Часть 5

      Гермиона проснулась за пять минут до будильника, как это часто с ней бывало. Взгляд в потолок, зевок, сонный диалог с собой. «И снова школа… Пять дней в неделю? Серьёзно?» — вздох разочарования и не высыпания. — «Зато не надо работать», — мрачно пошутил внутренний голос.              — Тоже верно, — пробормотала она, натянув одеяло на секунду повыше, словно могла спрятаться от реальности, прежде чем встать.              Она встала и прямо в пижаме вышла в коридор, стараясь не скрипнуть полом и не разбудить отца. Тот вчера работал допоздна, готовился к лекциям и лег спать около двух часов ночи. В доме стояла тихая утренняя тишина, такая, в которой слышно собственное дыхание и шум холодильника.              Гермиона включила кофемашину. Машинка чуть-чуть фыркнула, и из-под крышки пошёл знакомый, обволакивающий аромат, расползавшийся по кухне, выгоняя остатки сна.              Она пила кофе молча, глядя в окно. Утро было серым, как будто кто-то по небу прошёлся ластиком и убрал солнце и голубое небо, оставляя некую мрачность, но в этом была своя прелесть.              Когда пришло время одеваться, Гермиона долго перебирала в уме варианты. Сегодня ей хотелось быть не просто «хорошей девочкой», она подняла планку, теперь надо соответствовать. В итоге она выбрала твидовую юбку — немного короче, чем полагалось девочке-отличнице. Белая льняная рубашка — простая, но элегантная. Белые кеды с замшевыми вставками.              Было что-то вызывающе-спокойное в этом образе. Вызов, брошенный шёпотом школьному комьюнити. Когда-то, в прошлой жизни, она старалась быть невидимой, прятаться, подстраиваться.       Теперь всё иначе.              Не то чтобы она хотела блистать — просто теперь она не стеснялась быть красивой версией себя и показывать свое тело, а там было чем похвастаться.              На ходу укусила бутерброд, накинула вязанную кофту на тот случай, если холодно, и посмотрелась в зеркало в прихожей. Итоговая проверка. Да, все супер: стильная, уверенная, взрослая. Готова прогибать этот мир, а не прогибаться самой.              Последний штрих: шоппер с тетрадями, учебниками и всякой мелочью. Всё готово.              

***

      Кабинет французского языка встретил Гермиону привычным шумом: шелест страниц, гомон голосов, чей-то смех, и — как вишенка на этом школьном хаосе — бумажный самолётик, пролетевший мимо и врезавшийся в доску.              Класс был почти полон, хотя до начала урока оставалось ещё пять минут. Несмотря на то что вчера её отпустили по уважительной причине, домашнее задание Гермиона сделала: привычка сильнее ее.              Она скользнула взглядом по аудитории, и как всегда, взгляд зацепился за то, как распределились группы.              Ряд у окна — традиционная «тёмная зона»: Беллатрикс Блэк, с ног до головы в чёрном, сидела, развалившись на последней парте с одним из Лестрейнджей. Перед ними — Малфой, Дэфна Гринграсс и второй Лестрейндж. Воздух там был как будто наэлектризован — даже парты казались агрессивными.              Средний ряд дышал легче: Луна, с её мечтательным видом, Невилл, краснеющий уже просто от факта существования Блэк за соседним рядом, Тед Тонкс, Лаванда и сёстры Патил. Здесь всё было живее и добрее.              У стенки сидели красавчики школы. Виктор Крам — болгарский ученик по обмену, мрачный и сосредоточенный, но при этом загадочно привлекательный. Флер Делакур — утончённая, словно сошла с рекламы духов или модного показа. Сэдрик Диггори и Чжоу Чанг — вместе, в чём-то идеальная школьная пара. Флер и Крам предпочитали сидеть поодиночке, держа дистанцию от других или это другие держали от них дистанцию?              Как только Гермиона вошла, Крам поднял глаза от тетради и вдруг, неожиданно, едва заметно, чуть застенчиво улыбнулся ей. Гермиона удивлённо моргнула, но в ответ тоже чуть улыбнулась.              "Что за черт?" — спросил внутренний голос.              — Привет, — бросила Гермиона всем, входя в класс и оглядываясь по сторонам. Несколько равнодушных кивков и пара вежливых улыбок — только два ряда удосужились откликнуться. Остальные будто даже не заметили. Но Гермиона и не ожидала от кучки богатых детишек вежливости. Ее уже привлек один интересный момент.              Взгляд замер на пустом месте рядом с Флер Делакур. Та сидела, как обычно, идеально выпрямившись, как будто позировала для портрета. Её серебристо-светлые волосы аккуратно падали на плечи, ни единого лишнего движения. Флер будто находилась в своей собственной вселенной — холодной, далёкой, красивой.              Гермиона была влюблена в нее в старшей школе, так сказать краш. Внешне Флер ее очень привлекала, но так и не решилась заговорить. Делакур держалась отстранённо, почти аристократически. Общалась только с младшей сестрой, Виктором Крамом и иногда с Сэдриком. Она была настолько красива, что отпугивала всех, кроме самодовольных идиотов, которые путали уверенность с напором.              "Но я не идиот," — подумала Гермиона. — "И не стеснительная мышь. Теперь. Да и я знаю, как надо соблазнять девушек".              С этой мыслью она подошла к Флер и, мягко улыбаясь, спросила:              — Ты не против?              Флер подняла на неё удивлённый взгляд. На миг во взгляде блеснуло сомнение, но затем на её лице появилась лёгкая, сияющая, почти девичья улыбка. Она взмахнула пушистыми ресницами и убрала сумку со второго стула.              — Конечно, — голос у неё был мелодичный, почти певучий.              Гермиона села, стараясь выглядеть спокойно, хотя внутри у неё будто горело все тело. И не только из-за Флер. Почти на физическом уровне она ощущала тяжелый, жгучий, как прожектор, взгляд. Гермиона заметила, что Беллатрикс наблюдала за ней с момента прихода Грейнджер в класс.              Глаза Беллатрикс — чернильно-тёмные, с естественным презрением скользили за Гермионой по пятам. Без улыбки. Без слов. Только немой вопрос, натянутая струна внимания, лопнувшая, когда Гермиона села с Делакур. Блэк прищурилась и поняла, что происходит нечто новое — то, что не вписывалось в привычные социальные роли в их школе, в расстановку сил, в её правила. Она резко повернулась к Рудольфусу, удивлённо и зло бросив взгляд, выражавший «Что за хрень?».              Тот пожал плечами, не зная, что ответить. Но их немая пантомима уже разворачивалась в фоновом театре.              Гермиона краем глаза всё видела. Однако предпочла скипнуть их представление. К черту чокнутую Блэк. После случая с туалетом Гермиона даже не хочет лишний раз думать о ней, чтобы не привлечь дьявола.              И Беллатрикс очень быстро испарилась из мыслей, ведь аромат духов Делакур обволакивал пространство вокруг парты: тёплый, свежий, травяной, как запах просыпающейся весны, да Флер сама была как весна. На секунду всё остальное исчезло: класс, Блэк, напряжение. Осталась только эта мягкость рядом, и девушка, что повернулась к ней с лёгкой улыбкой и снова сделала весь мир чуть светлее.              Урок прошёл на высоте. Гермиона и Флер устроили настоящее мини-шоу: с энтузиазмом разыграли диалог о погоде, изображая телеведущих. Гермиона с серьёзным лицом держала пенал как микрофон и спрашивала у «синоптика» Флер о надвигающемся циклоне, а та отвечала, указывая на доску, где уже были нарисованы иконки с тучами, дождём, солнцем и ветром. Французский звучал легко, с эмоцией, и весь класс смеялся, даже «темная сторона». Все, кроме Блэк, хотя Гермиона заметила, как уголки её губ несколько раз дергали вверх, но та явно старалась не показать, что ей смешно.              Гермиона чувствовала себя удивительно свободно. Лёгкость, азарт, ощущение, что рядом с Флер она может быть живой, спонтанной, даже смешной — всё это разливалось внутри приятным теплом. И, что особенно приятно, Флер подыгрывала: ловко поддерживала ритм, ловила шутки на лету, смотрела на Гермиону с тем самым чуть искренним, чуть застенчивым интересом.              Все задания Гермиона и Флер делали вместе, разделяя обязанности, Грейнджер шутила в процессе, вызывая у соседки улыбку, которую она прятала рукой. Один раз Флер почти засмеялась, но замаскировала смех кашлем. Процесс разделения обязанностей Гермиона позаимствовала из свой университетской практике. Обычно в школе, все были настолько эгоистами, что считали сами со всем справятся.              — Твой французский стал превосходнее, чем в прошлом году, — сказала Флер, когда они вышли в коридор. Её голос был мягким, с тонкой, певучей интонацией.              Гермиона чуть смутилась, но теплая улыбка всё равно расползлась по лицу.              — Я занималась всё лето, — призналась она, немного понизив голос. — Хотела перейти на продвинутый уровень.              Флер повернулась к ней на полшаге, они оказались чуть ближе, чем нужно. Глаза ее излучали внимательность и мягкость.              — Это чувствуется. У тебя красивое произношение. И ты не боишься говорить — это редкость.              Гермиона чуть не уронила тетради и учебник. Почему-то этот комплимент звучал глубже. Она посмотрела на Флер с лёгким удивлением и встретилась с её улыбкой, сдержанной, но тёплой, такой, от которой внутри всё становилось светлее.              Если раньше расстановка сил в классе по французскому была чёткой: Флер — вне конкуренции, за ней — Блэк, следом — братья Лестрейнджи, а Гермиона где-то там, среди «тех, кто старается», то теперь всё изменилось. Гермиона уверенно заняла второе место, если не равное с Флер.       Неофициальный рейтинг поколебался после того, как Блэк допустила несколько нелепых грамматических ошибок. Хотя её словарный запас действительно был впечатляющим, но этого было недостаточно, чтобы остаться на пьедестале.              Раньше Гермиона болезненно воспринимала тот факт, что кто-то в чём-то лучше её. Особенно когда дело касалось предметов, которые ей нравились. Но теперь она смотрела на это иначе. Те, кто говорили свободно, росли в этом с детства — у Флер, у Блэк, у Лестрейнджей в семье часто звучала французская речь. А она? Она начинала с нуля. С алфавита, с первых диалогов в учебнике. Всё сама.              — Спасибо? — прошептала она и, будто по инерции, добавила: — Сегодня было… — как по молодежному «хорошо»? — прикольно. Я давно не чувствовала себя… такой живой, что ли.              — Я тоже, — тихо ответила Флер.              И между ними вдруг зависла хрупкая, золотистая пауза. Из тех, что не хочется разрушать словами. Только шаги по мозаичному полу школы, только дыхание в унисон.              Из-за спины донёсся знакомый, раздражённо-протяжный вздох — Блэк. Гермиона спиной почувствовала её взгляд, жгучий, колючий, ядовитый. Но не обернулась.              Она только выпрямила спину, бросила Флер короткий, сияющий взгляд. Флер остановилась у поворота, Гермиона тоже.              — В следующий раз сядем вместе? — тихо, почти застенчиво, спросила Делакур, убирая со лба прядь светлых волос.              — Конечно, — уверенно кивнула Гермиона, ощущая, как внутри всё скользит в сторону лёгкого, почти невесомого волнения.              — Тогда, думаю, еще увидимся.              — Ага, — и они разошлись: Флер пошла в одну сторону, Гермиона — к своему шкафчику. Там уже ждали Гарри и Рон, и их изумлённые лица говорили громче любых слов.              — Ты разговаривала с Флер Делакур? — вытаращил глаза Рон. — И она тебе улыбалась?              Гермиона в ответ лишь приподняла бровь. Рон выглядел так, будто сейчас у него реально начнётся перегруз системы, особенно когда она, хмыкнув, опёрлась на шкафчик и без спешки начала расстёгивать пуговицы кофты, потому что стало теплее.              — Позови её гулять с нами! — воскликнул он. — Ну пожалуйста. Скажи, что у тебя есть милые друзья! Гарри даже погладит рубашку, а я надену свою праздничную футболку.              — Ты хочешь, чтобы она начала меня избегать? Ну уж нет. Мы с ней только начали общаться, — фыркнула Гермиона. — Эта дамочка моя.              Ой. Слишком быстро. И слишком прямо. Еще слишком рано выходить из шкафа              — В смысле… мы просто хорошо сработались, — быстро добавила она, ощущая, как щеки предательски нагреваются. — На языке. На французском языке. Партнёрство, понимаешь. Текс, диалог, грамматика.              Но Гарри уже улыбался себе под нос, а Рон прищурился:              — Подожди, я ничего не понял.              — Всё, забейте! — отрезала она. — У нас сейчас английский?              — Ага, но мы сначала в туалет, — сказал Гарри.              — Что вы всё время делаете в туалете? — вздохнула Гермиона, прекрасно зная, что на самом деле не хочет знать.              — Ну, я… — начал Рон, но Гарри резко схватил его за локоть.              — Нет. Не надо. Это был риторический вопрос. Пошли, — и они исчезли за поворотом, оставив Гермиону наедине с её пылающими щеками, затухающей улыбкой и одной очень новой, волнующей мыслью:              На французском я снова сяду с Флер.                     Она разблокировала замок и медленно открыла шкафчик. Её сердце болезненно сжалось: снова взглянуть в лицо воспоминаниям было всё так же тяжело. На правой стороне шкафчика — старая, слегка потускневшая фотография с Джинни из дурацкого автомата моментальных снимков. А с другой стороны — мини-плакаты Джеральда Падалеки и Дженсена Эклза. Она когда-то обожала «Сверхъестественное», часами пересматривала серии, пока постепенно не потеряла к ним интерес где-то на восьмом или девятом сезоне. Осталась лишь лёгкая, тёплая ностальгия, как запах давно выветрившихся духов.              Она провела пальцами по обложкам, по знакомым изгибам учебников, по краям тетрадей с выцветшими стикерами. И вот — он, потрёпанный учебник по английскому. Когда-то он казался тяжёлым и непонятным, а теперь спустя столько лет он еще больше ей не понятен, потому что все давно забыто. Гермиона взяла его аккуратно, словно что-то хрупкое, важное. Рядом — тетрадка с заметками, рисунками на полях, со смешными фразами, которые они с Джинни говорили или слышали. И старенький тренажёр для подготовки к экзамену, на обложке которого было выведено черным маркером never give up.              — Привет, — раздался знакомый голос за спиной, и она вздрогнула от неожиданности.              Перед ней стоял Сэдрик — высокий, подтянутый, с тёмно-русыми волосами, с чуть взъерошенной чёлкой, будто он постоянно забывает пригладить ее после сна. Его серые глаза искрились озорством, а на щеках, как всегда, мгновенно появились ямочки. Он умел улыбаться так, будто только что рассказал тебе тайну, и именно ты его главный союзник в этом мире. И он знал, что так производил на девушек ошеломляющий эффек.              — Прости, что напугал, — произнёс Диггори, не скрывая довольства. — Я подумал, это будет смешно.              — Теперь жди мести, — прищурилась она, но уголки губ дрогнули в улыбке.              — Скорпионья натура, — сказал он, и она невольно снова усмехнулась в ответ. В этом году, казалось, все вокруг погрузились в астрологию — каждый второй был знатоком звёзд, натальных карт и домов гороскопа. Но всё же… откуда он знал, что она Скорпион по знаку зодиаку?              Она бросила на него взгляд с лёгкой настороженностью, но он лишь обворожительно подмигнул.              — Скажи, пожалуйста, что ты сделала математику? — с надеждой спросил он, и в его взгляде сверкнули игривые искры.              — Скажи, пожалуйста, что ты сделал химию, — парировала она, скрестив руки на груди.              Сэдрик с преувеличенной драматичностью достал из рюкзака тетрадь.              — Я списал у Чжоу. Не горжусь своим поступком, зато признаюсь честно, — пожал он плечами.              Она молча открыла шкафчик и достала свою.              — Я решала сама. Возможно, с ошибками. Зато совесть чиста.              Они обменялись тетрадями — жест привычный в их среде, даже несмотря на то, что они даже не общались вне стен школы. И как в ни в чем не бывало они пошли вдоль коридора. Но воздух между ними изменился — чуть плотнее, чуть тише. Школьные стены остались прежними, а внутри будто началась новая глава.              — Ты прекрасно выглядишь, — продолжал он разговор, как ни в чём не бывало. — Новый стиль?              — Решила начать новый учебный год с новой себя, — ответила она, слегка удивлённая его вниманием, но стараясь не подать вида.              — Эта юбка… — чуть склонив голову, он проскользил глазами по ее ногам, когда они остановились у стенда с объявлениями. — Тебе очень идет, — хоть ей и был приятен его комплемент, Гермиона смутилась: во-первых, он откровенно ее разглядывал, а во-вторых, у него что-то с Чжоу.              — Спасибо, — она неловко отвела глаза в сторону.              — Что делаешь сегодня после школы?              — Проторчу дома, займусь всякими ботанскими делами. А потом, может, погуляю с Гарри и Роном. Если они не засядут играть в шахматы.              В этот момент его взгляд скользнул по стенду и остановился на свежем листке, будто он искал, как бы продолжить разговор дальше. Он кивнул в сторону объявления:              — Не будешь пробоваться?              Она повернула голову, лениво прочитала лишь заголовок: «Футбольная команда приглашает…»              — Я и футбол? — она рассмеялась, прикрыв рот рукой. — Я мяч вижу только тогда, когда он летит случайным образом в меня. Тогда я прячусь.              Сэдрик оглядел её с задумчивым видом, взгляд остановился на её ногах. Снова.              — По-моему, твои ноги идеально подходят для того, чтобы пинать мяч.              — Мои ноги идеально подходят, чтобы давать пинки под зад местным недомеркам, — ответила она с ухмылкой.              — Я же не вхожу в их число? — с приподнятой бровью поинтересовался он, чуть наклоняя голову вперёд.              — Ты же ещё не получил пинков? — ответила она, не отводя взгляда.              Он рассмеялся, не громко, но искренне, и уголки его губ приподнялись, образуя знакомые ямочки. Я не куплюсь на это, — подумала Гермиона, — даже не старайся.              — Пока нет, но, похоже, теперь это лишь вопрос времени, — Сэдрик бросил взгляд через плечо: его друзья уже махали ему с другого конца коридора. — Мне пора. Нам бы как-нибудь собраться вне школы. Что думаешь? Ты не против, если я напишу?              — Нет, не против, — она слегка опешила, но чтобы оставаться вежливой и не разбивать парню сердце прям так сразу в коридоре школы, согласилась. — Пиши.              Звонок резанул по воздуху, как лезвие.              — Теперь точно пора, — сказал он с той же лёгкой, ни к чему не обязывающей улыбкой.       "Шмонька", — подумала Гермиона, пока он шел спиной вперёд, всё ещё глядя на неё. Подмигнул, и его фигура вскоре растворилась в потоке одноклассников.              Гермиона осталась стоять со снисходительной улыбкой. Конечно, ей было приятно, но популярный Сэдрик подкатывал ко всем красивым девушкам, она понимала, что не особенно, зато он как радар сработал: официально Гермиона перешла на новый уровень, раз они разговаривали дольше минуты.              Но уже через несколько мгновений в сердце кольнуло от воспоминания: тяжёлого, давящего и мрачного. И холодок пробежал по позвоночнику.              Всё произошло то ли в конце февраля, то ли в начале марта. Просто в один день он не пришёл в школу. Сперва было удивление, Сэдрик никогда не прогуливает, потом — тревога. А затем — тишина.              Сэдрик наглотался таблеток. Врачи боролись за его жизнь три дня, но не смогли спасти. Он умер. Просто исчез, как будто вырвали страницу из книги и сожгли.              Почему? Что стало причиной? Это было самоубийство? Или ужасная, трагическая случайность? Он ведь всегда казался таким позитивным. Всегда шутил, помогал, улыбался.              Экзамены? Страх перед взрослой жизнью? Разбитое сердце?              Миссис Сандлер из университета говорила, что за самой широкой улыбкой может скрываться тот, кто кричит о помощи, но слишком тихо, чтобы его услышали. Неожиданно вспомнилось Гермионе. Возможно ли что с ним было нечто подобное?              Смерть Сэдрика стала шоком для всей школы. Даже учителя, всегда отстранённые, ходили с потухшими глазами. Казалось, будто мир на миг сдвинулся с привычной траектории движения.              Но сейчас Гермиона знает, как пойдет его жизнь. Сможет ли она спасти еще и его? И какая будет цена? Всегда же существует баланс во вселенной.              — Грейнджер, — и реальность в виде Блэк, которая толкнула её плечом, обрушилась ей на голову. Не сильно, но достаточно, чтобы тело откликнулось мгновенной резкой болью. — Найди себе другое место, чтобы быть памятником, — прошипела она сквозь полуулыбку, в которой плескалась насмешка.              Гермиона замерла на долю секунды, чувствуя, как боль в плече расползается вместе с лёгким покалыванием обиды и растущего раздражения. Она медленно потерла ушибленное место, делая вид, что всё в порядке.              Нужно будет как-то сгладить с ней углы. Речь не идет о дружбе или чем-то таком, просто хотя бы как было раньше: они не взаимодействовали вообще.              Гермиона пошла за Блэк в сторону класса, чувствуя, как напряжение тянется между ними невидимой ниткой. Им ведь всё равно сидеть в одном кабинете. Дышать одним воздухом. И возможно даже придется вместе выполнять работу в групповых проектах. Жуть какая, — Гермиона на секунду представила, что они в одной команде с Блэк.              

***

             На большой перемене Гермиона, в отличие от большинства студентов, которые толпой потянулись в столовую, свернула в сторону библиотеки. Ей не хотелось слышать лишние разговоры, снова лицезреть Блэк или притворяться, что всё в порядке. Она нуждалась в тишине — знакомой, родной и защищающей.              В свой первый день она не решилась пойти сюда. Слишком много навалилось тогда. Особенно после встречи с Реддлом и Блэк. Тогда Гермиона прошла мимо библиотеки, не готова ко встрече с еще одним теплым моментом прошлым, который так неожиданно стал настоящим. Но сегодня она не могла больше держаться вдали.              Библиотека Макгонагалл была не просто местом с книжными полками и старым деревянным столом. Это было её убежище. Пространство, где Гермиона чувствовала себя не «ботанкой», не «слишком умной», не «чужой», а просто собой.              Макгонагалл — строгая, сухая на первый взгляд — всегда оставалась для неё чем-то большим, чем просто преподаватель. С ней они говорили не только о сухих школьных темах. Она делилась с Гермионой любимыми романами (иногда даже из своей личной библиотеке), приносила чай и сладости, поддерживала, давала советы, а несколько раз помогала с математикой, потому что их молодой преподаватель не совсем грамотно давала материал. Макгонагалл была кандидатом математических наук, который почему-то работала библиотекарем.              Их связывали не дружеские отношения в обычном смысле, нет, между ними всегда сохранялась дистанция возраста и уважения. Но это и не была формальная связь ученицы и преподавателя. Макгонагалл была для неё наставницей. И, возможно, первой взрослой женщиной, которая увидела в Гермионе не просто отличницу, а человека.              Именно Макгонагалл однажды сунула ей в руки потрёпанный томик «Унесённых ветром». С тех пор всё изменилось. Гермиона влюбилась в американский Юг, в его сложность, противоречивость, историю и самобытность. Это стало началом её большого пути: сначала в мир классических женских романов, а потом — в исследование идентичности и культуры повседневности американских южан. Именно эта книга определила тему её бакалаврской диссертации: «Сравнение американского Юга и Севера: два общества в одной стране», — и круг научных интересов.              И всё это — из-за одной книги. Из-за одного жеста. Из-за одной женщины, которая нечаянно подтолкнула на такую жизненную тропинку.              Гермиона шагала на автомате. Ноги будто сами вели её по знакомому маршруту — вверх по лестнице, мимо больших окон с облупившимися подоконниками, доски которых слегка покачивались, если облокачиваться, до уютной, спрятанной на втором этаже школьной библиотеки, которая заняла два бывших кабинета и превратилась в мир покоя, тишины, запаха бумаги и шелеста страниц.              И вот она, заветная металлическая дверь, единственная такая во всей школе. Библиотека оказалась самой охраняемой частью школы. Гермиона всегда считала, что все правильно, никакой ошибки: книги, кладись информации и знаний, нуждаются в защите. Эта дверь почти всегда была открыта. Макгонагалл запирала её только когда уходила по делам или погружалась в особенно утомительную бумажную работу, от которой даже её спина начинала протестующе хрустеть.              Сейчас дверь была нараспашку, как будто звала и манила.              Гермиона остановилась перед порогом, как перед родным, но давно покинутым домом. Она крадучись, словно боясь вспугнуть магию, затаившуюся в этих стенах, приблизилась и одним глазом заглянула внутрь. На стойке высилась аккуратная стопка книг, а профессор Макгонагалл, как всегда собранная и сосредоточенная, в очках, сдвинутых на нос, проверяла их по одной, отрывая взгляд, чтобы что-то отстучать на клавиатуре и щелкнуть мышкой. Похоже, она вносила их в базу. Несмотря на компьютер, библиотека всё ещё жила по бумажным правилам: выдача шла через старую систему с формулярами, где всё по-прежнему: название, дата, подпись. Это ритуал.              Ностальгия пронзила её с неожиданной силой. Как же она скучала по этим дням, когда после тяжёлых уроков или мелких обид можно было спрятаться здесь, в полутьме, между высокими полками, в запахе пыли и клея, в тишине, которую нарушал разве что чайник в углу, одолженный у учителя по экономике. И голос Макгонагалл — сдержанный, но полный нежности.              Гермиона перешагнула порог, и в тот же миг сердце забилось гулко. В груди что-то сжалось, будто чувства, до сих пор сдерживаемые, решили вырваться все разом. Страх, облегчение, волнение, надежда. Всё это одновременно обрушилось на неё, как волна, затопляя горло и не давая вдохнуть. Она снова здесь. Снова рядом с тем, кто когда-то давало опору. Все тут такое знакомое: цветы в горшках на окне и на стойке, желтый свет, пачка комиксов столе и специальная стойка, которая каждый месяц обновлялась.              Макгонагалл подняла глаза. Серьёзные черты её лица, привычно строгие, сосредоточенные вдруг смягчились, словно сквозь них пробилось солнце. Прямой, проницательный взгляд стал теплее, будто в нём зажегся огонь. В уголках губ появилась тёплая улыбка.              — Здравствуйте, профессор Макгонагалл… — выдохнула Гермиона. Голос дрогнул, в нём слышалась не просто вежливость, а тоска, будто за это короткое слово она пыталась передать всё, чего ей не хватало так долго.              — Здравствуй, Гермиона. Давно тебя не видела. Как прошли летние каникулы?              Каникулы? — на мгновение Гермиона растерялась. Что она делала этим летом? Всё как в тумане. Она совершенно не помнит лето 2018 года.              — Довольно скучно, если честно… — Гермиона пожала плечами, подходя ближе к стойке. — Всё как-то слилось в один день: беготня, суета, подготовка к предстоящему учебному году. Раньше я думала, что буду только радоваться концу школы, а теперь почему-то грустно. Я, кажется, уже скучаю, хотя мне ещё почти год учиться.              Макгонагалл посмотрела на неё с мягким светом в глазах. В её губах затаилась улыбка — спокойная, уверенная, ободряющая.              — Ещё рано грустить, — сказала она с привычной ровностью в голове, в которой всегда чувствовалась доброта. — У тебя, как ты сказала, почти год. И это много. Наслаждайся этим временем без мысли, что всё скоро закончится. Потому что… на самом деле ничего не заканчивается. Ты растёшь, меняешься, двигаешься вперёд.              Гермиона слушала, не отрываясь, ловила каждое слово. Как же ей не хватало этого: спокойствия, тепла, мудрости. Макгонагалл словно напомнила ей, что земля под ногами всё ещё есть, даже если кажется, будто её снесло ураганом.              — Чай? — спросила профессор.              — Не откажусь. Спасибо… — голос Гермионы дрогнул, но не от боли, а от благодарности.              Макгонагалл достала из шкафчика две кружки — с глубокими синими узорами и потёртым золотым кантом — и термос, из которого сразу потянуло лёгким ароматом бергамота и чего-то травяного.              — Я решила поэкспериментировать с чаем, — сказала она, улыбаясь уголком губ, — смешала зелёный и чёрный. Скажешь потом, как тебе вкус.              — А вы не пробовали добавить красный? — заинтересованно спросила Гермиона, наблюдая, как горячая жидкость струится в кружку. — Для кислинки.              — Это мой следующий этап, — с лёгким азартом в голосе ответила Макгонагалл. Она двигалась ловко, по-хозяйски. В следующую секунду из нижнего шкафчика была взята пачка печенья и стеклянная ваза с конфетами.              — Попробуй вот эти, с совой. Такие вкусные. Там ещё фундук внутри.              Гермиона, сев в своё привычное кресло у окна, развернула конфету и положила на язык. Мягкий шоколад, ореховая начинка — всё это будто возвращало её в те спокойные часы, когда библиотека дремала и мир казался упорядоченным, а она уходила с головой в очередную книгу.              — Ммм, очень вкусно. И чай, и конфета. Спасибо! — пробормотала она, обхватив кружку двумя руками. Макгонагалл посмотрела на неё внимательно, с той же чуткостью, с которой разбирала литературные произведения или угадывала по одному взгляду, что что-то не так.              — Уже решила, куда будешь поступать? — спросила она мягко, без нажима, но с живым интересом и любопытством взглянув на Гермиону поверх очков. В последний год школы все задавали один и тот же вопрос. Гермиона совсем забыла про этот момент, и как уже в мае ее все достали.              Гермиона на секунду задержала взгляд на узоре кружки. Решила ли? Она точно знает, куда ее возьмут, где ей будет комфортно. Но сейчас у нее есть шанс поменять сферу деятельности, потому что участь учителя — бедная жизнь. Она точно не решила, какую дорогу ей выбрать: уже пройденную или попробовать что-то новое.              — Есть один университет в Лондоне… — начала она неуверенно. — Думаю получить образование учителя истории и французского языка. Но пока это только планы. Вдруг я передумаю, захочу чего-то другого…              — Интересное направление, — кивнула Макгонагалл с лёгкой задумчивостью. — Хотя необычное сочетание. Получается, как два профиля?              — Да. Можно быть сразу и учителем и истории, и французского.              — Почему именно эти предметы?              — История — потому что я хочу изучать американский Юг, да и вообще люблю историю. А французский — потому что круто говорить на другом языке и хочу помогать другим не бояться языка.              Макгонагалл на мгновение замолчала, изучающе глядя на неё. Потом её лицо озарила мягкая улыбка              — У тебя ещё есть время подумать. Но если ты всё же выберешь путь учителя… — она сделала небольшую паузу. — Я буду очень рада. Это будет честь — видеть тебя в рядах педагогов. И, может быть, однажды мы станем коллегами.              Гермиона опустила взгляд в чашку. В горле защекотало от эмоций. Макгонагалл, строгая и точная, никогда не раскидывалась словами. Услышать от неё такое, значило очень многое.                     Перемена пролетела незаметно. Они говорили о книгах, об экзаменах, о жизни в стенах школы и том, что будет за её пределами. Было тихо, спокойно — как дома в дождливый день.              Перед уходом Гермиона взяла книгу на домашнее чтение.              — Сто лет одиночества, — с уважением произнесла она, листая страницы. — Хочу перечитать. Попробовать взглянуть на неё под другим углом. — В прошлый раз мне очень не понравилось.              — Могу тебя понять, книга очень серьёзная, — предостерегающе сказала Макгонагалл, — Маркес требует от читателя зрелости и знания истории латиноамериканских народов. Многое не воспринимается с первого раза. Гермиона кивнула, бережно прижимая книгу к груди, будто чувствовала её вес и силу. — Заглядывай в любое время, — тихо сказала Макгонагалл, провожая её до двери.              Гермиона, уже на пороге, обернулась:              — Спасибо вам. За чай. За угощение. За всё. До свидания.              Минерва лишь кивнула. И этого было достаточно.                     Шесть уроков по сорок пять минут залетали как родные — легко, стремительно, почти без усталости. Гораздо приятнее, чем пять пар по полтора часа, после которых чувствовала себя морально убитой. День пролетел незаметно, и Гермиона с удивлением поняла: ей действительно нравится быть здесь, единственное что угнетает — это ранние подъёмы.               В этот раз она решила не закапывать себя по горло в учебниках и домашке, не жить в вечной гонке за пятёрками. Хочется просто наслаждаться последним школьным годом. Пока он не закончился.       — Пойдёшь со мной на пробы в женскую футбольную команду? — подскочила к ней Джинни у шкафчиков, сияя и излучая энтузиазм.              Гермиона усмехнулась и чуть склонила голову набок:              — Конечно, пойду. Капитан — Беллатрикс? — уточнила она с лёгкой надеждой, что, может, что-то изменилось. Хотя знала ответ заранее. Такие, как Беллатрикс, не отдают власть.              — Ага, — кивнула Джинни, даже не заметив мрачной нотки в голосе подруги. — Но решает, кто попадёт в команду, миссис Хоуч. Она ведёт у нас физкультуру. Я вроде ей уже приглянулась.              — Это замечательно, — кивнула Гермиона, стараясь не выдать внутреннего напряжения.              Пересекаться с Блэк — последнее, чего хотелось. Но ради Джинни, ради того, чтобы хоть немного выбраться из своей раковины и почувствовать вкус жизни, стоило попробовать.              — Если я сегодня сыграю так же, как в баскетбол, нам всем лучше подготовить аптечку, — засмеялась Джинни, вспоминая, как закинула мяч в сетку и, упав, сломала руку.              — Тогда я точно буду смотреть с трибуны и болеть за тебя, чтобы не пришлось срочно увозить тебя на скорой, — улыбнулась Гермиона.              Их смех раскатом прокатился по пустому коридору школы.              Пока Джинни отправилась в раздевалку переодеваться, Гермиона, не теряя времени, прошла мимо поля прямо на трибуны. С привычной уверенностью, будто и не было всех этих лет, она нашла удобное место, забравшись на четвертый ряд — чтобы видеть всё и одновременно быть близко. Солнце уже клонилось к горизонту, но ещё светило щедро и широко.              У края уже стояла Беллатрикс, окружённая своей верной свитой: средней сестрой Андромедой и вечно холодной Дафной Гринграсс. На удивление, Энди, завидев Гермиону, оживилась и энергично помахала ей. Гермиона невольно улыбнулась и, немного сконфуженно, махнула в ответ. Энди — та самая адекватная Блэк, со слов Джинни, лично Гермиона не была с ней знакома.              — Грейнджер, — проговорила Беллатрикс с ленцой в голосе, скрещивая руки на груди, от чего ее зеленая фирменная футболка команды чуть смялась, и скользя по ней тяжёлым, оценивающим взглядом. — Можешь сразу проваливать. Тебя в команду всё равно не возьмут.              Голос у неё был обманчиво спокойным, с лёгкой усмешкой, но в нем чувствовалось напряжение, словно яд, растворённый в мёде.              — Белла, ну не будь такой задницей, — вдруг осадила её Андромеда без капли страха и притворства. Она действительно вступилась.              Беллатрикс приподняла бровь, но ничего не ответила. Просто закатила глаза.              — Не переживай, — сказала Гермиона, стараясь держать лицо ровным. — Я не собираюсь влезать на твою территорию.              — Ну да, — прищурилась Беллатрикс. — Пока ты только захватываешь мою парту в кабинете истории.              Гермиона хотела ответить, но не успела: на поле вышла Джинни и перетянула внимание на себя. Они с Энди стукнулись кулачками, а Беллатрикс острым как игла взглядом просмотрела на все и, опять закатив глаза, пошла развлекаться с мячом, Гринграсс, молча и устало, кивнула в знак приветствия. Появилась миссис Хоуч и еще несколько девушек, которые хотели попасть в футбольную команду. Все началось с разминки.              Джинни делала выпады, жонглировала мячом, болтала с другими девушками, с кем-то обменивалась шутками. Она выглядела в своей стихии: уверенная, живая и свободная.       Гермиона осталась на трибуне, не достала ни книжки, ни тетради. Впервые за долгое время ей просто было интересно наблюдать. Что-то в этой динамике, в прыжках, пасах, в голосе Хоуч, командующей девчонками, увлекало. Она откинулась на спинку сиденья и позволила себе выдохнуть. Ей не нужно было быть в центре. Сейчас было достаточно просто наблюдать, поддерживать Джинни, быть рядом. А параллельно чувствовать себя частью чего-то, даже сидя немного в стороне.              Шум, смех, посвисты тренеров, эхом разносящийся по стадиону. Всё складывалось в картину начала учебного года. Того самого, последнего. Но пока он только начинался, и было время для смеха, солнца и футбола.              Джинни ловко справлялась со всеми заданиями: ловкие ноги, уверенные движения, и даже если мяч порой выскальзывал из-под контроля или она спотыкалась на поворотах, всё выглядело так, будто так и было задумано. Лёгкость, с которой она превращала неудачи в импровизацию, вызывала восхищение.              Игроки оббегали конусы: сначала с правого фланга, потом с левого — и пытались забить мяч в ворота. На последнем рубеже стояла Андромеда: хладнокровная, сосредоточенная, как будто её невозможно было застать врасплох. За всё время она пропустила лишь четыре мяча.              Один — от Беллатрикс, причём та едва ли приложила усилия: удар был ленивый, почти небрежный, и всё же точный. Два — от Джинни. Четвертой от как-то блондинки. Гермиона с замиранием сердца наблюдала, как мяч влетал в сетку. Гордая улыбка, озаряющая лицо подруги, стоила всего времени мира.                     Но не только за Джинни наблюдала Гермиона. Невольно ее взгляд скользил за тем, как двигаются ноги Беллатрикс — точно, быстро, будто у неё внутри спрятана пружина. И как футбольные шорты слегка обтягивают её бёдра…              Гермиона резко моргнула и откинулась назад, оглядываясь вокруг: не поймал ли ее взгляд и мысли кто-нибудь. Убедившись, что она одна следит за отбором, переключилась на другие лица. Конечно, Блэк красива, это все знали. Даже раздражающе красива. Но это же Беллатрикс Блэк. Та, что вечно язвит, толкается в коридоре и смотрит как на грязь под ногами.              И всё же внутри кольнуло что-то странное. Нечёткое. Сложное. Гермиона не хотела думать над этим и свалила все на подростковые гормоны.              Однако глаза Гермионы сами собой останавливались на копне тёмных кудрей, собранных в высокий хвост. Здесь, на стадионе, Беллатрикс казалась другой. Даже несмотря на то, что половина девушек, пришедших на пробы, явно ей не нравилась, она будто забывала об этом, полностью растворяясь в своей страсти: футболе.              Блэк смеялась, подкалывала других, с грохотом и криками падала на газон, поднималась и снова мчалась вперёд. После каждого забитого гола Беллатрикс «танцевала» — хотя это и трудно было назвать танцем. Она скорее изображала нечто среднее между пингвином и голубем. Это выглядело нелепо… и всё же по-своему очаровательно. Очаровательно? Гермиона фыркнула. «Очаровательно» и «Беллатрикс» — слова, которые никак не могли стоять рядом.              Отбор закончился мини-матчем: два тайма по пятнадцать минут. Победила команда, в которой играла Беллатрикс. Ну конечно. Но счёт был всего 3:2. Гермиона заметила, что у Блэк есть одна проблема: она совершенно забывает о команде. Уверенная, что справится сама, она шла напролом, не оглядываясь. Возможно, именно поэтому счёт и остался таким напряжённым.              — Эгоистка, — пробормотала Гермиона себе под нос, снова бросив взгляд на Блэк. Именно в этот момент и Блэк посмотрела на трибуну, как раз туда, где сидела она. Беллатрикс усмехнулась, будто услышала ее, и отвернувшись, якобы давая понять, что Грейнджер ей совсем не интересна, распласталась на газоне. И она лежала растрёпанная, с покрасневшими от ветра и бега щеками, грязными коленями и футболкой, прилипшей к телу. И всё же — несмотря на усталость и потрепанный вид — она оставалась удивительно красивой. Гермиона прикусила губу, наблюдая, как грудь Блэк размеренно вздымалась, а лицо, по крайней мере издалека, выглядело почти безмятежным.              И возможно, Гермиона бы так и пялилась, если бы Джинни, вспотевшая и сияющая от азарта, не подбежала к ней, схватила бутылку воды и отпила несколько глотков.              — Ну как я справилась? — выдохнула рыжая.              Гермиона улыбнулась и протянула полотенце:              — Как футбольная звезда. Думаю, у тебя все шансы попасть в команду. Даже Беллатрикс была впечатлена. Хотя, конечно, она скорее умрет, чем признает этот факт.              Джинни расхохоталась и облокотилась на плечо подруги, а Гермиона украдкой снова взглянула в сторону поля. Беллатрикс уже стояла спиной у края поля, поправляя волосы. И всё-таки она красива.              Но всё-таки это Беллатрикс.              — Сейчас Хоуч и Блэк посовещаются и озвучат список. Если не возьмут — пойду в волейбольную команду, — пробормотала Джинни, запыхавшись, но сияя от возбуждения. Щёки её пылали, волосы прилипли ко лбу, но в глазах горел азарт.              Гермиона улыбнулась, наблюдая за подругой. Джинни всегда была как ураган: яркая, стремительная, неугомонная. Вечно в движении, будто сама жизнь протекала в её венах быстрее, чем у всех остальных. Поэтому ее имя всегда было в списках на всех школьных спортивных соревнования будь то лыжи или стрельба.              — Всем внимание! — раздался голос миссис Хоуч, уверенный и громкий. Она держала в руках список, и сердце Гермионы неожиданно дрогнуло, будто это её собирались на что-то отбирать.              Каждое имя пролетало мимо — пока не прозвучало:              — Уизли, Джиневра.              Всё внутри у Гермионы подпрыгнуло, как будто мяч отскочил прямо от её сердца. Джинни вскрикнула и схватила её за руки, радостно прыгая на месте.              — Не придётся идти в волейбольную команду! — засмеялась Гермиона, чувствуя, как её собственные глаза вдруг защипало от эмоций. Гордость. Радость. Облегчение. — Отмечаем? Тако?              — Конечно! — Джинни сияла. — Только подожди меня на парковке, я переоденусь. Мне надо отдышаться и перестать трястись от адреналина.              Гермиона кивнула, провожая её взглядом. И вдруг заметила, как сильно ей не хватало таких простых, человеческих моментов таких как дружба, волнения, маленькие победы. Вот она — настоящая жизнь, которая не измеряется в параграфах и экзаменах.                     На парковку ждать пришла не только она. Беллатрикс уже стояла у своей машины, переодетая, как всегда, с холодным изяществом: светлые джинсы, простая белая футболка и потрёпанная кожанка, небрежно наброшенная на плечи. Она казалась вырезанной из рекламы, но не той, что про счастье, тепло и уют, а из той, где пахнет огнем и дерзостью.              Гермиона на мгновение замерла, не ожидая столкновения. Сердце сжалось — от раздражения? от чего-то другого? Она ещё не могла понять.              — Мне кажется, ты меня преследуешь, — протянула Беллатрикс, прислонившись к капоту своего черного мустанга и скрестив руки на груди. Губы её тронула усмешка, глаза блеснули вызовом.              — А ничего, что мы ходим в одну школу и учимся в одном классе? — холодно ответила Гермиона. — Блэк, земля не вертится вокруг тебя.              — Разве? — без капли смущения переспросила Беллатрикс, будто всерьёз удивилась.              В груди Гермионы что-то закипело — не злость, скорее усталость от постоянной стены между ними. Она вдруг шагнула ближе и, глядя прямо в глаза, произнесла:              — Ты заперла меня в туалете.              Беллатрикс чуть вскинула бровь, будто забавляясь или притворяясь, что ей действительно интересно продолжать диалог.              — Я всё тогда озвучила, — пожала она плечами. — Чтобы ты подумала над своим поведением.              — Ладно, — Гермиона глубоко вдохнула и вскинула руками. — Я согласна, я перегнула с комментарием на истории. Прости за это. Но… я тоже хочу сидеть на последней парте. И если ты не заметила — все последние парты уже заняты. А ты всегда сидишь одна.              — Как ты точно подметила, — спокойно ответила Беллатрикс, делая шаг навстречу, — я сижу одна. И если ты не хочешь конфликта, вернись на своё место для зануд и больше не пытайся занять мою территорию.              Тон её был ровным, почти усталым, не язвительным — и ее полуравнодушие жалило еще больше. Гермиона сжала губы, глядя на неё ещё мгновение. Хотела что-то сказать колкое, правильное, справедливое, чтобы последнее слово осталось за ней. Но вместо этого выдохнула, покачав головой:              — Ты безнадёжна.              И в ту же секунду увидела Джинни, бегущую к ней с довольной улыбкой, в толстовке, с торчащими в разные стороны прядями волос. Гермиона развернулась, не сказав ни слова больше, и направилась к подруге, оставив Беллатрикс стоять у автомобиля.              — Хочешь, я подсуну ей в шкафчик вонючку близнецов? Или носки Рона? Все равно эффект один, — прошептала Джинни, когда они уходили с территории школы.              Тихо посмеиваясь, Гермиона покачала головой, осознавая, что Джинни вполне способна на подобную шалость. У Уизли проделки в крови.              — Сделаем это только в крайнем случае.