Часть 10

      Четверг прошёлся по ней катком. Беллатрикс выдохлась уже к началу первого урока, а их, между прочем, было шесть. Потом дополнительно класс фортепиано, а затем — тренировка. Жесткая, выматывающая. Скоро матч, и их гоняли до изнеможения. Все уходили с поля в мокрых футболках.              На самом деле ей не хотелось никуда идти этим вечером. Ей бы в тихую обстановку. Посидеть одной в своей комнате, с книгой, или — лучше — у Тома. Вместе. Спокойно. Без шума и лишних разговоров. Просто они вдвоём.              Но вечеринка всё-таки случилась. И она пошла. Потому что иначе не было бы никакой встречи с ним. Из-за плотных графиков они урывали лишь редкие, краткосрочные моменты. И хоть так, хоть на бегу, хоть среди чужих она хотела быть рядом. Хоть немного. Должна была.       Беллатрикс подъехала к автомойке и решила оставить машину там. Ближе всё равно не подъехать. Реддл позвал её на тусовку у заброшенного дома на самом краю набережной. Этот кусок земли был странным, почти заброшенным, но у него был свой шарм: заросший пятачок, обрыв, старые бревна, вросшие в землю, и одинокая бетонная плита, на которую обычно садились. А ещё — шикарный вид на озеро, особенно в закатный час.              Она шла по узкой тропинке, зажатой между ржавым забором и колючими кустами, задевающими за локти. Вышла на край и остановилась. Ветер мягко трепал волосы. На небе в это время кто-то пролил акварель: розово-оранжевые переливы отражались в глади воды, делая всё вокруг чуть-чуть нереальным.              И тут в этот умиротворенный момент вломился голос:              — А вот и самая красивая девушка этого мира, — раздалось с надрывной уверенностью.              Том уже шагал к ней, словно эта сцена была его, словно закат для него, озеро для него, и она — тоже. Он обнял её за талию и тут же впился в её губы, грубо, с языком, не спросив, не почувствовав, а стоит ли так делать вообще.              Беллатрикс застыла, безвольно опустив руки. Внутри у неё всё сжалось. Он даже не дал ей вдохнуть и полюбоваться моментов, не оставил шанса сказать «привет». Скользкий, влажный поцелуй вызывал скорее раздражение, чем волнение. Она стоически выдержала несколько секунд, но внутри всё кипело. Какого чёрта? Кто вообще так целуется?              Когда всё закончилось, Беллатрикс вытерла губы тыльной стороной ладони и недовольно поморщилась, глядя в сторону воды, над которой пролетела чайка и каканула в озеро. «Прям как Реддл в мою душу своими поступками», — подумала она.              Реддл, разумеется, ничего не заметил. Его самодовольная улыбка осталась прежней. Считывать эмоции своей девушки он так и не научился. Или не хотел.              И в этот закатный час, вместо трепета в груди, у Беллатрикс возникла мысль, чёткая и резкая: «Нравится ли мне здесь?»              Том и Фенрир притащили ящики с алкоголем: пиво, несколько бутылок дешёвого вина и крепкий виски, явно стыренный у кого-то из родителей. Фенрир — их одноклассник, формально. Уже третий год его оставляют на второй, и он продолжает каким-то чудом цепляться за их курс и оставаться в школе.              Беллатрикс никогда не боялась его в прямом смысле. Если быть точнее, она вообще не склонна бояться. Но этот тип. Он вызывал в ней стойкое чувство отвращения. Лохматый, с вечно потным лбом, с грязными ногтями и мерзкой манерой слишком долго смотреть на девушек. В нем было что-то животное, что-то хищное. И ещё этот почти осязаемый вайб насильника: да от одного его присутствия становилось небезопасно.              — Что он тут делает опять? — прошипела она Тому, когда они вместе направлялись к ящикам с алкоголем. — Ты обещал, что не будешь его больше звать.              — Он часть нас, Беллатрикс, — прошептал Том, прижимаясь губами к её уху, словно в этом был какой-то заговор. — Часть нашей банды. Пожирателей смерти.              Он говорил это с пафосом, будто речь шла о каком-то тайном ордене, а не об их сборищах у костра, где половина пьяна, а вторая — на грани загреметь за решетку. От него уже несло алкоголем и сигаретами. Кисловатый запах пива, липкое дыхание и терпкий запах табака, который Беллатрикс ненавидела всей душой. Сигареты у неё ассоциировались с отчаянием и желтыми зубами.              — Выпьешь? — он протянул ей бутылку лимонного пива, рассчитанного на «девочек», как он сам его называл.              — Спасибо, — буркнула она сквозь зубы и взяла.              — Мне надо поговорить, — добавил он, отходя. — Я ненадолго.              Она осталась стоять с бутылкой в руках, будто с реквизитом, и смотрела ему вслед. Он уже направился к Хвосту и какому-то ещё типу, хихикая и что-то активно объясняя. Она видела, как он даже не оглянулся.              — А говорил, что хочет видеть только меня, — прошептала она в никуда.              Внутри всё скукожилось. Ей стало холодно, несмотря на вечернее тепло. И почему-то хотелось либо закричать, либо уйти. Однако она осталась. Как всегда. Но в голове закралась навязчивая мысль: зачем?              Помимо их школьных «звёзд», здесь толкалась разношёрстная публика — какие-то старшеклассники из соседних школ, сокурсники Тома, и просто те, кто был «в теме». Пахло гарью, алкоголем и духами, чьи сладковатые нотки смешивались с перегаром и потной одеждой. Беллатрикс автоматически огляделась, выискивая родные лица.              Люциус Малфой, Рудольфус и Рабастан Лестрейнджи. Свои. Ее родные гиены. В этом болоте они были единственными, кому она могла доверить.              Руди, завидев её, тут же хлопнул по бревну рядом с собой, освобождая ей место с вежливостью джентльмена. Она села, скрестив ноги, чувствуя на себе несколько взглядов. Здесь, среди них, она снова стала той самой Беллатрикс Блэк — холодной, колкой, остроумной, пропитанная ядом и сарказмом.              Но маски, которые они все надевали в этом обществе, начинали угнетать. Под сардоническими усмешками, под показной ленивой аристократичностью сквозила пустота. Они притворялись взрослыми, могущественными, а на деле оставались испуганными детьми, жаждущими одобрения и страха окружающих.              Пожиратели смерти — маленький культ власти и амбициям, давящий, манипулирующий, заставляющий чувствовать себя избранными. И именно это ей начинало быть не по нутру.              — Что вы затеяли на этот раз? — спросила она, чувствуя, как ледяной сквозняк пробегает между лопаток. Что-то в их заговорщицких лицах подсказывало ей: ничего хорошего они не замышляют.              Глаза Руди и Раба блестели от предвкушения, Люциус сдержанно ухмылялся, будто уже наслаждался сценой, которая ещё даже не произошла.              — Хотим прикольнуться над Долгопупсом, — сказал Руди с огоньком. — Что-то масштабное. С долгой игрой. Психологическое.              — Мальчики, — протянул Фенрир, появляясь из тени. Его голос был, как и всегда грубый, вялый и какой-то… сальный. — Зачем тратить время на таких? Надо на девочек переключиться.              Беллатрикс заметила, как он смотрит по сторонам, выискивая «добычу», и её передёрнуло. От Фенрира всегда пахло гнилой опасностью. Он никогда не смеялся искренне. Его смешили только слабость и страдание. Она знала таких. И презирала.              Его сальные волосы, слипшиеся в жирные пряди, блестели в свете заходящего солнца. Её передёрнуло. Мерзость. Даже дышать рядом с ним хотелось через противогаз.              — Ну можно устроить рофл над Грейнджер, — лениво добавил Люциус.              Беллатрикс резко повернулась к нему. Сердце на секунду остановилось. Он ведь не знал… Люциус не был в курсе всего того, что происходило между ней и Гермионой в последние дни: конфликта, туалета, извинений, ужина…              Гермиона раздражала её до скрежета зубов, да. Но она была её. Не как вещь, не как собственность, а скорее как вызов, загадка, проект. И теперь, когда после ужина что-то между ними едва начало налаживаться, было бы свинством снова сделать ей гадость.              Она выстроила это хрупкое недодоверие по крупицам. Каждая минута разговора, каждый неловкий взгляд, каждое слово — все двигалось в нужном направлении. Медленно. Но и Рим был построен не за один день. Нужно время. Терпение. Тогда…              Они станут почти друзьями.              — Эта крошка моя, — произнесла Беллатрикс, резко и жёстко.              В её голосе звенели стальные нотки. Она посмотрела прямо на Фенрира — тот оступился, проливая пиво себе на руку. Никто не рассмеялся. Все поняли: не было ничего романтического. Обычное обозначение границ.              — Идиоты. Я говорю про секс, — не моргнув, пояснил Фенрир, обводя всех взглядом. Его голос был хриплым, почти рычащим. — Кто с кем спит? — он усмехнулся, прищурился и бросил липкий взгляд в сторону Беллатрикс. — Беллатрикс, с тобой всё понятно. Можешь не отвечать.              Щелчок в голове. Её кулаки сжались в карманах куртки. Мудак. Мудак. Мудак. Она даже не могла придумать оскорбления покруче. Это мерзкое существо, воняющее табаком, потом и самодовольством, позволило себе прикоснуться к её имени. Она вдохнула медленно. Не поддаваться. Держать лицо. Пока что.              — Да у меня каждую неделю новая девушка, — бодро влез Рудольфус, как всегда, не к месту. Его голос был чуть выше обычного, хвастливый, но дрожал. Он сам не верил в то, что говорит.              Тишина. И переглядывание.              Беллатрикс и Рабастан повернулись друг к другу и, не говоря ни слова, обменялись взглядами, в которых был целый диалог.              «Что он несет?»              «Он что, пьян?»              «Он хоть с одной когда-нибудь разговаривал дольше пяти минут?»              «Он разве не девственник?»              Они чуть не рассмеялись, но сдержались.              — Да? — склонил голову Фенрир, ухмыляясь. Его зубы были желтоватыми и неровными, и это почему-то делало его ещё более отвратительным. — Давай пари.              Он сделал глоток из бутылки, а потом добавил с нажимом:              — Кто больше соблазнит девчонок в школе за месяц.              Воздух стал гуще, как перед грозой. Беллатрикс замерла. Её взгляд метнулся от Фенрира к Рудольфусу, потом к Рабастану.              Эта идея была максимально гнусной. Во-первых, ей не нравилось, что ее близкий друг опускался до уровня Сивого, а во-вторых, они собирались превратить девушек школы в ходячие трофеи. Это было гадко и низко.              Это была ловушка. И Руди, глупый Руди, в неё с разбегу влетел.              — Ставки? — спросил он с наигранной бравадой: хотел показать, что принимает вызов.              — Пять тысяч фунтов, — отозвался Сивый, и в его глазах мелькнул огонёк чистого удовольствия. Он тянул время. Он играл. Он затягивал добычу в свою сеть, наблюдая, как Руди борется с собой.              Рудольфус колебался. Пять тысяч — он мог себе позволить. Теоретически. Но хотел ли он их проиграть? А с чего бы проигрывать? Он же умен и симпатичен, по его же словам. Он же должен доказать.              Он метнул взгляд в сторону Беллатрикс.              Она молча покачала головой, строго, резко, пытаясь достучаться до его мозга.              Он посмотрел на Рабастана.              Тот, как всегда, немногословен, но взгляд сказал больше слов: Не надо. Не суйся.              Но уже было поздно. Толпа зашевелилась. Кто-то хмыкнул. Кто-то сказал, что Руди испугался. И началось. Вот оно, давление общества. То самое, которое Рудольфус никогда не умел игнорировать.       — Давай, — выдохнул он, соглашаясь подписать контракт с дьяволом и протянул ладонь.              Фенрир пожал её своей тяжёлой, волосатой лапой.              Беллатрикс сунула закрытую бутылку пива Люциусу, который даже не понял, что происходит.              — Я за рулём сегодня — буркнула она и обвела взглядом всю шайку.              И тут её пронзило: девушки в школе. Её сёстры. ЕЁ СЁСТРЫ.              Она сделала шаг вперёд и крикнула громче всех:              — Так. Слушайте внимательно. Мои сёстры не входят в вашу тупую мужскую игру. Их не трогать. Ни взгляда, ни шутки, ни намёка, — её голос звенел от напряжения. — Если я хоть что-то узнаю, что кто-то из вас подкатывает к ним свои яйца, я кастрирую. Лично. А теперь можете продолжать быть животными дальше.       — Да ладно тебе, — попытался усмехнуться Люциус. — Это же просто игра.              — Да. А девушки — это просто игрушки? — её голос дрожал от ярости, но она не кричала, что придавала ему опасности.              Фенрир хмыкнул.              — Чего ты завелась-то? Твоих сестер мы клянемся не трогать. Или хочешь поучаствовать? Как судья?              Оглушительная пощёчина повисла в воздухе. Все замерли. Беллатрикс смотрела на него, и в её глазах было столько презрения. Но Фенрир лишь ухмыльнулся, совершенно не замечая, что она кольцом разодрала ему кожу. Капелька крови медленно стекала по щетинистой щеке              — А я люблю таких диких девушек. Жаль, что ты занята. Мы могли провести с тобой много безумных ночей.              — Пошёл к чёрту, извращенец — бросила она и пошла прочь, оставляя пыльную тусовку и тухлый смех позади. Шаги были быстрыми, почти гневными. Пальцы всё ещё дрожали. Она чувствовала, как адреналин хлещет по венам, как в горле пересохло.              Она просто хотела провести с Томом вечер, а получила фауну из зоопарка.              Беллатрикс пробиралась сквозь толпу, отталкивая плечами пьяные тела, облитые пивом и запахом дешёвых сигарет. Откуда здесь столько людей? Взгляд уже выхватил Тома. Он стоял чуть поодаль, разговаривая с каким-то бородатым мужчиной. Тот явно не из школы. Слишком взрослый, слишком усталый взгляд, и куртка цвета хаки на вид прошла Афганскую войну.              — Потом продолжим, — Том даже не извинился перед собеседником, просто схватил её за руку и притянул к себе. Мужчина кивнул и ушёл прочь, оставляя их вдвоём. — Веселишься? — спросил Том, глядя на неё снизу вверх, слегка наклонив голову.              Он выглядел красиво в свете костра. Слишком красиво.              — Поминки и то веселее, — пробормотала она и обвила его руками, легко прижавшись к груди.              Том засмеялся, коротко и звонко, совсем не поняв, что её слова были не просто остроумной репликой, а крик усталости. Он опустился на поваленное дерево, и, не спрашивая, потянул её за талию и усадил себе на колени.              Руки крепко обвили её поясницу. Хватка была властной, чуть грубоватой. Он вытянул шею и поцеловал её: резко, глубоко, без прелюдий, кусая. Он не выражал нежность, а отвоевывал территорию. Она по инерции ответила. Губы слушались, тело тоже. Но где-то внутри росло раздражение.              Он опять. Слишком резко. Слишком настойчиво. Чёрт, если он ещё немного прикусит, то уедет домой с моей нижней губой в зубах.              И в эту самую секунду, пока его пальцы будто сдавливали её, а губы принуждали к участию, она подумала: «Наверное, это не те мысли, которые должны быть во время поцелуя».              Но они были.              И она знала: что-то внутри нее протестовало против него.              И она ничего не чувствовала. Ни жара, ни желания, ни даже простого любопытства. Ничего.              Никаких импульсов перейти к чему-то большему. Его губы — холодные, мокрые, навязчивые — не будили в ней страсть. Его руки, слишком уверенные и цепкие, вызывали не трепет, а раздражение, потому что они вламывались в её личное пространство жестко и без разрешения.              И это было не впервые.              Том давно намекал… Нет, он почти в открытую говорил, что хочет большего. Не просто поцелуев, не этих прикосновений, обрывков интимности на людях. Он жаждал, он давил, и каждый раз, когда они целовались дольше нескольких минут, она чувствовала, как он возбуждается.              И это напрягало её. По-настоящему.              Настолько, что она отстранялась, делала шаг назад — иногда в буквальном смысле. И ждала, пока его возбуждение пройдёт.              А мысль о том, что будет дальше, вызывала отвращение. Не просто страх, а физическое, телесное отторжение. Когда в голове всплывала картинка того, как его тело касается её, как он в неё входит ей становилось дурно. Живот сжимался, будто от боли, а к горлу подступала тошнота.              Это ненормально.              Ведь Том такой красивый, умный, харизматичный, сильный. Его желали другие. Его боялись. Его уважали.              Но Беллатрикс не хотела его в таком ключе.              И тогда она подумала: «Наверное, я асексуал».              Не потому, что это слово чётко описывало её. А потому, что иначе она не знала, как объяснить, почему в ответ на желания Тома внутри неё пустота с размером черной дыры.              И тут её ухо зацепило что-то постороннее — голос. Знакомый, спокойный, текучий, пробивающий себе путь сквозь шум и хаос своей уверенной тихой стойкостью. Мысли обмякли, испарились.              Беллатрикс резко разорвала поцелуй, оттолкнув Тома лёгким нажатием на грудь. Он недовольно выдохнул, но она уже не слушала. Она повернулась в сторону звука, напрягая зрение в тусклом свете пламени и фонарей.              У костра, окружённого гомонящей молодёжью, она увидела Антонина Долохова, который, очевидно считая себя неотразимым, расстегнул рубашку чуть ли не до пояса, выставив на всеобщее обозрение свою волосатую грудь. Рядом Барти Крауч-младший, с бешеными зрачками и неестественно широкой улыбкой — слишком возбуждённый, слишком обдолбанный, явно под чем-то посильнее алкоголя.              Но взгляд Беллатрикс зацепился не за них.              А за двух девушек, сидящих чуть поодаль, слишком знакомых, слишком неуместных в этом мрачном пейзаже.              Грейнджер и Уизли.              Гермиона сидела, чуть склонившись к Джинни, как будто пытаясь отгородиться от навязчивых собеседников. Рядом с ними стояли бутылки пива, каждая уже наполовину пуста. Девушки держались близко друг к другу и настороженно в логове хищников.              Они говорили с Барти и Долоховым, внимательно следя за каждым движением, не исключали, что придётся в любой момент вскочить и бежать.              Беллатрикс похолодела.       Что, чёрт возьми, они здесь делают?              Это было не просто удивление. Это был гнев, смятение, тревога — всё разом. Этот вечер, этот круг, эти люди — не место для Гермионы. Она знала, насколько опасными могли быть эти «вечеринки», особенно когда алкоголь и эго сталкивались.              И почему-то вид того, как Гермиона держится за пиво, сидя здесь, в самом сердце этого притворного «веселья», обжигал её сильнее, чем все поцелуи Тома вместе взятые.              — Дорогая? — Том заглянул ей в глаза, как будто искренне обеспокоен. — Что-то не так?              — Да, ты снова назвал меня «дорогая», — сухо ответила Беллатрикс, даже не пытаясь скрыть раздражения.              Он улыбнулся. Та самая кривая, самодовольная ухмылка, которую она знала до тошноты. Делает вид, что ему стыдно, хотя на самом деле ни капли.              — Прости. Я всегда вспоминаю, что тебе не нравится это слово, только когда уже говорю.              «Конечно. И завтра ты снова забудешь», — хотелось сказать ей, но она промолчала. Только моргнула медленно, тяжело. Его извинения были пустыми.              — Я устала, Том. Сегодняшний день будто выжег меня изнутри: уроки, тренировка, ты, вечеринка, Фенрир, Руди — всё. Да и уже поздно.              — Ясно. Но ты ведь можешь сказать отцу, что ты со мной.              Она даже не скрыла ухмылку, чуть дернув уголком губ.              — Это ничего не меняет, Том. Я обещала быть дома вовремя.              Беллатрикс встала с его колен.              Её тело отзывалось усталостью, каждое движение было напоминанием о том, как много она сегодня сдерживала — отвращение, гнев, скуку, тревогу.              Том встал вслед за ней.              — Дойдёшь до машины сама?              Она посмотрела на него с плохо скрытым презрением.              — Конечно. Может, даже братьев Лестрейндж попрошу проводить.              Он, кажется, не заметил язвительности. Или сделал вид, что не заметил.              — Напиши, как доберёшься.              Он потянулся к её губам, но Беллатрикс увернулась. Не резко, но достаточно, чтобы не попасться в очередной его затяжной, мокрый, неудобный поцелуй.              Она чмокнула его в щёку.              — Пока.              И ушла. Слишком быстро, чтобы он успел что-то добавить. Слишком спокойно, чтобы заметил, как внутри неё начиналась буря.              Беллатрикс направилась прочь, не спеша, каждым шагом отмеряя расстояние между собой и Томом не в метрах, а в разочаровании.              Она краем глаза наблюдала. Он даже не обернулся. Не проводил взглядом. Не попытался остановить.              Вместо этого Реддл подошёл к ящикам с алкоголем, налил себе виски в пластиковый стаканчик, сделал глоток и тут же направился обратно к тому бородатому мужчине, с которым до этого болтал.              Она перевела взгляд и заметила Грейнджер. Гермиона все еще сидела у костра рядом с Джинни, на почтительном расстоянии от Долохова и Барти. В руках у неё уже была почти пустая бутылка пива. Вид у неё был собранный. Ни смущения, ни кокетства. Просто наблюдение и холодный интерес.              Том прошёл мимо и даже не заметил её. Не посмотрел. Не напрягся. Не отреагировал. И в этот момент Беллатрикс окончательно убедилась, что изначально ошиблась: «Как я могла подумать, что он заинтересован мисс Зазнайкой? На самом деле, кроме себя, он никем не заинтересован».              Нет больше глупых подозрений, ревности, досадных сомнений. Нет тревоги. Только раздражение: на него, на его равнодушие и на свою прежнюю глупость.              Глядя на Гермиону, Беллатрикс почувствовала нечто странное: облегчение.              Её раздражала эта девчонка, да, но в то же время между ними было что-то настоящее, живое и теплое, хотя они обе делали всё, чтобы этого не признавать.              А Том? Он растворялся в шуме, в разговорах, в бутылке и не видел ничего, кроме себя. Беллатрикс вздохнула, сунула руки в карманы куртки и пошла к братьям.              Она сюда пришла, думая, что хочет быть с ним. А теперь просто хотела сбежать домой, запереться в своей комнате и подумать. И, может быть, написать Гермионе. Ей понравился тот вечер.              Но сначала…