Часть 15

      Гермиона ощущала, как внутри неё нарастает лёгкое волнение: не из-за материала, его она знала до каждой запятой, а от ощущения момента. Кабинет притих, взгляды одноклассников были прикованы к экрану, слайд с чёрно-белой фотографией Петена словно нависал над ними, как тень ушедшей эпохи. Её голос прозвучал чётко, уверенно, но с лёгкой интонацией размышления:              — …В период 1940–1944 годов маршал Филипп Петен предстаёт как противоречивая политическая фигура, — начала она вывод, а Беллатрикс молча переключила слайд. — Он сочетает в себе черты национального героя, авторитарного реформатора и морально скомпрометированного лидера. Его политический портрет в годы режима Виши формируется на пересечении военного авторитета, консервативной идеологии и политики сотрудничества с нацистской Германией.              Грейнджер кивнула Блэк — теперь её часть.              — Петен возглавил французское государство в момент национального унижения и катастрофы, — спокойно, но с твёрдостью проговорила Беллатрикс, опуская глаза в планшет и снова поднимая их на аудиторию: она прочитала текст один раз вчера. — Он стремился выступить как «спаситель», используя идеи «национальной революции»: традиционные католические и патриархальные ценности, отказ от либерализма, от парламентаризма. И, похоже, он действительно верил, что может остановить моральное разложение Франции, — она набрала в легкие побольше воздуха и продолжила: — Однако его политика сотрудничества с нацистской Германией наложила на этот образ трагическую тень. Принятые им решения, особенно антисемитские законы и депортации, трудно оправдать. Сделал ли он это по убеждению, из страха или вынужденности — до конца неясно. Возможно, он видел в этом цену, которую Франция должна заплатить за выживание.              — Петен — подхватила Гермиона, — стал символом поражения — и, в некотором смысле, козлом отпущения. Он сознательно взял на себя вину за капитуляцию и компромиссы, рассчитывая, что история когда-нибудь оправдает его. Но история до сих пор не вынесла окончательного приговора.       — На этом у нас все. Спасибо за внимание, — добавила Беллатрикс и переглянулась с напарницей.              В аудитории повисла тишина, наполненная раздумьями. Даже профессор Бинс, обычно сдержанный до призрачности, оторвался от своей тетради:              — Браво, какое сильное выступление, — он был поражен и искренне восхищался своими ученицами. — Есть вопросы к юным историкам?              Гермиона мельком взглянула на Беллатрикс. Та смотрела прямо вперёд, но уголки её губ чуть дрогнули в почти незаметную улыбку. Маленький знак, что всё у них получилось.       Невилл поднял руку. И Беллатрикс стоявшая рядом с Гермионой прошептала так, что слышать могла только она:              — Я прикончу крысеныша Долгопупса, — видимо он не знал о негласном правиле: не задавать вопросы к докладам одноклассников.              — А как же Шарль де Голль? Он ведь считается настоящим героем Франции, лидером Сопротивления. Разве не он спас страну во время Второй мировой?              Беллатрикс напряглась. Имя де Голля звучало знакомо. Она встречала его в книгах, мельком, между делом. Но подробностей не помнила. Она бросила взгляд на Гермиону, надеясь, что та что-нибудь скажет.              Гермиона, как будто прочитав её мысли, спокойно заговорила:              — Шарль де Голль действительно стал символом Сопротивления, но тут всё не так однозначно. Начнём с того, что он был учеником Петена, а потом осудил своего старого учителя. А когда Франция капитулировала, он не остался в стране. Он улетел вместе с британской делегацией. Да, на военном самолёте. По сути, это дезертирство. Он нарушил присягу и бросил своих солдат.              По классу пробежал лёгкий шёпот. Беллатрикс смотрела на Гермиону с восхищением: та говорила чётко, уверенно и не срываясь в пафос. Низ живота предательски потянуло, и она вспомнила ночь, когда Гермиона порекомендовала ей заняться изучением своего тела. Беллатрикс никогда никому не расскажет, как возбудилась от эротической литературы про двух девушек и почти кончила, представляя, что она вытворяет то же самое с Грейнджер.              Она моргнула, отодвигая всплывшие кадры и возвращаясь в реальность.              — Конечно, потом он выступал по радио из Лондона, призывая французов не сдаваться. Это правда. Но и тут есть нюансы, — Гермиона продолжала отвечать на вопрос, совсем не подозревая, что рядом с ней стоит еще та маньячка. — Его знаменитое обращение от 18 июня 1940 года по BBC услышало очень мало людей. Архивы показывают, что трансляция прошла поздно вечером, и охват был минимальным. Всё это стало легендой уже потом, когда голлистская пропаганда раскрутила образ «голоса Франции».              Невилл попытался возразить:              — Но ведь в своих мемуарах он писал, что…              — Да, в мемуарах он многое писал. Но сравните тексты: речь, которую он действительно произнёс в 1940-м, и та, которую он позже «восстановил» в книгах, — сильно отличаются. Это важный момент. Историки сегодня с осторожностью относятся к его воспоминаниям как к источнику. Он формировал свой образ задним числом, — Гермиона выдержала паузу. — Да, он сыграл важную роль в освобождении Франции. Но появился он в стране тогда, когда нацисты уже откатывались под ударами Красной армии и союзников. И всё же, когда Франции было действительно плохо — с ней оставался Филипп Петен.              Повисла тишина. Невилл не стал продолжать. Беллатрикс только слегка улыбнулась и шепнула:              — Уничтожила, — и возбудила, но последнее слово осталось только в мыслях.              Гермиона скосила на неё глаза и слегка улыбнулась. Невилл больше не спорил, по выражению его лица было видно: он признал поражение.              — Есть ещё вопросы к девушкам? — поднял голову Бинс, переводя взгляд по классу. Тишина. — Раз больше нет, тогда с вашего дозволения поставлю наивысшую оценку. Если бы можно было бы поставить сто, я бы так и сделал.              Гермиона и Беллатрикс вернулись на свои места. Пока они рассаживались, Бинс что-то быстро записал в журнал, постукивая пальцами по краю парты. Потом поднял глаза:              — Необычный и в каком-то смысле смелый взгляд на фигуру Петена. Историки до сих пор спорят: был ли он предателем и коллаборационистом или всё же человеком, который спасал страну так, как умел. Общество разделилось. И вы, девушки, сегодня чётко показали обе стороны этого вопроса, не скатившись в банальные штампы. Браво. Пока что — лучший проект в этом году.              Он откинулся на спинку кресла, чуть улыбнувшись.              — Я не первый год даю такие задания, и редко получаю работу, которую хочется отправить в исторический журнал. Но это как раз тот случай. Спасибо, — кто-то тихо присвистнул в заднем ряду. Бинс хлопну журналом. — Кто следующий?              Вышли Малфой и Гринграсс, но, как это обычно бывает, когда уже сам выступил, внимание к остальным быстро ускользает. Гермиона откинулась на спинку стула, позволяя себе наконец расслабиться. Беллатрикс только слегка наклонилась к ней и прошептала:              — Теперь ты довольна?              — Более чем.              Грейнджер действительно переживала из-за защиты. Они доделывали презентацию буквально ночью, она перечитывала текст по строкам. В ту самую ночь перед защитой Гермиона долго не могла уснуть: ворочалась в постели, смотрела рилсы, переписывалась с Блэк, которая, на удивление, пыталась её успокоить в своей сдержанной, почти холодной манере.              — Прозвучит странно, однако … мне понравилось с тобой работать, — тихо сказала Беллатрикс.              — Но?              — А почему обязательно «но»?              — Это же ты, — усмехнулась Гермиона. — «Но вали на своё место на первой парте, Грейнджер», разве не это ты собиралась сказать?              — У тебя талант, Грейнджер, раздражать меня, — фыркнула Блэк, но в её голосе слышалась насмешка без злобы. И чтобы не углубляться в полуконфликт, она тут же сменила тему: — Как насчёт того, чтобы отметить наш триумф?              — Ты и я? — Гермиона колебалась. На вечер у неё были планы: фильм с Гарри и Роном, с которыми она в последнее время и так виделась в основном только на уроках.              — Ага. Могу стащить немного алкоголя. Как тебе идея?              — У меня алкоголизм в латентной форме, просто он ещё не раскрылся. Так что… конечно, я согласна. Может у меня? Папа на совещании до позднего вечера, а ещё сегодня обещали дождь.              — Тогда примерно к шести подъеду.              Вот так просто, как будто бы обычные друзья, они договорились на посиделку. Но Гермиона прекрасно понимала: не просто так всё это. Беллатрикс явно собиралась использовать алкоголь, чтобы развязать ей язык. И пусть это было тонко замаскировано под «давай отпразднуем», однако намерение читалось легко.              Но Грейнджер уже всё решила. Сегодня она расскажет.              Расскажет, что Том изменяет Беллатрикс, что он угрожал Гермионе, чтобы она молчала, что всё это время она носила в себе эту правду, чувствуя, как она жжёт изнутри ей все органы.              Несмотря на тонкую, зыбкую нить дружбы, которая с каждым днём становилась всё прочнее, Гермиона была готова ею пожертвовать, чтобы очистить свою совесть, чтобы спасти Беллатрикс от подонка, чтобы дать ей шанс увидеть правду до того, как будет слишком поздно.              На перемене школьный коридор наполнился привычным шумом: смехом, разговорами, топотом шагов. Гермиона быстро перебралась к знакомому закоулку возле старой стены, где уже собралась её компания. В воздухе стоял лёгкий запах старого дерева, а от открытого окна веяло свежестью после недавнего дождя. На скамейке уже устроились друзья.              Джинни аккуратно подкрашивала губы, делая это так, будто ни на секунду не отрываясь от разговора, Гарри нервно поглядывал то на Джинни, то на Гермиону, а Рон, как всегда, казался готовым в любой момент выпалить что-то резкое.              Гермиона, чувствуя тяжесть своего предстоящего признания, сдержанно сообщила:              — Сегодня я не смогу прийти… Мы вроде как с Беллатрикс договорились отметить завершение проекта.              Джинни подняла взгляд и сдержала улыбку, но Гарри и Рон тут же отреагировали.              — Но у нас же сегодня вечер кино! — возмутился Рон. — Дату мы согласовали заранее! Хотели смотреть «Битлджус»! А ты вдруг променяла нас на Беллатрикс?!              Гарри, с удивлением и недоумением, добавил:              — Что вообще с тобой происходит? Вы с ней теперь близкие подруги? Посиделки, катания на машине, пицца… Она тебе угрожает?              Гермиона покачала головой, пытаясь объясниться:              — Нет, конечно нет! Просто… Мне нужно кое-что ей рассказать. Это важно.              Джинни молча посмотрела на Гермиону — в её глазах читалась поддержка и понимание. Она знала, как тяжело Гермионе нести этот секрет, как он сковывает её душу.              — Просто пообещай, что больше нас не кинешь, — мягко, но твёрдо сказала Джинни. — Сделай, что должна. Но друзей на сиськи не меняют.              — Боже, — Гермиона уткнулась лицом в ладони, — что за чушь ты несёшь?!              — Ну, сначала Делакур, теперь Блэк… Разве твой план не завоевать всех красивых девушек школы?              — Если бы это был мой план, — усмехнулась Гермиона, — я бы начала с тебя.              — Уи-и-и! — рассмеялась Джинни и сцепила пальцы с Гермионой. — Я всегда знала, что ты тайно влюблена в меня.              — Эй, никакого гейства с моей сестрой! — Рон ухмыльнулся беззлобно. — Кстати, если Гермиона не пойдёт, можно я приглашу Лаванду? Мы с ней переписываемся, — быстро добавил он и отошёл в сторону.              Ах, Лаванда Браун. Гермиона помнила, как раньше, когда думала, что Рон — её судьба, очень злилась из-за Лаванды. Теперь же она знала себя лучше. Рон для неё был просто друг, близкий, как брат, на роль ее парня он не годился. Уже был опыт, проверять еще раз не было смысла.              — Конечно, — пожал плечами Гарри и украдкой улыбнулся Джинни. Та закатила глаза.              — Мне надо в уборную. Гермиона? — резко сказала Джинни и встала, не оставляя подруге выбора. Это был явно не зов природы, а зов сплетен. Гермиона молча последовала за ней.              Пробираясь через поток тел, толкаясь с учениками, спотыкаясь о сумки, они добрались до женского туалета на третьем этаже. Полутемного, слегка сырого и почти всегда пустого. Свет там мигал с лёгким жужжанием, а один из кранов капал с упрямой регулярностью. Самое подходящее место для доверительных разговоров.              Джинни с привычной решимостью распахнула и проверила все кабинки, а потом закрыла весь туалет изнутри, чтобы никто не пришел.              — Мне страшно от того, что сейчас будет, — с иронией прокомментировала Гермиона, опершись спиной о холодную кафельную стену.              — Просто не хочу, чтобы нас услышали, — раздался голос. — И… я не могла говорить про Гарри при нём. Верх неприличия. А я всё-таки сдержанная леди.              — Что-то случилось между вами? — голос Гермионы стал мягче.              — Да… точнее, нет. Вот в этом-то и проблема, — Джинни щёлкнула языком. — Дин Томас зовёт меня на свиданку уже три недели. Каждый будний день. А Гарри с тех пор, как мы ходили в кино и ели мороженое, будто растворился. Ни одного шага вперёд. Он… овощ. С чертовски красивыми зелеными глазами.              Гермиона рассмеялась:              — Даже отрицать не буду. Ты либо пинаешь его регулярно, либо бросаешь эту затею. Гарри — не тот, кто сам всё поймёт. Его надо учить.              — Да не хочу я его учить! — простонала Джинни из кабинки. — Почему одни парни всё считывают с полуслова, а другим надо книгу «Как правильно ухаживать за девушкой».              — Если такая у тебя есть, то лучше как можно быстрее подари ее ему, — попыталась разъярить обстановку Гермиона, но не получилось. — А если серьезно, потому что такие, как он слишком в себе.       Джинни вышла из кабинки, помыла руки и встала у зеркала. Отражение выдало всю её усталость и разочарование: глаза тусклые, губы сжаты в тонкую линию. Она вздохнула и прошептала:              — Может, стоит просто забить?              Гермиона молчала. Она помнила, как в прошлой жизни Джинни терпела. Тянула на себе отношения с Гарри почти два года. Сама писала, сама звала, сама предложила съехаться, а потом сама предложила расстаться. А он… он просто был. И этого, казалось, ей хватало — тогда. И история повторится снова, но должна ли она повторяться? Отношения с Гарри — это закрытый гештальт с крашем и опыт.              Она чувствовала ответственность за свои знания. Но она не хотела быть тем, кто будет играть в бога: сводить и разводить людей, разрушая их жизни и судьбы. Особенно если это два ее близких человека.              Только свою.              — Реши сама, чего ты хочешь, — наконец сказала Гермиона тихо. — Но знай: Гарри — он всегда будет таким. У него на первом месте — он сам, потом будет работа, футбол, а уже потом — девушка. Если вообще дойдёт до неё. Он не делает это нарочно, он просто такой. Не из-за эгоизма, а из-за… невнимательности. Поэтому подумай: готова ли ты быть с человеком, у которого всегда будешь третьей в списке?              — Как же всё сложно, — Джинни покачала головой и прошлась по кафельному полу. Потом резко остановилась и, словно выстрелив, спросила: — А что у тебя с Блэк? Только без отговорок и шуточек. Серьёзно.              Вопрос застал Гермиону врасплох. Она даже чуть отшатнулась.              — Я… не знаю, — выдохнула она. — Мы как будто стали друзьями. Или что-то рядом с этим. Может, временный союз. А может… я не понимаю.              Джинни посмотрела прямо в глаза:              — Тебе нравятся девушки?              — Это так очевидно?              Улыбка скользнула по губам Джинни:              — Да нет, просто я умею складывать один и один и получать два, а не одиннадцать. Мне, если честно, вообще всё равно. Я бы даже заключила бы с тобой сделку: если до сорока пяти у нас никого не будет, поженимся. Ты секси, я секси…              — Мир не выдержит такого уровня сексуальности, — усмехнулась Гермиона, наконец чуть расслабившись.              — А Флёр? — продолжила Джинни уже мягче. — Вы тогда поцеловались из-за того дурацкого желания, но… тебе же она нравилась?              Гермиона отвела взгляд:              — Я так думала. Но сейчас… я запуталась. В себе, в чувствах, в том, что во мне настоящее, а что — просто самоутверждение. Я не знаю. Мне нужно время, чтобы понять, кто я и чего хочу. Может, потом я смогу дать тебе точный ответ.              Джинни кивнула. Без пафоса, без слов поддержки, просто кивнула, и в этом было больше понимания, чем во всех речах мира.              

***

             Блэк прибыла в шесть пятнадцать. Гермиона услышала звук двигателя за окном и пошла открывать. Когда она распахнула дверь, то едва не ахнула: на крыльце стояла Беллатрикс — с промокшими плечами, с несколькими мокрыми прядями, в одной лишь оверсайз-толстовке. Ливень шел уже вовсю, крупными, острыми и ледяными каплями.              — У тебя нет куртки или хотя бы пальто? — Гермиона отступила, давая пройти внутрь. — Ты же так заболеешь!              — Я всегда на машине. Зачем мне верхняя одежда, если я из дома — в авто, из авто — в школу? — отозвалась Блэк, стряхивая с волос капли. — Хотя… валяется какая-то куртка на заднем сиденье. Но она ужасная. Не мой стиль.              Она протянула бутылку вина, обернутую в бумажный пакет.              — Держи. Тебе на хранение. Или, как минимум, на разделение.              — А как ты планируешь возвращаться домой? — с ноткой беспокойства спросила Гермиона, принимая бутылку.              Беллатрикс чуть усмехнулась:              — Тут два варианта. Первый: ты окажешься достаточно гостеприимной и позволишь мне остаться, — она многозначительно подняла бровь и подмигнула. — Второй: такси. Машину заберу утром.              — Ты… хочешь остаться у меня? — достав штопор, Гермиона моргнула, не веря, что правильно расслышала.              — А почему бы и нет? — спокойно отозвалась Блэк, сбрасывая мокрые кроссовки и бесшумно следуя за ней на кухню.              — Диван полностью в твоём распоряжении. Но не обещаю, что будет удобно.              — Ты же не про тот, который на улице? — в голосе Беллатрикс прозвучала насмешка, и прежде, чем Гермиона успела ответить, та подошла почти вплотную сзади.              Гермиона замерла.              Блэк протянула одну руку к вину, а второй дотянулась до штопора. Их пальцы соприкоснулись. На одно короткое мгновение — тёплое, электрическое.              От Беллатрикс пахло дождём и ее неизменным парфюмом с лёгкой горчинкой — идеальный запах для осени, взрослый и цепляющий. Гермиона сделала вдох глубже и неосознанно задержала дыхание.              — Я открою. У меня многолетний опыт, — прошептала Блэк ей почти в ухо, и звук этого голоса прошёлся по спине.              — Х-хорошо, — выдохнула Гермиона, совсем не уверенная, что сказанное имеет хоть какой-то смысл. Её шутка про уличный диван так и застряла на кончике языка. Уже неуместно.              Когда Беллатрикс отстранилась, дышать стало чуть легче. Гермиона тут же отошла к самому дальнему углу кухни, к висящим полотенцам, словно именно они сейчас были её спасением.              — Бокалы? — напомнила Блэк, взглянув через плечо.              — Да, сейчас, — Гермиона спохватилась и почувствовала себя редкостной идиоткой. Её руки дрожали едва заметно, и она надеялась, что это не бросается в глаза.              Она потянулась в верхний шкаф и достала два бокала для вина. Пыльных. Их приходилось доставать крайне редко. В этом доме бокалы были скорее символом, чем посудой. Отец предпочитал виски в старых, тяжёлых стаканах. Иногда — водку, по рюмке с друзьями. А вино тут никто не пил.              Сполоснув, Гермиона поставила бокалы на стол, стараясь не смотреть на Блэк. Её собственная неуклюжесть раздражала. Но и тот факт, что Беллатрикс была в этой кухне, в этом доме, казался все еще нереальным.              Пока Блэк понесла бутылку и бокалы наверх, Гермиона занялась едой. Нарезала сыр, яблоко, положила пару мандаринов и виноград. Что-то хоть немного эстетичное. Она нервно вздохнула, глянув на холодильник. Если бы Беллатрикс притащила пиво всё было бы проще. Солёные крекеры, сыр косичка, сухарики, арахис в глазури, кальмары — типичный арсенал кухни отца. А вино требовало антуража. Странного, непривычного антуража.              Вдруг она вспомнила про тайник. Маленький шкафчик над вытяжкой, где она хранила «своё»: чипсы с сыром, немного шоколада, орехи. Притащила всё это наверх.              Когда она вошла, Беллатрикс уже развалилась на её кровати, удобно устроившись, будто это был не первый раз. Она держала вино в одной руке, а второй листала что-то в телефоне. Пальцы с короткими, чёрными ногтями были удивительно спокойны.              — Это всё, что я нашла подходящего к вину, — Гермиона поставила тарелку рядом. — Ну и… чипсы с сыром.              Беллатрикс усмехнулась, сдвинулась к краю кровати и села              Гермиона села рядом. Её колено почти касалось колена Гермионы. Всё это было так странно, так непривычно и одновременно будто правильно, как будто они были в другом времени, в другом городе, в чужих телах, где всё возможно.              Они чокнулись бокалами, взглянув друг другу в глаза. И в унисон проговорили:              — За лучший проект!              Смех вырвался сам собой. И в этот момент между ними образовалась ещё одна нить. Незаметная, но плотная, которую Гермиона сегодня, возможно, разрежет.              Они болтали обо всем: о преподавателях, о глупостях из школы, о погоде, о том, кто с кем встречается, — первый бокал вина ушёл почти незаметно. Второй разлился легче, разговор стал откровеннее. Они перешли на сплетни, вспоминали слухи, обсуждали одноклассников, рассказали пару мелких тайн друг о друге. Лёгкий хмель придавал беседе ощущение свободы, словно реальность отступила на шаг.              Гермиона всё ловила момент. Она слушала, улыбалась, поддерживала шутки, но где-то внутри ждала подходящего поворота, одного намёка, одного слова, чтобы открыть то, что хранилось в ней уже слишком долго. Но момент не приходил.              Когда перешли к третьему бокалу, воздух в комнате стал плотнее, теплое электричество медленно наполняло пространство. Они лежали на кровати, вытянувшись в разные стороны, смотрели в потолок, пока Беллатрикс вдруг не повернулась к ней боком.              — Я почти достигла… — её голос был немного сдавленным, глаза чуть затуманены вином, щеки горели теплом.              Гермиона повернулась к ней, удивлённая и одновременно заинтригованная. До нее не сразу дошло, чего там достигла Беллатрикс, но когда дошло:              — Ты последовала совету душнилы? — усмехнулась она, но глаза её светились весельем.              — И я рада этому. Но… — Беллатрикс уставилась в лицо Гермионы, чуть нахмурилась. — Но что это значит?              — Это значит, что с твоей сексуальностью всё в порядке, — Гермиона приподнялась на локте, её волосы чуть скользнули по подушке. — Если ты возбуждаешься от кого-то или от чего-то, значит ты не асексуал. Я так думаю. Подробности будут?              — Иди к чёрту, Грейнджер, — пробормотала Беллатрикс и закрыла глаза. Но в голосе её не было злости, только усталость и прячущийся смех.              — Только не засыпай в моей кровати. Помни, твой диван.              — Ты не гостеприимная.              На несколько минут повисла звенящая тишина. Комната словно затаила дыхание. Только слабое тиканье часов и их редкое, ровное дыхание. Гермиона уже почти решила, что Беллатрикс уснула: лицо её расслабилось, ресницы дрожали, дыхание стало глубоким. Она уже прикидывала, как будет перетаскивать эту «тушу» на диван, когда вдруг:              — Но проблема с Томасом не решена, — прозвучало резко, будто по воздуху полоснули лезвием.              Гермиона вздрогнула.              — Может быть, не стоит её решать, — сказала она тихо. В голосе была неуверенность, но и решимость. Беллатрикс смотрела на неё пристально — темные глаза уже не были пьяными. Ни тени улыбки. Ни усталости. Только ожидание. — Ты спрашивала тогда, почему он подошел ко мне, чего хотел…              Беллатрикс молчала. Она будто изучала не слова, а движение её губ, напряжение мышц, каждый мельчайший нерв.              Гермиона провела рукой по волосам, резко встала, прошлась по комнате туда-сюда, потом остановилась посередине, как будто искала точку опоры и нужные слова.              Беллатрикс, не говоря ни слова, села и медленно сползла ближе к краю кровати, не торопя, не давя, лишь выжидая. Слишком спокойно для такого человека, как она.              — Я догадываюсь, что ты… всё это устроила не просто так, — выдохнула Гермиона. — Начиная с того извинения. Подозреваю, ты хотела ко мне подобраться.              Беллатрикс не моргнула: ни подтверждения, ни отрицания. Просто каменное лицо.              — Ты всё это время хотела знать, что связывает меня с Реддлом, — голос Гермионы дрогнул, но она выдержала. — Наверное, мне стоило рассказать это раньше… но мне было страшно. Очень страшно.              Она перевела взгляд в сторону. Слова срывались с губ медленно, вытягивались изнутри.              — Я… я видела его с Ритой Скитер. В кабинете искусства. Они… занимались сексом.              Беллатрикс не вздрогнула. Просто молча допила вино одним глотком. Поставила бокал на прикроватную тумбочку с холодной аккуратностью. Затем резко встала и направилась к двери.              Гермиона метнулась наперерез и преградила путь:              — Пожалуйста, останься, — прошептала она, и в этом шёпоте звучала мольба, сдавленный страх и сожаление.              Беллатрикс посмотрела на неё. Долго. Очень долго. А потом — ровным, ледяным голосом:              — Отойди.              Гермиона оцепенела. Этот тон, она узнавала его. Тот самый, с первых дней — надменный, отстранённый, непроницаемый, как будто всё, что было между ними, стёрлось.              — Пожалуйста! — выкрикнула Беллатрикс. И в этом единственном слове Гермиона услышала всё: боль от предательства, злость, накопленную за месяцы, сомнения. Это был взрыв внутреннего напряжения, сдавленный, обнажённый до трещин.              Гермиона, дрожа, неуверенно, осторожно подняла руку, пытаясь прикосновением остановить обрушившееся между ними расстояние. Её пальцы почти коснулись плеча Беллатрикс, но та молча протянула руку в ответ, не касаясь, не отталкивая, просто останавливая. Этот жест был резким, но не грубым. Она защищалась. Это был немой протест, стена.              И Гермиона поняла: ещё одно слово или жест — и всё разрушится.              Она опустила руку.              Беллатрикс прошла мимо. Медленно. Почти бесшумно. Входная дверь захлопнулась глухо, будто подводя черту. Снаружи послышался шум мотора и шорох гравия и листвы под колесами. А потом все вдруг стихло.              В комнате повисла пустота — затягивающая, липкая, мрачная, глухая. Кто-то выкрутил звук из мира, оставив только гудение в ушах и стук собственного сердца.              А посреди неё стояла Гермиона, забытая временем. Пальцы дрожали. Горло пересохло. В груди зияла дыра, что выжжена до серого пепла, когда боль уже не рвёт, а просто есть.              Она села прямо на холодный пол, уткнувшись взглядом в невидимую точку. И внутренний голос — резкий, трезвый, почти чужой — прошептал:              Тебе двадцать пять. Чего ты ожидала от подростка, у которой эмоции бьют фонтаном? От Беллатрикс Блэк? Будь рациональной. Ты взрослая. Это не твоя боль. Это проблема Блэк и Реддла. Ты не должна была оказаться между ними.              Вы даже не были подругами. Не были кем-то.              Она с трудом поднялась, ноги стали ватными. Подошла к столу, долила в бокал остатки вина. Оно было сладким, насыщенным, тягучим. Вкус изысканный, глубокий и обжигающе горький на послевкусие. Вино, украденное из винного погреба старого особняка, потаённое, дерзкое, как и сама Беллатрикс.              Гермиона осушила бокал за два больших глотка. Потом, молча, спрятала пустую бутылку под кровать, надеясь, потом выкинуть.              На кухне она вымыла посуду. Машинально. Вода журчала, стекала по пальцам, забирала остатки вечера прочь. Вода всегда спасала. В ней можно было утонуть хоть на пять минут, хоть на всю жизнь.              Когда всё было вымыто и вытерто до сухого блеска, Гермиона, словно проснувшись, взяла полотенце, вытерла руки и вернулась в комнату.              Открыла телефон. И застыла от количества сообщений от друзей. И ни одного от Беллатрикс.       Гарри: Рон целуется с Лавандой. Очень странное зрелище.              Гарри: Я взял Джинни за руку, когда мы смотрели фильм. Мы уже встречаемся? Или нужно её поцеловать?              Гарри: Это вообще уместно целовать после одного свидания?              Гермиона: Своди её на ещё одно. И не целуй пока.              Потом част с Уизли.              Джинни: Как всё прошло? Мне вызывать полицию?              Джинни: Ты слишком долго молчишь. Я уже представляю, как Блэк где-то закапывает твой и Реддла трупы.              Джинни: Рон целовался с Лавандой. Если ты когда-либо задавалась вопросом, как выглядит питон за ужином вот, пожалуйста, их поцелуй.              Джинни: Гарри взял меня за руку.              Джинни: Может, самой предложить встречаться?..              Гермиона: Дождись второго свидания.              Гермиона: Как видишь — я жива. Блэк пьяная села за руль и уехала.              Джинни: Куда уехала?              Гермиона: Очень надеюсь, что домой. Мне вообще нужно что-то делать?              Джинни: А что ты можешь сделать? Ты даже не знаешь, где она. Забей. Ты уже сделала своё дело: расстроила самую стильную и токсичную парочку школы. Все тебе скажут спасибо.              Отец вернулся ближе к полуночи. Они перекинулись парой дежурных фраз, у него в голосе звучала хриплая усталость, как будто он прошёл сквозь несколько рабочих смен подряд. Гермиона разогрела ему ужин, тот молча поел и ушёл в свою комнату. И даже не заметил, что от неё пахнет вином. Или просто не стал спрашивать. У каждого сегодня был свой тяжёлый день.              Когда за ним захлопнулась дверь, Гермиона выдохнула. Медленно, с облегчением. Меньше всего сейчас ей хотелось отвечать на отцовские расспросы: где была, почему глаза покрасневшие, что за запах. Ей просто нужно было побыть в тишине, не думая ни о чем.              Она закуталась в плед, устроившись на диване в гостиной, и включила «Друзей». Старый, проверенный способ отключить мысли. Улыбка Чендлера, голос Рэйчел, красота Моники, странность Фиби и занудство Росса.              На какой-то серии она задремала, сама не заметила как.              А потом — резкий, раздражающий звук.              Гермиона разлепила глаза, не сразу понимая, что происходит. В груди стучало непонятное волнение.              Где-то орёт музыка. Точнее, звонок. Она потянулась за телефоном и моргнула:              Два часа ночи.              На экране — входящий вызов от Беллатрикс.              — Беллатрикс? — её голос дрогнул.              — Здравствуйте? — ответил чужой, мужской голос. Спокойный, но с настороженной интонацией.              У Гермионы похолодели пальцы.              — Кто вы? Где она?              — Это Аберфорт. Я бармен в «Кабаньей голове».              На секунду Гермиона зависла, перебирая в голове названия заведений. Кабанья голова… Да. Забегаловка на окраине. Пахнет затхлым деревом и дешевым пивом, зато с репутацией: алкоголь несовершеннолетним, драки, громкая музыка до утра.              Как она туда вообще попала?              — Ваша подруга… — бармен запнулся, — скажем так, на грани отключения. Вы можете её забрать?              — Да, — вырвалось без обдумывания.              — Хорошо. Я подержу её здесь, пока вы не приедете.              Вдруг, на фоне послышался знакомый, пьяно-оскорбительный крик:              — Передайте ей, что я скучаю! И пусть заберёт меня из этой дыры! У вас тут воняет потом и мужской безнадёжностью!              Такси не спешило приезжать. Она перезапускала приложение, стояла уже собранная у входной двери, подрагивая от тревоги и раздражения. Только через двадцать минут откликнулся какой-то бедолага: пожилой водитель в измятой рубашке, который всю дорогу молчал, чувствуя, что клиентка не в настроении для светских бесед.                     Гермиона сжала в кармане электрошокер. Просто чтобы чувствовать хоть что-то под контролем.       В баре «Кабанья голова» пахло стойким, липким запахом неприятностей, какой-то пряность с кислинкой вперемешку с потом, алкоголем, табачным дымом и чесночными гренками.       Внутри было шумно. Столики заняты. Смесь возрастов и социальных групп: подростки с поддельными удостоверениями, студенты, офисные сотрудники, сорокалетние, даже седовласая пара, которая пила вино из бокалов, как будто это был филармонический вечер, а не ночной бар, где за углом кто-то блевал и ссал одновременно              И всё же в этом хаосе её глаза сразу нашли цель.              Тёмные кудри, узнаваемый изгиб спины.              Беллатрикс лежала на барной стойке, раскинув руки, как будто пыталась обнять весь мир. Перед ней стояли две рюмки текилы, кусочки лайма и соль.              Гермиона невольно застонала про себя, предвещая, чем закончиться их ночь:              — Только не текила…              Она подошла ближе, аккуратно коснувшись плеча Блэк:              — Беллатрикс?              Блэк подняла голову, глаза её были чуть затуманены, но радость вспыхнула ярко и без фильтров:              — Ты пришла! — заорала она так, что обернулись трое, и какой-то парень с пивом хлопнул себя по колену от неожиданности. — Пей со мной!              К ним немедленно подошёл бармен с видом человека, который уже прошёл через все стадии эмоционального выгорания. И Гермиона отшатнулась: копия их директора.              — Вы Гермиона Грейнджер? — спросил он.              Она кивнула, и тот с явным облегчением протянул ей телефон и банковскую карту Беллатрикс.              — Спасибо, что приехали. Она никак не хотела уходить без вас.              Гермиона убрала всё в карманы. Беллатрикс была пьяна настолько, что с трудом удерживала корпус ровно. Ее качало из стороны в сторону.              — Прикинь, Альбус Дамблдор наливал мне текилу, — рассмеялась Беллатрикс, кивая в сторону бармена, а потом: — Выпей со мной! — снова крикнула Блэк и, прежде чем Гермиона успела остановить ее, опрокинула рюмку в себя и захрустела лаймом. Лицо её искривилось, глаза зажмурились и тут же снова открылись полные безрассудной решимости.              — Чёрт, Беллатрикс. Всё. Ты больше не пьёшь.              — Ещё как пью! И ты пьешь со мной, потому что ты мне должна, — голос её был и жалким, и вызывающим одновременно.              — Я тебе ничего не должна, — Грейнджер стиснула зубы, взяла её за руку и потянула со стула. Та соскользнула, чуть не рухнув, но как-то умудрилась встать и зашагать в сторону выхода              — Ты мне не мать… — проворчала она.              Прохладный ночной воздух ударил в лицо. После душного и пахнущего бара улица показалась раем для них двоих.              — И я рада этому факту — бросила Гермиона, обняв её за талию, чтобы та не шлёпнулась прямо на пороге. — Где твоя машина?              Беллатрикс замерла. Повернула голову направо, потом налево. Сконцентрировалась. И ткнула пальцем в темноту:              — Там! — потом прищурилась и передумала. — Нет… Там! Вон стоит! Я узнаю её из тысячи!              Она уже практически висела на Гермионе, едва волоча ноги по направлению к припаркованному автомобилю.              — Ключи? — спросила Гермиона, прислонив её к дверце и стараясь удержать от падения.              Беллатрикс нащупала ключи в кармане своей мятой толстовки и молча передала их. Грейнджер разблокировала машину, открыла пассажирскую дверь и после пары неуклюжих попыток и приглушённого «ай» от Блэк — всё-таки усадила её внутрь, пристегнула и закрыла дверь. Села за руль.              На несколько секунд в салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом улицы за стеклом и глухим биением сердца в висках.              — Почему ты мне не сказала сразу? — голос Беллатрикс был хрипловатый, будто бы между каплями сна и последними остатками гордости. Она свернулась калачиком на сиденье, повернувшись к Гермионе лицом. Больше не было ни маски, ни угроз, ни холодного превосходства. Только усталость. Только честность.              Гермиона медленно вдохнула.              — Мы не были друзьями, — сказала она, глядя на дорогу перед собой. — И я испугалась. И его, и тебя. Я не знала, с какой стороны мне может прилететь. Решила, что проще не лезть, не вмешиваться в ваши отношения.              — Резонно, — Беллатрикс слабо усмехнулась, затем прикрыла глаза, будто от этой правды стало легче. — Прости меня. За всё. За то, что вела себя как говно. Почти всегда. Даже когда мы начали вроде как дружить… Я всё равно притворялась. Ты была права… — слова давались ей с трудом. — А потом… потом втянулась. И вдруг стало по-настоящему. Я не ожидала, что с тобой будет так… спокойно, комфортно и правильно. Я ни с кем такого не чувствовала…              Она замолчала, потом чуть улыбнулась и, почти шепотом, добавила:              — Хочу Гарри Стайлса послушать. Включи…              На следующем светофоре Гермиона бросила на неё взгляд и только теперь заметила, что Беллатрикс уже спит. Она отрубилась прямо посреди фразы, поджав ноги, уткнувшись щекой в ладонь, с чуть приоткрытым ртом. Выглядела почти мирно, почти хрупко.              Музыку так и не включили. В машине царила тишина, а за окном мерцал ночной город, сопровождая их путь. Блэк проспала всю дорогу, свернувшись в неудобной позе, пока Гермиона мягко не разбудила её, осторожно коснувшись плеча и тихо позвав по имени:              — Беллатрикс.              Блэк с трудом открыла глаза. Лицо помятое, взгляд расфокусирован.              — Где мы?.. Мне нельзя в таком виде домой, — пробормотала она, сжимая ладонями голову, пытаясь удержать мысли от расползания.              — Всё хорошо, — мягко ответила Гермиона. — Мы приехали ко мне. Диван всё ещё твой, помнишь?              — Помню… — Беллатрикс на секунду прикрыла глаза, затем снова открыла. — Но я хочу в твою кровать. И чтобы ты была рядом.              Гермиона нахмурилась, потом кивнула, устало, но спокойно:              — Хорошо. Только если ты сможешь подняться на второй этаж.              — Спорим?              Гермиона кое-как затащила её по ступенькам крыльца, прислонила к стене, пока лихорадочно шарила по карманам в поисках ключей, и, наконец, когда замок щёлкнул, втолкнула Блэк внутрь. Сил на лестницу до второго этаже уже не оставалось, Беллатрикс буквально рухнула на диван в гостиной, словно тело её окончательно отключилось от системы.              Она тут же тихо засопела.              Гермиона выпрямилась и покачала руками. После такой «тренировки» мышцы наутро точно отомстят. Поморщившись, она пошла на кухню и налила в стакан воды из графина на случай, если Блэк проснётся и будет жаждать спасения от обезвоживания.              Но тут…              Кх-кх-кх…              Из гостиной донеслись странные, резкие звуки, будто кто-то захлёбывается или задыхается.              Гермиона замерла. Лёд прошёлся по спине.              — Нет, нет, нет, — прошептала Гермиона, осторожно ставя стакан на стол. — Только не это.              Она резко сорвалась с места и помчалась в гостиную. Беллатрикс лежала на спине, беззвучно задыхаясь собственной рвотой.              — Чёрт, чёрт, чёрт, — выдохнула Гермиона, не раздумывая, придвинула её к краю дивана и перевернула на живот. Но облегчения не наступило.              — Если ты переживёшь эту чёртову ночь, я тебя убью, Блэк, — сквозь зубы прошептала она, а потом, не моргнув, сунула два пальца в рот Беллатрикс.              Извержение началось. Минуты тянулись словно вечность, казалось, что целая жизнь прошла в этом бесконечном потоке. И, вопреки всему, Блэк филигранно избежала попадания на ковер.              Гермиона задержала дыхание, боясь даже взглянуть в ту сторону, чтобы не стать невольным участником этого жуткого события. Её руки осторожно придерживали голову и спутанные тёмные волосы Беллатрикс.              Наконец, всё утихло. Гермиона осторожно поднесла к её сухим губам стакан с водой и напоила ее. В полубредовом состоянии Блэк выпила всё до капли, промычала что-то невнятное и снова рухнула на диван.              Гермиона перевернула её на бок, чтобы дыхание было легче и на случай, если все повторится, и тихо вышла за шваброй и ведром.              Когда комната снова обрела порядок, она принесла заново наполненный стакан воды, мягкую подушку, плед и книгу. Аккуратно стянула с Беллатрикс толстовку, подложила ей настоящую подушку, а не диванную, и укрыла тёплым пледом.              Переживая, что история с рвотой может повториться, Гермиона устроилась в кресле, включила торшер, закуталась в плед и начала читать рассказы про Шерлока Холмса. Но мозг не слушался, мысли ускользали, а глаза постоянно скользили по неподвижной фигуре Беллатрикс, которая, казалось, наконец немного расслабилась, подоткнув под себя плед и обняв его так, будто это был её единственный островок безопасности.              Впервые за весь этот вечер и ночь Гермиона почувствовала, как её сердце начинает медленно, но уверенно успокаиваться. Это было настоящее чудо, что с Беллатрикс ничего не случилось, что она здесь, рядом, хоть и уязвимая, запутавшаяся и такая далёкая от своей саркастичной версии. Хотя, кто знает, что будет утром?              И всё же, в этой тишине, в этом зыбком покое, Гермиона не могла понять, что теперь между ними. Кто они друг другу? Подруги? Враги, которые вдруг стали чем-то большим? Или просто две потерянные души, которые на время нашли друг в друге спасение?              Внутри всё кипело: страх, обида, стыд, неуверенность и непонятное притяжение, которое нельзя было игнорировать. Она не знала, как это назвать, но знала, что ни за что не признается Беллатрикс.              Гермиона закрыла книгу и, смотря, как Беллатрикс мирно посапывает на ее диване, тихо прошептала себе:              — Почему она все равно такая красива, даже после того, как заблевала всю гостиную? Просто невероятно.              Она посильнее закуталась в плед и как можно удобнее уселась в кресле. Ее глаза постоянно следи за тихим дыханием Беллатрикс, пытаясь уловить признаки приближающегося извержения вулкана. Но Блэк больше не просыпалась, а Гермиона смотрела, смотрела на нее и медленно погружалась в мир снов, осознавая, что, когда проснется, ее тело будет неимоверно болеть. Но на тот момент ей было все равно.