отпугивает кошмары. Тилл просыпается — резко, с прерывистым вдохом. Мокрые ресницы. Зрачки мечутся. Рядом с ним кто-то лежит, и Тилл не может дышать — потому что это похоже на труп Ивана. Он лежит на боку, одна рука протянута к нему, глаза закрыты, — неподвижный, неживой. Сердце колотится, тело цепенеет от паники, — борется с разумом, который подсказывает, что Иван просто спит, что сейчас канун Нового года, и они оба далеко, слишком далеко от всего, что могло бы по-настоящему угрожать их жизням. С ним всё в порядке. С ними обоими. Но Тилл всё равно не может пошевелиться — будто парализован, закован в лёд, тело не слушается, и остаётся лишь в отчаянии смотреть на Ивана. Медленное, убаюкивающее дыхание — вдох, выдох — и едва заметное дрожание закрытых чёрных ресниц вливают в него тепло, возвращая что-то вроде спокойствия. Но сердце стянуто тугим узлом, а пустота просто душит. Каждый медленный сантиметр, который он преодолевает, приближаясь к Ивану, пропитан лицемерием. Оно разгорается, становится почти невыносимым, когда Тилл пристраивается у него под подбородком. Его нос улавливает лишь мускус и едва заметный шлейф одеколона, и он позволяет себе утонуть в этом — мышцы сдаются, голова клонится набок, почти опустившись на широкую грудь Ивана. Тилл едва не подпрыгивает, когда рука легко ложится ему на спину — и тянет поближе к себе, сильнее, чем раньше, не оставляя ни шанса вырваться. Сон — его слабое оправдание для того, чтобы не двигаться. Он эгоистично позволяет себе прижаться к этому утешительному присутствию, за которое держится изо всех сил. Иван остаётся спокойным, мягким, снисходительным к его неуверенным, осторожным движениям — и при этом даже не напрягается. Наконец, лоб Тилла касается его груди — и там, под рубашкой, сквозь плоть и кости, он чувствует бешено колотящийся пульс. Тилл срывается на дрожащий вдох. Он замирает, словно запирает своё волнение в клетку, и просто ждёт, слишком смущённый, чтобы осмелиться на что-либо, кроме бормотания. — Что? — голос Ивана низкий, невнятный в полусонном состоянии. Тилл прижимается лицом к его пижаме. — Тебе обязательно было меня целовать? — выдыхает он с жалобной ноткой. Иван что-то бормочет, склоняясь ближе и наваливаясь на Тилла, прижимая его к кровати. — Это... просто случилось. Я знал, что второго шанса не будет. Он ненадолго замолкает. Его ладонь находит голову Тилла и мягко перебирает его волосы. В этом есть что-то успокаивающее — и всё же Тилла пробирает дрожь, вызванная чувством, которому он до сих пор не может дать названия. Спустя долгую паузу Иван негромко добавляет: — Думал, тебе будет всё равно, если я уйду раньше тебя по собственной воле. А когда... когда я переродился, то готов был принять, что ты имеешь на это право. — Конечно, мне было бы не всё равно! — вскидывается Тилл. — Мы же выросли вместе! Это поэтому ты сделал вид, будто ничего не помнишь? — Я это заслужил, Тилл. Моя привязанность проявляется не так, как тебе подходит. — Это мне решать, а не тебе, — голос Тилла полон тоски. Тилл почти физически ощущает хриплое желание, которое обнажает Иван, – голое и неприкрытое, специально, чтобы его нельзя было не заметить. Прятал ли он его когда-нибудь по-настоящему? Или просто Тилл острее чувствует, яснее видит — теперь, когда его глаза широко открыты? Он сам не знает. Он запинается, выдавая: — Я... Я ведь ничего не знал. Ты никогда ничего не говорил. Откуда тебе знать, каким был бы мой ответ? Иван отстраняется — потому что Тилл бы не смог. В комнате полумрак, всё освещено только лунным светом, проникающим через окно. Тиллу жарко до боли — вдох обжигает, воздух прорывается сквозь зубы, под нёбом, по трахее. На его коже — пальцы, они касаются скулы, мягкой ямки под ухом, нижней губы. Тилл вздрагивает, сглатывает, всем телом чувствует прикосновения Ивана — будто тот научил его откликаться на них, — и сам тянется ближе. Края кошмара расползаются. Тилл мечтает, чтобы каждую ночь их можно было разогнать так же просто. — Тебе нужно было убежать без меня. Ты должен был... — Я думал об этом. — Признание — горькое, но честное, и потому вину Тилла сменяет облегчение. — Но я обнаружил, что следую за тобой, прежде чем успел принять осознанное решение. Всплывает обрывок памяти — ошеломление, когда он увидел Ивана в очереди на завтрак на следующий день после их побега, и ледяной страх от того, что Иван вернулся. Стыд — глубокий, пронизывающий до кончиков пальцев; с тех пор Тилл больше не способен был смотреть в чёрные глаза с прежней искренностью. — Ты принимаешь ужасные решения. — Если бы это было так, меня бы здесь не было, — усмехается Иван... вот уж самодовольный гад. Но его глаза — тёмные, бездонные — словно стирают всё, что было, оставляя только это мгновение. Голова Тилла запрокинута, он весь открыт, до последнего. Пытается найти слова, но пальцы Ивана под его подбородком мешают сосредоточиться. — Мне стоит спросить разрешения? Тилл облизывает губы — и видит, как глаза Ивана внимательно следят за этим движением. — Тебя ведь это не волнует. Просто... сделай что-нибудь. Тяжёлый выдох едва касается губ — и только потом следует поцелуй. На этот раз Тилл не рвётся вперёд, он ждёт — натянутый как струна, жаждущий. Иван впивается в него, с силой прижимая их рты друг к другу, замирает на миг, дышит ему в лицо. Его выступающий клык цепляется за губу Тилла, заглушая вырвавшийся из него резкий вдох. А потом — размыкает губы и захватывает его, грубо, без пощады, желая утопить в этом безмолвном поцелуе все вопросы, что уже звучали, и те, что так и не были сказаны. Иван атакует его основательно, искусно, даже без слов — сразу берёт верх, опрокидывает Тилла на спину, заползает на дрожащего, податливого парня. Он слизывает стон с его губ и тут же, почти ласково, напевая как колыбельную, шепчет: — Все спят, Тилл. Потише. Руки Тилла взлетают к лицу — он прикрывает рот, сгорая от стыда. Иван смеётся, сжимает его запястья, чувствует пульс под пальцами и снова наклоняется, чтобы заглушить свою жажду на его челюсти — тычется носом в подбородок, дует на влажную кожу, прежде чем вернуться к мягким, уже приоткрытым для него губам. Всё это — жарко, грязно, пронзительно. Будто просачивается в каждую пору его трясущегося тела. Громкий звук сосания — едва ли не единственный в застывшей тишине комнаты. Тилл тает, охваченный смятением и возбуждением, хаотично шарит руками — сначала ищет подушку, потом одеяло, потом — твёрдый изгиб плеча Ивана. Иван напрягается, глухо стонет и вжимается зубами в его скулу, одна рука скользит под рубашку. Тилл шипит, тянется к его рту, и ловит в ответ рваный смешок. Он вспоминает, как совсем недавно дрочил, думая об этом, прямо на этой же кровати — и его должно бы встревожить, насколько точно фантазия совпала с реальностью. — С-собака, — выдыхает он. — Тилл, — шепчет Иван, голос хриплый, дрожит на связках, и этот звук срывается прямо в пах. — Я хочу пить твою слюну изо рта и сосать твой язык. Тилл выдыхает: — Ты не можешь... Голова идёт кругом. Похоже, у него остались последние пару нейронов, если эти причудливые выходки сейчас его заводят. Иван царапает ему живот, ведёт пальцами вверх, играючи отсчитывая рёбра одно за другим, а Тилл бьётся под ним, задыхаясь, уткнувшись лицом в предплечье. Затем — укус в потную шею. Иван довольно мычит, ощущая яркий вкус, возвращается к губам и делится им. — Дай мне вдохнуть, — просит Тилл, и в голосе — отчаянная срочность. Иван отступает буквально на сантиметр. Всё ещё рядом. Всё ещё смотрит. Поглощает его измождённый вид и пелену в глазах, которую Тилл не может толком скрыть. Он обнажён перед его взглядом, лежит, словно подопытная мышь, которую можно тыкать и изучать, — беззащитен перед любым выбором, который может сделать другой. Иван замирает на мгновение — милосердно, но и жестоко. Он нежно прижимается к Тиллу, нос к носу, тяжело дыша, не отпуская его. Сердце Тилла глупо подпрыгивает, словно на канате, а потом начинает таять. На губах Ивана рождаются какие-то слова, но он их не слышит — сосредоточенно хмурится, вглядываясь в движение его губ, щурится в темноте комнаты. — Что? Иван довольно усмехается. — Думаю, ты не захочешь увлекаться здесь. Тилл с трудом кивает. — Точно. Хотя сам не понимает, почему это вдруг стало важно. — Но ты краснеешь. — В темноте Иван прямо-таки светится от восторга, полный озорства. — Ну да, поздравляю, идиот. — И у тебя встал, Тилл. — А у т-тебя будто нет, — огрызается тот, стараясь не паниковать, хотя отчётливо ощущает его член у своего бедра. — Это биологическая реакция на сексуальную стимуляцию. — Мы не... — Тилл запинается. — Это не... — он хочет сказать «не сексуальная стимуляция», но горло сжимается и слова не выходят. Иван фыркает — перспектива полноценного смеха заглушается часами, показывающим три часа ночи. Он хватает его за руки, покрывает запястья горячими поцелуями. — Я хочу кое-что с этим сделать, если ты сможешь вести себя тихо. Это не совсем вопрос, но он явно подталкивает Тилла к открытому согласию, заманивает его в ловушку, чтобы тот дал чёткий ответ. Сузив глаза с вялым подозрением, полными туманной неясности, Тилл кивает. Пальцы проникают в промежуток между поясом пижамы и кожей, и из Тилла вырывается судорожный вдох, когда резинка громко щёлкает по бедру. Иван чуть приподнимается, стягивает вниз и пижаму, и бельё — напряжённый член выскакивает наружу. Тилл втягивает воздух сквозь зубы, чувствует, как прохлада щекочет кожу. Бёдра судорожно обнимают Ивана, тщетно пытаясь ускользнуть от его сосредоточенного взгляда. Иван отодвигается вниз, выдыхает на изгиб таза, поглаживает плоть, бормочет слова, похожие на молитвы, — и всё это отдаётся в дрожащем теле Тилла. Он слышит каждое слово, краснеет от этих звуков, и когда Иван кладёт на него следующий выдох, скользя губами по внутренней стороне бедра, Тилл вонзает ногти в матрас и прикусывает тыльную сторону другой ладони. Он никогда — никогда — не чувствовал наслаждения такого толка, такого накала: из горла вырывается сдавленный стон, прежде чем рука успевает прижать его обратно. Рот Ивана на нём, вокруг него, губы плотно охватывают член, щёки втянуты — и он всасывает его с нарочитым звуком, чтобы Тилл слышал. Потом отпускает, смеётся на влажной плоти — поддразнивая, как чёртов ублюдок, прекрасно зная, что делает. Тилл не может сдержать всхлип, когда Иван снова обхватывает его губами и, на этот раз медленно, опускается, заставляя прочувствовать всё до последнего миллиметра. Руки сами тянутся к нему, вплетаются в волосы, и только потом Тилл осознаёт, как он их держит — и как его бёдра, дёргаясь, начинают раскачиваться, когда Иван вновь сжимает губами головку и стонет. — Хороший мальчик, — бормочет Иван, голос у него хриплый, будто горло срывается от грубости. Но вид — настолько непристойный, настолько нелепый: Иван зажат между его бёдер, торчит из-под одеяла, — что Тилл зажмуривается. Всё тело наливается тяжестью, пульсирует, дрожит, и под кожей будто проходят волны, искры, землетрясения. Давление нарастает нестерпимо. Пальцы ласкают его яйца, скользят у основания члена. Тилл в забытьи — он чувствует, как голос тонет в скользкой ладони — не его собственной, — он не знает, как долго она там, потому что весь его мир сузился до рта, что засасывает его, мягких волос и вплетённых в них судорожно сжимающихся пальцев. Он хочет окликнуть Ивана — зубы впиваются в руку в попытке предупредить, — но тот заглатывает его до самого конца, и Тилла словно прорывает: он не может предупредить даже себя самого, ноги дёргаются, и он кончает, кончает, кончает, запрокинув голову, захлёбываясь в румянце — его слюна размазана по руке Ивана. Тилл чувствует, как тот заглатывает его уже обмякший член, замирает там на несколько вдохов, — и выглядит так, будто наслаждается. У Тилла нет сил даже притянуть его к себе — он слабо шарит уставшими пальцами, вздрагивает, когда Иван наконец отпускает его, застёгивает одежду и поднимается, облизывая губы. — Как... э-э... вкус, — это всё, что может выдать его бессвязный мозг, но Иван, кажется, понимает. — Как изысканный деликатес. — Мерзость... Они лежат, не двигаясь, лицом друг к другу, и тишина тянется, пока, наконец, Иван не выпрямляется и не гладит его по щеке, по изгибу шеи. Их взгляды встречаются, и в этих влажных глазах Тилл ищет... должен же он что-то предложить, да? Иван выглядит спокойным и собранным — совсем не таким растрёпанным, с каким ощущением себя борется Тилл. Но разве... разве у таких вещей нет своего этикета? Он сглатывает, находит опору в подушке под головой. — Мне стоит... ответить тем же? Иван улыбается — Тилл мгновенно напрягается и отшатывается, готовый развернуться и проигнорировать его. Но губы опускаются на него и удерживают, прежде чем он успевает заставить своё неуправляемое тело двинуться. Иван берёт его за руку, прижимает большой палец к центру ладони, заставляя её раскрыться, а затем ведёт вниз — под одеяло, к себе в трусы. Что-то липкое, ещё тёплое, покрывает пальцы Тилла. — Ты уже это сделал. Просто был слишком занят, чтобы заметить. Тилл смотрит на свою руку — лишь бы не встречаться с глазами, изучающими каждый его вздох, каждое движение. — Оближи пальцы. — Что? Нет! — шепчет он в панике, почти выкрикивая. — Разве тебе не было интересно, какая она на вкус? — Иван произносит это так, будто уже знает: Тилл не сможет это сделать. Но Тилл и так слишком часто проигрывает в том, в чём Иван явно более опытен. Он не может позволить себе проиграть снова. Так что он поднимает голову, убеждается, что чёрные глаза следят за каждым его движением, и проводит языком по сперме Ивана. Он слегка отшатывается, веки дёргаются от горечи, но облизывает пальцы дочиста. Какой там «деликатес» — всё, что говорил Иван, оказалось сплошным обманом. Как и всё, что с ним связано. Иван смотрит, заворожённый. И, как подозревает Тилл, впервые не в силах подобрать слов. Где-то в животе у Тилла растекается удовлетворение, почти переходящее в нервный смешок, когда Иван шепчет пылким, безумным голосом: — Иди сюда. Он притягивает Тилла — тот поддаётся, устраивается, прижимаясь к изгибу его тела, находит убежище в тёплой груди, в ложбинке у ключицы. Они целуются, прижимаются щеками, тонут в этой близости, пока часы тикают, а время становится лишь тихим потоком, утекающим в ночь где-то вдали. Тиллу так спокойно, так тепло и хорошо, что веки начинают опускаться, и Иван облизывает их, затем дует на кожу. — Спи, — мягко приказывает он в какой-то неуловимый момент. — Можем поцеловаться ещё немного, — бормочет Тилл, почти бессвязно, уже наполовину во сне. — Завтра, — шепчет Иван ему в губы. Мысли разбегаются под тяжестью надвигающегося сна. Сознание пытается зацепиться, задержаться ещё на чуть-чуть, протестует, но Иван гораздо удобнее, чем его кровать — он дарит Тиллу необходимое тепло, чувство защищённости и выход из этого разговора, на который не осталось сил. Тело сдаётся, слишком уставшее, чтобы бороться. Последняя сознательная мысль — это биение сердца Ивана и надежда на отдых без сновидений.

***

Тилл открывает глаза — растерянный, всего на пару секунд, прежде чем нащупывает ориентир в виде широкой груди под своей щекой. В голове — фейерверки, но они даже не приносят ему привычной утренней прострации: он помнит. Прошлая ночь всплывает с кристальной ясностью, и даже следы пробуждения на верхней части тела Ивана, всё ещё обнявшего его, не могли быть очевиднее. Они снова целовались. Иван сделал ему минет прямо в постели, и Тилл, по сути, сам его об этом умолял. Теперь Иван вряд ли позволит замолчать случившееся, не даст Тиллу сделать вид, будто ничего не произошло. Хотя, впрочем, Тилл и сам не хочет забывать — но мысль о том, что теперь придётся смотреть Ивану в глаза после того, как он в минуту шаткой решимости набросился на него, наполняет его стыдом. Неужели Иван превратил его в типичного, вечно озабоченного студента? Он смотрит в сторону двери, но тут же ощущает руки, сомкнувшиеся вокруг него, как напоминание: путь к бегству перекрыт. Что делать? Им всё равно придётся поговорить. Наверняка. По-взрослому. Осознанно. Как разумные люди, которые... — Доброе утро. Тилл замирает. Сглатывает. И ещё раз. — Привет, — голос его предательски дрожит. В груди Ивана отзывается тихий смех. — Выспался? — Угу. — Он смотрит на свои руки, зажатые в узком пространстве между собой и Иваном. Пытается немного отодвинуться, стараясь не привлекать внимания. — Эм... нам бы встать. Руки лишь сжимают его крепче, Тилл чувствует, как мышцы Ивана движутся под кожей, прижимаясь к его худым рукам. С такими габаритами Тиллу придётся буквально вырываться. — Иван. Выпусти меня. — Не нужно стесняться. — Почему ты всегда думаешь, что дело в этом? Мне просто надо отлить. — Как всегда, поэтично, — ухмыляется Иван, не ослабляя хватки. — Уверен, твой мочевой пузырь сможет продержаться ещё немного. Тилл теперь точно знает: он задушил в себе все убийственные инстинкты в этой новой жизни, припрятал их, чтобы только пережить чудовищность постоянного присутствия Ивана рядом с собой. Он хочет прижать ладонь к его рту и задавить каждую провокацию ещё в зародыше, но по опыту знает: лучше позволить ему выговориться. Зубы на его запястье возвращают его в реальность; бирюзовые глаза встречаются с чёрными, полными настойчивости. — Хочешь поговорить о прошлой ночи? — Невинно, с любопытством. Ловушка. — Нет, всё нормально, спасибо. Одна бровь взлетает, морщит безупречный лоб. Прежде чем Тилл успевает что-либо сделать, Иван уже подхватывает его и перекидывает через себя. — Иван! Поставь меня на место! Какое-то время они борются, простыни путаются в ногах, пока Тилл не оказывается запертым в кольце из рук, одна нога Ивана забрасываетcя на сопротивляющееся тело, пока он покусывает Тилла за ухо. Стук в дверь. Иван замирает, его рот всё ещё прижат к шее, а Тиллу приходится прочищать горло сквозь грохот собственного сердца и стыдливую утреннюю эрекцию, прежде чем он почти уверенно выдавливает из себя: — Да? — Перестаньте меня травмировать и выходите, — доносится приглушённый голос Суа. Через мгновение слышны удаляющиеся шаги. Она точно подумала, что между ними что-то было, и от этой мысли Тиллу хочется провалиться сквозь землю. Соседство с Суа и Мизи уже и так открыло ему глаза на многие вещи, которые он не должен был видеть. Тилл пользуется замешательством Ивана, приподнимается и вырывается из хватки. — Это всё из-за тебя, придурок. Она мне этого никогда не простит. И Мизи тоже! — Потому что ты не умеешь сдерживать эмоции. Как и вчера, когда... — Молчи. Ничего не говори. Тилл соскакивает с кровати, хватает первую попавшуюся рубашку и штаны — и, покраснев, всё же лезет в ящик за чистым бельём под пристальным взглядом Ивана, — а потом несётся по коридору в ванную под его хохот. Они договариваются прогуляться после обеда. Город не может похвастаться настоящей зимней атмосферой — ни снега, ни настоящего мороза, температура даже в самые холодные дни держится чуть выше нуля, — но рождественская ярмарка работает всю первую неделю января, и это отличное место, чтобы просто пройтись и вдохнуть немного праздничного воздуха. На улице толпа: семьи, парочки, все радуются — но не настолько, чтобы это раздражало Тилла. Его социальная батарейка удивительно не сопротивляется ни прогулке, ни компании — до тех пор, пока их не узнают несколько одноклассников и не останавливают поболтать. К счастью, Мизи берёт разговор на себя, а Тилл и Суа просто кивают. Он сразу замечает, как две девушки в компании бросают на Ивана взгляды с румянцем на щеках. Тилл хмурится. Кажется, Иван вызывает одну и ту же реакцию у всех впечатлительных людей, что встречаются ему на пути, — хотя, насколько Тиллу известно, он редко отвечает флиртом всерьёз. Просто это такая форма вежливости, которую легко спутать с заигрыванием — и часто не случайно. А значит, Иван сам виноват, особенно учитывая, что его ничуть не смущает выходить в люди идеально одетым, сияющим, радостно отвечать на приветствия — вызывая волну очарованных улыбок и хихиканья. «Наверное, он делает это, чтобы получше спрятать своё извращённое нутро», — логично рассуждает Тилл, чувствуя жалость к тем, кого тот дурачит. И всё же это задевает — даже несмотря на то, что Иван не обращает на них внимания и спокойно рассматривает товары на прилавке рядом с Тиллом. Это немного успокаивает, приглушает то, что ворочается внутри, словно что-то с щупальцами медленно скручивается в животе. Но раздражение возвращается, когда одна из девушек шепчет что-то Мизи, а та прежде чем ответить, бросает взгляд на Ивана. Они спрашивают, свободен ли он. Эта мысль ударяет, как вспышка молнии — ясная, пронзительная, и для подозрительного ума Тилла это уже доказательство. Тилл поворачивается к Ивану, тяжело выдыхая — снаружи спокойно, но внутри всё кипит. Что стало с людьми — совсем разучились думать? Влюбляются в первое попавшееся красивое личико и напрочь игнорируют все тревожные звоночки, что перед ними потенциальный преступник. Теперь придётся самому спасать этих... этих... похотливых дурочек от Ивана. — Тут вообще-то холодно, — говорит Тилл, с показной заботой укладывая ладони на шарф Ивана и чинно поправляя и застёгивая его, словно тот был криво завязан — Вот. Носи нормально. Иван моргает, глядя на него сверху вниз, одной рукой всё ещё зависнув над витриной. — Тилл?.. — Под нахмуренным взглядом младшего и его неожиданным вниманием скулы Ивана вспыхивают, а чёрные глаза чуть расширяются, вцепившись в Тилла. — Спасибо? Пальцы Тилла дрожат, едва касаются подбородка Ивана и тут же отскакивают. — Ага, не за что. Проходит пару секунд, прежде чем рука Ивана в перчатке находит руку Тилла. Медленно, будто всё остальное перестало существовать, он берёт её, подносит к лицу и дует — его тёплое дыхание согревает замёрзшие пальцы. Тилл забывает встретиться с ним взглядом — заворожённо следит за движением губ, за выглядывающим из них клычком. — У тебя нет перчаток? — Забыл. — Я могу дать свои. — Чтобы ты замёрз? Идиот. В чём подвох? — Потому что зачем Ивану быть таким добрым с ним, если только он не получает от этого какого-нибудь порочного удовольствия? — Мне нужны твои руки в рабочем состоянии. Я хочу, чтобы ты ими обхватывал мой... Тилл затыкает ему рот другой рукой, краснея, как только мысли о прошлой ночи снова прорываются наружу. В довершение Иван облизывает ему ладонь, и в его взгляде играют веселье и едва заметные отблески вожделения. — Прекрати вести себя как пёс, на тебя же все смотрят! — Ты это начал. Взгляд Ивана задерживается, будто спрашивая, можно ли это продолжить, но уже наедине. Тилл тут же ускользает, прячет руки в карманы и отходит на шаг, создавая между ними безопасную дистанцию — смеющиеся девчонки остались позади.