Часть 4

      — Вот же коза! — Гермиона выдохнула, глядя на дверь, и внезапно рассмеялась. Сначала тихо, а потом громче, пока смех не перешел в истерический. — Коза?.. — сквозь смех повторила она. — Кто вообще так говорит?! — Она смахнула со щеки слезинку, даже не разобравшись от смеха или злости. — Отлично, Гермиона, поздравляю. Ты окончательно сходишь с ума и разговариваешь сама с собой.              Телефон, как назло, остался в шкафчике. Без связи, без помощи. Одна. И что теперь? Стучать в дверь, чтобы привлечь внимание всей школы? Прекрасная перспектива быть униженной, когда ее будут вытаскивать, как маленькую беспомощную девочку. Именно этого и добивается Беллатрикс — поставить её в глупое положение.              Нет! Ни за что!              Её взгляд метнулся к окну, которое было заперто. А потом к форточке — единственное, что тут можно открыть. Она судорожно вдохнула, подошла и, встав на подоконник, оглядела ее внимательнее. Прямоугольная, узкая, но… в принципе, пролезть можно. В детстве она и не в такие дырки пролезала, а в будущем… Главное не думать о том, как будет выглядеть её зад, торчащий из этой самой форточки со стороны фасада школы.              Гермиона раздвинула створку на максимум и высунулась наружу. Свежий воздух ударил в лицо, кожа покрылась мурашками. Первый этаж. За окном — задворки школы: пустые, тихие, будто вымершие. Где-то в десяти метрах неформальное пространство, где обычно тусуются старшеклассники-плохиши, играют в карты и курят. Сейчас — ни души.              Сердце стучало так, будто её сейчас поймают не за попытку выбраться, а за что-то гораздо страшнее. Внутри бурлила смесь стыда, ярости и странной, дикой свободы. Это было нелепо, унизительно. Но в то же время первобытно и весело.              — Дурацкая Блэк, — прошептала она, хватаясь за раму и подтягиваясь. — Зачем я с ней связалась? За что мне все это?              Сердце хотело выскочить наружу. Руки вспотели, пальцы едва не соскальзывали с холодной металлической ручки окна. Гермиона чувствовала, как дрожат ноги — не от страха высоты, а от осознания абсурдности ситуации. Она, образцовая ученица, ботаник, заносит ноги в окно, как будто вор лезет в чужой дом.              Юбка цеплялась за края деревянной рамы, которая оставила несколько заноз в бедрах, волосы лезли в глаза и рот. Она одергивала юбку одной рукой, балансируя другой.              — Если я сейчас грохнусь, то умру от позора, — пробормотала она сквозь зубы, стиснув челюсти. — И будет еще одна дурацкая смерть.              Адреналин, — тот самый, что она чувствовала, когда убегала с Пэнси от ее бывшего через окно туалета в баре на первом курсе, — заставлял ее тело работать. Тело помнило это ощущение свободы и риска. И бешенного ритма пульса. Она глубоко вдохнула, закрыла глаза и толкнулась тазом, проскальзывая чуть дальше.              — Главное не застрять. Не в окне школьного туалета. Не из-за этой сумасшедшей Беллатрикс, — шептала она себе под нос. — Так, — выдохнула Гермиона, чувствуя, как под пальцами скользит шершавая, тёплая от солнца стена. Ладони липкие от пота, мышцы рук дрожат. Она осторожно перевернулась на живот, ухватилась покрепче за раму и медленно, почти по сантиметру, начала скользить вниз, слыша только дробь барабанов в ушах. И наконец она повисла на руках, как на перекладине в детстве.              С глухим ударом Гермиона приземлилась на траву, немного криво, с грацией картофелины, зато смогла. Она была снаружи. Живая, свободная, отчасти злая, а отчасти веселая.              Гермиона быстро поправила юбку, пригладила волосы, глубоко вдохнула и с довольной ухмылкой выдохнула:              — Вот так вот, — будто только что совершила дерзкий побег из тюрьмы и сорвала аплодисменты зрителей.              — Кхм, кхм, — раздалось у неё за спиной.              Черт.              Гермиона резко обернулась и столкнулась взглядом с завхозом. Мистер Филч стоял, как всегда, в своей темно-зеленой мято-засаленной куртке, с лопатой в одной руке и ключом от сарая — в другой. Весь в земле и с испаренной на лбу, как будто он буквально недавно зарыл труп на территории школы. Его засаленные седые волосы свисали слипшимися патлами, брови, как у совы, были сдвинуты, а взгляд прожигал.              — Ты, — протянул он, вытягивая палец в её сторону, словно хотел крикнуть «сжечь ведьму». — Ты только что вылезла через окно женского туалета!              Гермиона попыталась придать лицу невинное выражение, но вытертые в пыль ладони, перекошенная юбка и румянец от усилий всё портили.              — Э-э… я… перепутала двери?              Филч прищурился, медленно подошёл ближе и смерил её подозрением от макушки до пят:              — Думаешь, я первый день в школе работаю? Думаешь, я не знаю, что это за трюк? Думаешь, я вчера родился? Ты хочешь сбежать с уроков! — заключил он. — Жаль, что отменили телесные наказания. Вас всех надо…              — Ну, я бы не сказала, что «вчера»… — пробормотала Гермиона, не удержавшись, хотя знала, что лучше молчать.              — К директору! — взревел Филч. — И пусть он сам решает, что с тобой делать. Или может быть, ты у нас теперь паркуром увлекаешься, а, Грейнджер?              — Ну, если посмотреть на это с творческой стороны… Откуда вы вообще знаете такое слово?              — Молчать!              Совсем не боясь Филча, она со смешком выдохнула, а в голове уже встраивалась стратегию защиты перед директором. Как говорится, лучшая защита — это нападения.              

***

             Рон сильно хлопнул дверью машины, что задрожало стекло, запустил двигатель, и автомобиль зарычал, кряхтя, как старый дед. Сразу заиграло радио: You Are Woman. Гермиона скривилась, поморщив нос. Воздух в салоне был едким, словно смесь прокисшего пота, забытых грязных носков и мужской раздевалки.              — Господи, Рон, — первая не выдержала Джинни, плюхаясь на заднее сиденье рядом с Гермионой. — Тут будто умерло что-то спортивное. Ты уверен, что никто из футболистов не сдох под сиденьем? Я бы на твоем месте проверила.              — Это всего лишь форма, — буркнул Рон, неловко поглядывая на них через заднее зеркало. — И, может, Фред и Джордж снова подкинули свою вонючку.              — Так обыщи машину! — Джинни начала крутить ручку, чтобы опустить стекло, когда стекло исчезло, высунула голову, не сводя взгляд с Гермионы. — Я слышала, что кто-то запер тебя в туалете на первом этаже. Что случилось?              Гермиона вскинула брови и усмехнулась с плохо скрываемым сарказмом:              — Не кто-то, а чертова Блэк.              — Какая из? — уточнила Джинни, настороженно приподняв бровь. — Наша школа собрала джекпот Блэков. Вдруг это была милая Андромеда? Я, на всякий случай, проверяю — мало ли, вдруг за её улыбкой скрывается мать дьявола, сестра сатаны.              — Единственная, кто подходит под это описание — это Беллатрикс, — сухо отозвалась Гермиона. — Мы повздорили на истории…              — Повздорили? Слабо сказано. Ты её прям очень грубо и ловко осадила, — вставил Гарри, оборачиваясь с пассажирского сиденья. — Я, честно говоря, подумал, что она тебя прибьёт, стоит Бинсу отвернуться. Не осуждаю. Просто… не ты ли нам говорила, что лучше игнорировать таких, не поддаваться на провокации? А сама буквально нарывалась?              Гермиона помолчала, вглядываясь в пролетающие за окном деревья и дома, будто они могли дать ей ответ. Затем выдохнула, и в её голосе прозвучала усталость, не по возрасту:              — Да, говорила. Но бывают дни… когда ты больше не хочешь быть мудрее. Хочешь быть обычной. Съязвить. Уколоть. Поставить на место, в конце концов. Это не самый зрелый выбор, зато честный. Господи, я вышла через форточку, потому что кто-то решил, что я угрожаю её…парню? Точнее: хочу отбить ее парня. Смешно, правда?              Она тихо рассмеялась: горько, с долей самоиронии.              — О, и да, если вам интересно, старик Филч будет стоять сзади, пока ты выглядишь, как подвешенная сопля в окне. Очень вдохновляющий момент.              — Гермиона, — голос Гарри стал мягче. — Ты точно в порядке?              Гермиона посмотрела на него и кивнула.              — В порядке, Гарри. Просто новый день и сразу какая-то битва. Но я справлюсь. Не переживай.              — Но ты не сказала Дамблдору ничего? — удивлённо переспросила Джинни, прищурившись. — Почему? Я бы сдала её сразу, без капли сомнений и сожалений. Туда ее.       — Нет. Я не крыса, — фыркнула Гермиона. — Сама с ней разберусь. Или, в идеале, зарыть топор войны, если она не решит им же меня и прибить. Я наехала на Дамблдора: какого хрена Филч потерял ключи и почему вообще меня можно запереть в школьном туалете, как в тюрьме. Он аж покраснел и так извинялся, что почти выпрыгнул из штанов. А еще я забрала все его лимонные конфеты, будете? — она достала из кармана ту горстку, которая поместилась в ее руку. Все взяли по одной.              — Кто ты и что ты сделала с нашей ботанкой Гермионой? — Джинни театрально ахнула и, схватив её за щеки, начала вертеть голову подруги из стороны в сторону, будто искала кнопки или следы внеземного вмешательства. —Где твое терпилство? Где твоя тревожность за оценки?              — Прекрати! — Гермиона рассмеялась, смахивая её руки. — У тебя грязные руки после физкультуры. У меня прыщи полезут.              — Такой удел подростка, — торжественно произнесла Джинни и тут же набросилась на подругу с подушкой от сиденья, начав импровизированную войну. Они хохотали, валясь на задних сиденьях, пока Рон не проворчал:              — Эй, хватит разносить мой салон.              — А ты его сначала вымой, — отвечала Джинни.              Машина остановилась возле дома Грейнджер. Гермиона скинула ремень безопасности, распахнула дверь и уже было вышла, как Гарри, высунувшись из окна, крикнул:              — Если что, пиши.              — Окей, — ухмыльнулась Гермиона и хлопнула дверью. Машина рванула с места, скрываясь за поворотом, а она осталась стоять, еще немного улыбаясь. День был странным, но ощущался… живым.                     Гермиона решила быть примерной дочерью. Не то, что раньше: вечно уставшая, раздражённая, с головой в учебниках или перепалках с миром. Сейчас всё по-другому. В голове — чёткий план. Сначала — ужин. Потом — домашка.              Она зашла в пустой дом и, сбросив кеды у порога, прошла на кухню. Жёлтое, тёплое освещение будто бы сразу обволокло её, как мягкий плед. Знакомый запах средства для мытья посуды и едва уловимы запах кофе. Странно, но в этом доме она чувствовала себя сейчас спокойнее, чем в своей голове.              Она вытащила из морозилки филе курицы и сунула в микроволновку на разморозку, а сама побежала в свою комнату переодеться, чтобы не испачкать новую одежду.              Пока вода закипала для макарон, она нарезала болгарский перец, помидоры, лук и морковь. Под руками — шум ножа, аромат свежих овощей, шипение масла на сковородке. Это блюдо она освоила в общаге: тогда от надоевших дошиков и замороженной еды её уже начинало подташнивать. А теперь — вот, ее коронное блюдо.              Когда отец пришёл, она как раз мешала курицу с овощами, приправляя щепоткой соли. Как сказала бы будущая Джинни «хрючево из распиздейки».              — Ты умеешь готовить? — удивлённо поднял брови он, вешая пиджак на вешалку и подходя к столу.              — Ага. Иногда даже сносно, — усмехнулась Гермиона и, закусив губу от старания, сняла с плиты сковородку. — Переодевайся, мой руки и садись ужинать.              Она щелкнула кнопку электронного чайника и повернулась к нему пока он не ушел:              — Какой будешь чай?              — Чёрный. Без сахара. Спасибо, — сказал он, всё ещё не сводя с неё глаз: не то с изумлением, не то с гордостью. Последний раз он видел её на кухне разве что в поисках сладкого или когда тайком ела колбасу в три ночи. — Сейчас переоденусь, — в его голосе звучала странная смесь усталости и неожиданного уюта.              Пока отца не было, Гермиона ловко слила воду с макарон и высыпала их в глубокую керамическую тарелку. Атмосфера кухни наполнился теплом, смесью приправ, поджаренного лука и чем-то очень домашним. Она расставила тарелки, вилки, достала чашки и на автомате поднесла к губам ложку, пробуя овощи и готовность курицы. Получилось даже очень вкусно.              Когда Майк вернулся, уже без галстука и в домашней футболке, чайник как раз вскипел.              — Подожди, сейчас чай заварю, — сказала она, закидывая в чашку чайный пакетик. Её движения были быстрыми, но уверенными, как будто она делала это уже тысячу раз. — Ты рано. У тебя же пары вроде до полшестого?              — Я их отпустил пораньше. Какое мне удовольствие смотреть на их пустые абсолютно ничего не выражающие лица. Кто хочет, тот и без меня научится. А кто не хочет… — он пожал плечами.              Гермиона как раз поставила перед ним дымящуюся тарелку и кружку чая:              — Захотелось побыть образцовой дочерью.              — Ммм. Вкусно пахнет. Паста Альфредо?              — Они просто не переварены. Не преувеличивай мои кулинарные навыки, — усмехнулась она.              — Ты точно ничего не натворила?              Гермиона едва заметно улыбнулась, вспомнив, как ползла через форточку женского туалета и как ее поймали. Нет, это не считается. Почти.              — Пока что нет, — ответила она с невинным видом. — Но, возможно, натворю. И когда это произойдёт, я хочу, чтобы ты вспомнил этот ужин. Как я вкусно готовлю. Какая я прилежная лапочка-дочка. И не наказывал меня.              Он рассмеялся, качая головой.              — Ты меня просто обезоруживаешь, — Майк взял вилку в руку и приступил к еде. — Ммм, — он кивнул, жуя. —Очень вкусно. Я ожидал… ну знаешь, эксперимент школьницы, а получил великолепное блюдо.              — Спасибо. Я и сама в шоке, если честно. Главное — не перепутать соль с сахаром, как в прошлый раз, — она усмехнулась и подперла щеку рукой, наблюдая, как отец ест с аппетитом, и совершенно забывая, что ее порция остывает.              Гермиона поднесла вилку ко рту, пробуя слегка острые овощи с курицей, и вдруг поймала себя на странной для подростка мысли — ей правда хочется разговаривать с отцом как можно больше. Не из вежливости, не для галочки, а по-настоящему.              Гермиона покосилась на уложенные тёмно-русые волосы отца, а потом на его все еще молодое для его возраста лицо: единственное, что выдавала его сорок лет — это полосочки около глаз и рта. Все потому, что он много смеялся и улыбался.              "Как же повезло его студентам", — подумала Гермиона и поставила локти на стол, неуклюже опершись подбородком о ладони. Она знала, что он, как и человек, и как преподаватель великолепен и харизматичен. Майк был для нее примером профессора, которым она бы сама хотела стать: чуть-чуть пофигистичной, чтобы не растрачивать себя, очень образованной и на приколе.              — Как работа прошла? — спросила она небрежно, но с живым интересом.              Отец пожал плечами и, отложив тарелку, сделал глоток чая.       — Все нормально, — но тут его глаза загорелись, он вспомнил что-то. — Точно. Дал сегодня эссе писать по дисциплине история восточной Европы в новое время. Мы проходили тему Петровские преобразования в России. Один мальчик в сочинении написал, что Пётр Первый «прорубил очко в Европу». Мы всей кафедрой смеялись.              Гермиона поперхнулась чаем, откашлялась, а потом хохотнула:              — Ну… метафора, конечно, на грани. Но по сути — не так уж и мимо, — начала рассуждать она.              — Так-так. Аргументируйте свой ответ, мисс Грейнджер.              — Конечно, профессор Грейнджер, — подыграла она. — «Окно» — это как будто что-то положительное, ассоциации с ветерком, со свежим воздухом. А по факту из Европы в Россию пришли идеи революции, вспомним Францию нашу любимую, рассадник революционный заразы, и список можно продолжать.              — А как же просвещение? — парировал Майк.              — Просвещение? Конечно, звучит красиво, но вспомнить что продвигали мыслители: общественный договор, демократия, сомнительное отношение к религии. Да это ужас, в историческом контекст того времени в Российской Империи. Не так уж это и свежо было. Скорее сквозняк с гнильцой. И, честно говоря, «очко» в каком-то смысле тоже походит.              Отец посмотрел на неё с удивлением и лёгкой гордостью:              — Ты это где взяла? —хмыкнул он. — У нас таких идей даже на истфаке не все осмеливаются озвучить.              Гермиона усмехнулась.              — Я много читаю и много думаю, — она отхлебнула чай. На мгновение между ними установилась лёгкая, уютная тишина.              — Из тебя бы вышел великолепный историк.              — Я подумаю об этом.