Часть 12

      До конца сентября между Беллатрикс и Гермионой царило хрупкое перемирие в виде тонкой паутины, натянутой между двумя ветками, готовой порваться от малейшего ветра. Ссоры, колкости и язвительные замечания — все это ушло в тень и изредка проявляло себя.              Беллатрикс поначалу сдерживалась с такой яростной сосредоточенностью, будто пыталась не выплюнуть сарказм, бурлящий у самого горла. Каждое слово для неё было битвой, каждый незлобный взгляд — большое усилие над собой.              Но со временем, к собственному удивлению, она привыкла — не к общению с Гермионой, нет, — а к мыслям, что можно не нападать. Она общалась с Грейнджер так, как с Рудольфусом и Рабастаном — насмешливо, лениво, но почти по-своему тепло. Странным образом они даже начали здороваться в коридорах, бросая друг другу короткие, но вполне человеческие кивки. Иногда случались и разговоры. И даже не по учебе, не по необходимости, а просто так, словно между ними не зияла бездна длинную во Вселенную.              Гермиона, в свою очередь, изо всех сил пыталась не думать, что Беллатрикс Блэк внезапно стала вежливой не просто так, а чтобы выманить из неё крупицы информации о Томе. Ну, конечно. Очевидно же. Если твой уровень интеллекта хоть немного выше, чем у дождевого червя, тут всё сразу становится ясно. И всё же…              Если быть до конца честной, а Гермиона, увы, была до странности склонна к самокопанию, если бы не предстоящий матч женской футбольной команды, она бы всё давно рассказала. Сколько раз она начинала в голове откровенную, страстную речь, собираясь сказать всё, что накопилось, но каждый раз, встретив взгляд этих темных, глаз, она тонула в них. Ей становилось невыносимо неловко, как будто её поймали за чем-то постыдным, и в ту же секунду все слова испарялись, оставляя после себя только горячий румянец и горьковатое ощущение упущенного момента.              Это был самый заурядный школьный день с серым небом, остывшим и пресным тыквенным супом в столовой и неумолимо тикающими часами между сменами кабинетов. Школьные шкафчики выстроились вдоль стены. Гермиона, уставшая после четырёх безликих уроков, брела по коридору, не ожидая ничего особенного. Осталось всего два занятия, и только мысль о том, что она технически уже прожила больше, чем большинство присутствующих в здании, спасала от тотальной апатии. Теперь оценки были просто цифрами мало, что значащими, а в жизни есть вещи гораздо важнее, за которые действительно стоит бороться.              Около ее шкафчика стояла Беллатрикс. Она говорила с Руди, но стоило Гермионе подойти ближе, разговор испарился, а Руди, как по команде, ретировался, кивнув Грейнджер в знак приветствия.              — Привет, — сказала Гермиона, стараясь звучать непринуждённо, но голос почему-то предательски дрогнул.              — Привет, — отозвалась Беллатрикс и заглянула в шкафчик Гермионы с таким видом, будто пыталась прочитать ее душу. В её взгляде было что-то от рентгена и колючего декабрьского ветра.              — Нам надо закончить проект по истории, — напомнила Гермиона, аккуратно упаковывая в слова свою тревогу. Дедлайны почти горели. Они прочитали нужные книги — по диагонали, конечно, но всё же. Осталось собрать мысли в кучу и оформить в нечто умное.              — Давай после матча, — ответила Беллатрикс, тряся спортивной сумкой с формой. — У меня сейчас совсем нет времени. Хорошо?              — Конечно, — выдавила Гермиона, криво улыбнувшись. — Конечно. Почему бы и нет, — каждый раз, когда она смотрела на Беллатрикс, в сознании вспыхивала сцена: кабинет искусства, полумрак, а на столе Реддл и Скитер. То, что никак не вытравить из памяти.              В этот момент к ним подошла Дафна Гринграсс и, закинув локоть на плечо Беллатрикс, сообщила, рассматривая Гермиону:              — Мы опаздываем на тренировку, — а кивнула: — Привет, Грейнджер.              — Мне пора, — бросила Беллатрикс, уже отступая на шаг, будто их разговор был не больше, чем случайное прикосновение на бегу. — Потом определимся с датой, когда сможем собраться.              И пошла прочь, в сторону раздевалок, легко и стремительно, конечно, у неё не было ни мыслей, ни тяжелых образов, сидящих в голове. Футбол, футбол, футбол…              Гермиона осталась стоять у шкафчика, обняв книги — тщетная броня из бумаги против того, что копилось внутри. В груди было глухо и вязко, как перед июльской грозой: когда небо еще держит тишину, но ты уже чувствуешь — вот-вот прорвёт.              Она вздохнула. Долго и тяжело, надеясь выдохнуть всё сразу: растущее отвращение к самой себе, усталость от притворства, липкий ком тревоги, стыд. С каждым днем, что они просто обменивались банальными приветами, говорили о сериалах, домашке и школьных проектах, ей становилось только хуже. Сложнее. Больнее. Беллатрикс приближалась.              Иногда они встречались случайно в библиотеке. «Не думала, что ты тоже читаешь про кейнсианство,» — бросила ей тогда Беллатрикс. И каждый раз Гермиона чувствовала, как внутренности сжимаются в тугой узел. Глупо. Неправильно.              Я расскажу.              Она заслуживает правды.              Но не сейчас. Не сегодня.              Никакого покоя. Ни малейшего облегчения.              И тут, будто ответ на безмолвную мольбу, в поле зрения попали Дин и Симус. Те шли сквозь коридор с видом учеников, которые точно знают: на урок они не собираются. Симус засунул руки в карманы, у Дина между пальцев сверкала зажигалка. Их взгляды были живыми и расслабленными.              Они идут курить травку!              Ее глаза заблестели. Биология? Или хорошо проведённое время на заднем дворе школы? Смешно. Биология ей больше не нужна. Она всё уже давно поняла. Главное, чему научили на этих занятиях, — это то, что при любом половом акте необходимо использовать презерватив.              Она засунула учебник обратно в шкаф, хлопнув дверцей чуть громче, чем следовало. Решение. Мгновенное, импульсивное. Может, и глупое. Мир слегка закачался, ось изменила угол.              Грейнджер сунула руки в карманы брюк и пошла по школьному коридору, вышла на задний двор школы, дальше мимо спортзала, вдоль стены, где кирпичи отсырели от вчерашнего дождя. На задворках школы пахло сырой травой, мокрой землёй и запретами. Где-то впереди, за углом, смеялись Симус и Дин. Её шаги стали легче. Впереди ее ждали интересные сорок пять минут.              Она не знала, чего ищет, зато знала, от чего убегает.              — Добрый день, — произнесла Гермиона, появляясь из-за угла, будто это был самый обычный день, и она не собиралась нарушать ни одно правило.              Симус подпрыгнул с камня, на котором сидел, словно его ударило током. Дин приподнял брови и застыл с картой «+4» в руке. Их лица говорили: что, черт возьми, здесь делает Грейнджер?              — Можно с вами? — спросила она спокойно, хотя сердце билось в горле              — Ты серьёзно? — Симус прищурился, глядя по сторонам. — Это какая-то проверка? И сейчас из-за угла выскочит Филч, Дамблдор с ремнем и накажут нас?              — Я просто хочу отдохнуть. Честно. Я никому вас не сдам.              На мгновение повисла тишина, в которой звенели сомнения, парни переглянулись. Потом Дин, лениво пожав плечами, отодвинул украденный школьный стул.              — Ладно. Присоединяйся. Мы тут… эээ… играем в уно.              — И… — начал Симус, но дальше не продолжил, только усмехнулся по-заговорщицки.              — Я буду, если вы поделитесь, — Гермиона села. Слова вылетели быстро с края языка.              Симус и Дин снова переглянулись. В глазах у первого — восторг, у второго — недоверие.              — Это будет очень интересный эксперимент, — усмехнулся Дин, доставая скрученный пакет. — Посмотреть на тебя, Грейнджер, под кайфом…              — Забивай, — добавил Симус. — Мы используем этот пень как стол. Очень экологично, между прочим. Мы экофрендли, кстати, если ты не знала.              Они расселись по кругу, словно участники древнего ритуала. Пень, обросший мхом, теперь стал их алтарём. Картинки «уно» вперемешку с пеплом, тёплый дым, ленивые тучи — всё это казалось вдруг частью какого-то странного подросткового мифа, чем-то нереальным.              — Чёрт. Я забыл бумагу для самокруток, — пробурчал Дин, обшаривая карманы. — У кого-нибудь есть?              — У нас нет выхода, — сказала Гермиона вдруг с такой решимостью, что Симус и Дин замолчали. Она полезла в шоппер и достала чистый листок А4.              — Ты не серьёзно? — Дин скривился. — Курить бумагу?              — Тогда предложи другой вариант, — бросила она. — Раз нет — остается бумага.              — Она фактит, бро, — Симус уже клал лист на пень. — Гермиона, ты будешь скручивать своими маленькими, ловкими пальчиками. Окей?              Он разорвал пару сигарет, аккуратно смешал травку с табаком и высыпал всё в центр белого прямоугольника. Гермиона, сосредоточенная и почему-то почти величественная, принялась скручивать самокрутку, как будто это самое ответственное дело в ее жизни.              А лучи солнца пробивались сквозь хмурое небо — так же, как и в начале учебного дня. Только теперь этот день уже был совсем другим. Интереснее что ли.              — Вот теперь… наискосок, — подсказывал Симус, заглядывая через плечо.       — Я знаю, — вырвалось у Гермионы машинально, слишком уверенно. И тут же, опомнившись, добавила чуть тише: — Ну… это логично.              Она сосредоточенно скручивала лист — точные движения пальцев, концентрация на грани нервного срыва. Бумага послушно поддавалась, заворачивая в себя табачно-травяную смесь, и в конце концов у неё получилась вполне симпатичная трубочка. Или, как с восторгом выразился Дин:              — Ух, это мега косяк.              И правда, косяк получился такой, будто его собирались курить как минимум всемером, а не втроём. Он выглядел, как миниатюрный факел, символ их стихийного братствасестринства на задворках школы.              — Погнали? — Симус достал зажигалку, сверкнув пламенем на фоне унылого металлического забора. — Я раскурю, — произнёс он почти рыцарски: типа, возьму на себя первый удар.              Он вдохнул и тут же закашлялся, согнувшись пополам. Пахло горелой бумагой, сладковатым дымом и чем-то ещё раздражающим, сухим. Он выдыхал, как дракон, только вместо пламени — едкий хриплый смех.              — Ебать, — прохрипел Симус. — Я в десять лет курил бумагу, когда не было сигарет. Но сейчас это какой-то ад. Я как будто угли горячие глотаю.              Дин попробовал следом. Он сделал глоток дыма и тут же согнулся, прижав кулак к губам. Казалось, его лёгкие решили немедленно эвакуироваться из тела.              — Забористая штука, — прохрипел он, отдышавшись. — Ща дойдём до травы, и всё будет хорошо.              Он снова вдохнул еще. Теперь смесь горела ровнее, затлела мягче, с влажным треском. С каждой затяжкой дым становился гуще, ленивее. И запах… Она узнает его из тысячи. Она, зазнайка Грейнджер, в университете будет несколько раз курить траву. Но зачем ждать поступления, когда возможность есть сейчас?               Странно, а никто не говорил, что будет шаблонно.              — Гермиона?              Она кивнула, соглашаясь подписать странный, но важный договор. Взяла косяк обеими руками, как подзорную трубу, и сделала первую затяжку. Дым ворвался в горло резкой волной, как если бы она проглотила россыпь иголок. Жгло, словно воздух стал ядовитым. Но она, подержав столько, сколько, смогла, выдохнула. Медленно, намеренно, стараясь не показать, что лёгкие дерутся с ней изнутри.              Вторая затяжка прошла чуть легче. Третья — уже почти привычно. Видимо ее горло привыкло. И вот косяк снова пошёл по кругу, как трубка мира, как символ перемирия с этим диким, несовершенным подростковым миром, в котором она вдруг отчаянно захотела быть обычным подростком, который творит глупости.              В голове начала подниматься странная лёгкость и туманность. Она не знала, расслабляется ли или отрывается от земли. Но впервые за долгое время это ощущение было не только ее новым/старым другом — оно было её глотком новой стороны подростковой жизни.              Симус, не дождавшись, пока мега косяк снова обойдёт круг, с нервным азартом закурил ещё и обычную сигарету.              — Я не могу накуриться, — пожаловался он с той трагической интонацией, будто говорил о чём-то по-настоящему важном. Он сделал тяжку здесь, затянулся там, а затем выхватил у Дина электронку и вдохнул сладкий пар.              Гермиона расхохоталась, легко и звонко, что даже воздух вокруг дрогнул. Её собственный смех казался ей чужим, принадлежащий какой-то другой девушке. Смешным становилось буквально всё: выражение лица Симуса, задумчивое лицо Дина, случайно упавшая карта, да и сам факт, что она сидит тут, на задворках школы, с двумя полулегендарными прогульщиками.              Дин, будто по команде, собрал растрёпанные карты «уно», перемешал их с ленивой важностью и ритуальностью и раздал по рукам.              — Играем на желания, — объявил он.              В какой момент я на это подписалась?              Гермиона знала, чем это закончится. В университете, на первом курсе, был уже один такой вечер, где травка открыла в ней смешливого демона. Тогда она не могла вымолвить и пары слов, не рассмеявшись. Сейчас эффект был похожим: она сидела с лёгким опьянением в голове, едва улавливая правила игры, и, смеясь, вяло бросала карты, изредка комментируя происходящее.              Они играли до трёх поражений. И судьба или Вселенная, или злой рок выбрали именно её. Три раза. Подряд.              — У меня есть идея, — Симус повернулся к Дину с ухмылкой и подмигнул. В его глазах читалась искренняя подростковая пакость.              — Ну давай, — Гермиона вытянулась, закусив губу, но стараясь выглядеть невозмутимой. — Карточный долг — долг чести, и всё такое. Только такое, чтобы было возможно выполнить.              — Сейчас на перемене… в коридоре… ты должна поцеловать…              — Снейпа?! — выкрикнул Дин, чуть не уронив карту «пропусти ход».              — Фу, Томас, ты садист. Это слишком, — Симус скривился. — Недотрогу Флёр Делакур. Что? — он оглядел лица одноклассников. — Когда девчонки целуются — это сексуально, все знают.              Гермиона замерла на пару секунд. Лицо не отразило ничего — ни протеста, ни удивления. Только веселое принятие.              — Хорошо, — кивнула она и слабо улыбнулась. Немного быстрее, чем она рассчитывала, — Думаю, с этим я справлюсь.              Внутри всё было по-другому. Слова отскакивали от мыслей. Почему-то всплыла Беллатрикс с её тихим презрением, с лукавыми взглядами, с тем странным напряжением, которое повисало между ними.              «Вот бы…», — пронеслось у неё в голове, но она даже не додумала до конца, и тут же сердце сделало сальто. Но она лишь сделала вид, что потянулась за новой картой, чтобы спрятать дрожь в пальцах.              Игра продолжалась дальше, а мир перед глазами плавился: неровно, неравномерно, но неотвратимо.              

***

      Коридор гудел. Повсюду — голоса, хохот, стук каблуков, резкие звуки открывающихся шкафчиков. Воздух дрожал от жизни, от электричества подросткового хаоса, от запаха духов, жвачки, школьной пыли и пота.              Гермиона стояла у стены — героиня инди-фильма, вырванная из контекста и помещённая в чужую реальность. В голове был лёгкий туман — остатки травки всё ещё лениво плутали по её крови, расшатывая границы между уверенностью и безумием. Сердце билось барабанном под ребрами.              «Просто подойти. Просто поцеловать. Всё просто», — твердила она себе мантру, которой не особо верила.              Флёр стояла у противоположной стены, в компании Андромеды Блэк. Белые волосы, сияющие, как первый снег на солнце, мелькнули в толпе — цель найдена. Андромеда была до обидного похожа на Беллатрикс: те же острые скулы, те же колдовские глаза, но в них искрилась мягкость, свет, уравновешенность. Если Беллатрикс — это буря, Андромеда — солнечный день после неё.              Гермиона не дала себе времени думать. Не дала шанса трусости встать у руля. Она «отключила мозг» — буквально — и пошла.              Уверенная походка, подбородок чуть выше, взгляд — в точку назначения. На самом деле в ногах была ватность, в животе — стая бешеных птиц, а мысли были как мыльные пузыри.              Из-за угла осторожно выглянули Симус и Дин, азартные и веселые. Они пока стояли там поспорили друг с другом, сможет ли Гермиона или нет — тоже на желание.              Флёр заметила её первой.              — Привет? — с лёгкой удивлённой улыбкой произнесла она, обернувшись от разговора. Глаза сияли, показывая, что она и правда рада ее видеть.              У Гермионы на секунду перехватило дыхание. Всё как в кино: замедление, шорох чужих голосов на фоне, Флёр подсвечена мягким фильтром, а сама Гермиона — движется к ней, будто во сне.              Поцелуй. Просто поцелуй. Не думай. Не думай ни о чем. Закрой гештальт. Ты хотела этого с прошлой жизни.              Грейнджер не ответила на «привет». Она подошла почти вплотную, и одним плавным движением, словно давно репетировала это перед зеркалом, скользнула рукой к шее Флёр, задевая пальцами её скулу. Холодные, дрожащие пальцы — предательская вылазка нервов, тщательно скрываемых под маской решимости. Всё внутри Гермионы трясло, как от ударной волны, но снаружи только спокойствие и намерение.              Губы коснулись губ — сначала осторожно, как будто проверяя, позволено ли. Они сомкнулись на нижней губе Флёр, потом — на верхней. Флёр замерла, но затем подхватила ритм, слегка приоткрыла рот и нерешительно повторила движения Гермионы. Их дыхание смешалось, стало единым.              Это был первый поцелуй в этой жизни, если не считать весь тот опыт, который она помнила прошлой себя.              Сколько это длилось — десять секунд? Тридцать? Или целую вечность, вырванную из пространства школьного коридора? Казалось, весь мир сузился до этих губ, до этого касания, до клубничного вкуса и биения двух сердец, идущих вразнобой.              Наконец, Гермиона мягко отстранилась. Воздух, будто опомнившись, снова зашевелился вокруг.              — Эмм… — голос рядом принадлежал Андромеде. В её интонации смешались восхищение, шок и легкое веселье. — Вау.              Гермиона обернулась, как будто только сейчас заметила её.              — Я пробую новые способы приветствия, — невозмутимо бросила она и, не давая себе подумать, чмокнула Энди в губы — быстро, почти шутливо, но с явным вызовом.              Андромеда провела языком по губам, с лёгкой ухмылкой:              — Клубничная помада?              — Это моя, — тихо ответила Флёр, всё ещё не оправившись от случившегося.              Делакур была красной до корней волос, что, признаться, Гермиона никогда раньше не видела. Девушка, обычно безупречная и уверенная в себе, теперь казалась растрёпанной и тронутой до самой сердцевины. Несколько прядей выбились из её идеальной причёски и красиво, почти кинематографично, обрамляли лицо, делая её живой, настоящей и уязвимой.              — Необычное приветствие, — наконец проговорила Флёр, всё ещё под впечатлением. Её губы помнили прикосновения Гермионы лучше, чем память. Голос её был чуть хриплым, дыхание — неровным. В глазах метался вопрос.              — Наверное, эксперимент не удался, — тихо произнесла Гермиона, на удивление спокойно. — Пожалуй, не стоит больше так здороваться с кем бы то ни было.              — Да не, — встряла Андромеда с широкой ухмылкой, — как раз наоборот. Очень перспективный метод. Просто надо расширить выборку. Попробуй такое приветствие на Беллатрикс.              Гермиона нервно фыркнула, но тут же выдала в ответ:              — Я пока не готова умирать молодой.              Она шагнула назад, выходя из освещённого прожекторами круга, где только что случилось что-то странное, волнующее и, возможно, слегка опасное.              — Мне пора. Спасибо за участие! — бросила она, слегка поклонившись, театрально, почти игриво, но в голосе всё равно чувствовалось, как нервы звенят под кожей.              Гермиона развернулась и пошла по коридору, слыша за спиной тихий смешок Энди и всё ещё сбившееся дыхание Флёр. В груди у нее гремел настоящий хаос. Что-то сдвинулось в ней, и теперь нужно было время, чтобы осознать последствия этого небольшого поцелуя, который всё равно оказался слишком большим.              За поворотом, в полутени, чьи-то глаза проводили её взглядом. Глаза, в которых не было ни удивления, ни смущения, а только разогретый интерес и любопытство.