Часть 18

      Утро было серым, как и последние несколько дней, но для Беллатрикс оно всё равно казалось светлее обычного. Такие утры [Примечание автора: это из какого-то мема], когда отец в отъезде, всегда приносили с собой особое чувство свободы, тишину без напряжения, возможность просто дышать, быть самой собой. Даже Кричер, вечно шныряющий мимо двери с недоверием и подозрением, сегодня не раздражал так, как обычно.              Она проснулась в своей комнате, в своём доме, ещё до звонка будильника. Потянулась, уткнулась затылком в подушку и, глядя в потолок, улыбнулась. Уже в который раз за последние дни она возвращалась мысленно к той вечеринке, к той ночи, к тому утру.              Гермиона, переодетая в её старую футболку и мятые футбольные шорты, смеялась, кутаясь в огромное одеяло. Как легко они тогда легли рядом плечо к плечу, нога к ноге, возможно алкоголь придавал им уверенности и смелости. Они говорили без фильтров, без спешки о какой-то ерунде, а потом было касание. Пальцы Беллатрикс до сих пор помнят мягкость и нежность кожи, тот взгляд голодный и жаждущий, взгляд, который скользнул к ее губам, а потом холод. Почему? Все так и осталось невыясненным.               А потом утро. И они снова вместе, пусть и на глазах у всех остальных, им удалось скрыться в их комнате, где Беллатрикс валялась на кровати и приходила в себя, параллельно обсуждая литературу. Гермиона призналась, что начала читать её любимую книгу. И в этот момент Беллатрикс вдруг поняла, что не знает, какая книга любимая у Гермионы. Ошибку она тут же исправила, начав расспрашивать.              Оказалось, у Гермионы не одна, а сразу три любимые книги (как ожидаемо): «Унесённые ветром», «Убить пересмешника» и «Жареные зелёные помидоры в кафе «Полустанок». Всё про американский Юг, просто про разные эпохи, с разными акцентами, но с одной общей темой.              Беллатрикс не читала ни одну из них, хотя точно помнила: где-то в библиотеке они есть.              — Я могу говорить о Юге вечно, — сказала тогда Гермиона, растянувшись на кровати.              И не соврала. Дальше её невозможно было остановить. Беллатрикс просто слушала, позволяя голосу Гермионы раскачиваться ритмичной волной: про права штатов и рабство, про Линкольна и Гражданскую войну, реконструкцию, про идентичность южан, травмы поколений, про то, как история вьётся и до сих пор влияет на настоящие события.              Беллатрикс заснула под этот голос, не заметив, когда он стал тише. Всё слилось в тепло и дыхание рядом. А когда проснулась Гермионы уже не было ни в кровати, ни в доме. Рон Уизли увез компанию их друзей.              Что удивительно, но Беллатрикс не злилась, не обижалась, лишь приняла это как факт. Этот уход был аккуратным, без слов, почти извиняющимся.              Они продолжали видеться в школе, разговаривали, словно ничего не случилось, будто той ночи под одним одеялом не было вовсе.              И только по утрам Беллатрикс позволяла себе вспомнить, как это было. Каково это лежать рядом, слушать ее магический голос, чувствовать тепло. Она ловила себя на том, что это воспоминание придаёт ей сил, почти как чашка крепкого кофе — хватало на весь день.              — Вставай, задница! — в комнату ворвалась Андромеда без стука. — Из-за тебя мы опоздаем на первый урок!              — Тебя не учили стучать? Это моё пространство, — буркнула Беллатрикс, не двигаясь.              — Где моя зарядка?              — Вон там, на столе, — она всё-таки села на кровати и зевнула. — А теперь проваливай отсюда.              Она поднялась и, не дожидаясь реакции, вытолкала сестру за дверь, громко хлопнув ею.              — Надо повесить замок. Ни комната, а проходной двор, — пробормотала она и направилась в душ.              Гермиона.              И тут же расплылась в улыбке.              Даже без родителей за столом собирались все — по привычке и по традиции. Кричер за этим строго следил: завтрак в доме Блэков — это святое. Но даже ворчание управляющего, даже утренняя буря Энди не могли испортить Беллатрикс настроение.              Сегодня Хэллоуин — день, которого Беллатрикс ждала всю неделю, тщательно продумывая не только костюм, но и, не без хитрости, способы подлить водки в пунш.              По пути в школу, сидя в машине Беллатрикс, Нарцисса накладывала последний штрихи макияжа. Беллатрикс вела осторожно, ни малейшего шанса, что младшая что-то испортит.              — Ты уже решила, в чем будешь? — спросила Энди, оглядывая старшую сестру.              — Нечестно, что на вечеринку пускают только старшеклассников, — пожаловалась Нарцисса, аккуратно растирая румяна перед крошечным зеркалом. — Я же только в следующем году смогу пойти.              — Это Дамблдор так решил, — усмехнулась Беллатрикс, — чтобы никто из младших не спаивался слишком рано.              — Знаю, кто там в пунш подливает алкоголь, — усмехнулась Энди, взглянув на Беллатрикс с хитринкой. — Либо твои друзья.              Беллатрикс закатила глаза:              — Ты спрашивала про костюм: я буду ведьмой, даже нос купила.              — В целом, сама собой, — с усмешкой заметила Нарцисса.              — Первый балл, сучка! — подмигнула Беллатрикс Цисси и повернулась к средней сестре. — А ты что придумала?              — Увидишь, — загадочно ответила Энди.              Беллатрикс знала Энди всю свою жизнь, поэтому почти была уверена, что та не заморачивалась с образом — скорее всего, очередной банальный костюм вампира, мёртвой медсестры или призрака. Но в глубине души ей было забавно гадать, как сестра попытается выделиться из серой толпы.              Школа уже была преображена до неузнаваемости. Витрины и коридоры укутывали гирлянды из искусственных паутин, серебристо-белые и черные, словно туман легкой мистики. На подоконниках мерцали маленькие тыквенные фонарики с вырезанными ухмыляющимися рожицами, бросая тёплое оранжевое сияние. В одном углу главного коридора стоял декоративный скелет, взятый из кабинета биологии, в поношенном плаще и шляпе, его кости слегка скрипели от порывов сквозняка. На полу возле входа нарисованная мелом фигура человека — якобы тут совершено было преступление, и в воздухе витал легкий запах воска и пряностей, смешиваясь с прохладой осеннего утра.              Беллатрикс ощущала лёгкое волнение и азарт: школьный праздник — редкий повод забыть о рутине и позволить себе немного шалостей.              Она не торопилась на урок французского, уже опоздав минут на пять, но это её не волновало. Остановившись у окна, она заметила знакомую фигуру Джинни, с которой даже перебросилась парой слов о переносе футбольной тренировки из-за вечеринки.              Флитвик проверял домашние задания, когда Беллатрикс вошла в класс. Она приветливо поздоровалась и извинилась за опоздание исключительно на чистом французском. Учитель, как всегда, был на своей волне и даже порадовался, что урок оживился с приходом еще одной ученицы.              Беллатрикс сразу заметила Гермиону рядом с Флер Делакур. Теперь они сидели рядом каждый урок французского языка. Раньше было просто интересно: откуда у Гермионы такая смелость сесть с этой местной звездой школы, или как называла ее Блэк блондинистая швабра, но теперь она испытывала раздражение. Флер постоянно прикасалась к Гермионе, бросала взгляды, которые больше походили на приглашение, и с таким интересом слушала её рассказы, словно пыталась завоевать её внимание.              Беллатрикс сжала кулаки, но тут же встретилась с теплым, спокойным взглядом Гермионы, и злость потекла прочь, уступая место лёгкой улыбке. Она подняла брови в ответ — знак взаимопонимания.              Ничто и никто не испортит этот день. Сегодня вечеринка. И там будет Гермиона. Почему вдруг её присутствие стало таким важным?              Напротив, Малфой, с которым Беллатрикс сидела рядом, вел себя так, будто проглотил трость. Его спина никогда не касалась спинки стула, локти упирались в стол, а взгляд был насквозь холодным и равнодушным. Он монотонно выполнял задания, не вступая ни в какие разговоры, и жевал жвачку с надменным видом. Беллатрикс могла и хотела бы продать это чудо снобизма за чипсину и пересадить к себе Гермиону. Но как минимум на текущий урок уже было поздно что-либо менять.              Пока Флитвик у доски объяснял новую грамматику, Беллатрикс украдкой достала телефон и погрузилась в иной мир.              Беллатрикс: Не понимаю, почему изначально ты не села рядом со мной на французском.              Душнила Грейнджер: Уверена, что это никак не связано с тем, как ты наехала на меня, когда я заняла «твою» парту на истории.              Беллатрикс: Это же было на истории. А сейчас французский.              Душнила Грейнджер: Прости, я не знала, что твои территориальные претензии ограничиваются только кабинетом истории. Кстати, ты меня переименовала?              Беллатрикс: Конечно. Теперь ты у меня в телефоне как «Головная боль всей моей жизни».              Душнила Грейнджер: Звучит лучше, чем «душнила». Смотри, я же проверю. Если ты меня обманула…              Беллатрикс: «…» — это типа ты какашки мне в шкафчик подбросишь?              Душнила Грейнджер: спасибо за идею, а то я не знала, чем тебя можно припугнуть.              Беллатрикс: всегда пожалуйста, обращайся.              И сразу же пока Гермиона не убрала телефон, дописала еще одно сообщение, еще один вопрос, который ее больше всего волновал.              Беллатрикс: Идёшь на вечеринку сегодня?              Душнила Грейнджер: Ты третий человек, кто это у меня спрашивает.              Беллатрикс: Кто были первые два?              Душнила Грейнджер: Флёр и Джинни.              Беллатрикс нахмурилась, как только увидела имя Флёр.              Почему она вечно где-то рядом? С какой стати Гермиона вообще с ней говорит?       Душнила Грейнджер: Ответ на твой вопрос — да. Я иду.              После этого короткого «да» имя Флёр Делакур испарилось из её мыслей, словно дым — красивый, обволакивающий, но безвкусный, прям какой ее считала Беллатрикс. В одно мгновение весь мир сузился до одной точки, до одной идеи, до одного лица.              Гермиона будет на вечеринке.              Не в классе, не в библиотеке, не за партой, стиснутой рамками школьной жизни, а там, где всё можно: смеяться не по уставу, говорить без цензуры, дышать полной грудью, коснуться случайно — или не совсем.              Неформально пообщаться.              И уж этот момент Беллатрикс не упустит.              Эта мысль вспыхнула, как спичка, как искра, подожжённая чем-то давно тлеющим в груди.              Беллатрикс хваталась за любую возможность увидеть Гермиону, потому что боялась чуть ли не всего, что было связано с этой чертовой ее занудой. Боялась просто так написать, предложить увидеться вне школы, не потому что стеснялась, а потому что она боялась получить отказ. Она попросту не знала, что делать с «нет».              А ещё — она никогда не звала первой. Её всегда звали, её искали, за ней бегали, ей улыбались, ей угождали.              А тут…              Что, чёрт побери, со мной происходит?              А время ползло. Нет, не ползло, оно застряло, как жвачка на подошве: вязкое, раздражающее, неотрываемое.              Уроки шли один за другим, серые, скучные, рутинные, и она перестала различать, что за предмет, кто говорит и что вообще происходит. Глаза упрямо цеплялись за циферблат — стрелки замерли в жестокой насмешке.              Единственный момент, когда Беллатрикс действительно засмеялась, произошел на большой перемене в столовой. Рудольфус, со своей привычной кривой ухмылкой, рассказал результаты их с Сивым спора. Оказалось, никто не спал с Сивым сколько бы он ни пыжился, сколько бы дешевого парфюма на себя ни разбрызгивал, девушки его просто боялись и избегали. Руди рассказал историю неудачного подката Сивого к Гермионе и Флер, про остров Лесбос лесбиянок и лесбияносов. Беллатрикс чуть не упала со стула от смеха, привлекая всеобщее внимание учащихся в столовой.              И как вишенка на торте: оказалось, что на той самой вечеринке, которая происходила в особняке Лестрейнджей, Рудольфус умудрился переспать с Дафной Гринграсс после игры в бутылочку.              — Это как выиграть лотерею, даже не покупая билет, — самодовольно заключил он. — Прикиньте, у меня был секс с настоящем человеком?              Беллатрикс коротко усмехнулась, как по привычке, но не по желанию. Смех не лёг ей в грудь, не согрел изнутри, потому что внутри всё уже жило чем-то другим. Тем, чего она не называла. Она ждала вечера.              Не ради алкоголя.              Не ради громкой музыки и танцев.              Не ради беспорядочного смеха в компании и шалостей с друзьями.              А ради неё.              Но она не собиралась подробно об этом думать. Это просто волнение, привязанность, что-то вроде симпатии, может, восхищение. Всё, что угодно, только не то, о чём шепчутся девчонки в каждом углу школы.              Футбол отчасти помог: на поле все мысли обнулялись. Там не было дум и анализов своих чувств, только удары, тактика, напряжение мышц. Поле было единственным местом, где разум выгонял сердце из комнаты. Бежать, не думать.              Теперь она сидела в раздевалке — потная, уставшая, но спокойная. Пот стекал по спине, шорты прилипали к коже, и это казалось даже приятно настоящим.              Блэк переоделась быстро, без лишних движений. Для нее сегодня раздевалка была лишь промежуточной станцией между двумя обязательствами и главным событием месяца.              Джинни шагала рядом, вполголоса рассуждая о предстоящем матче: его перенесли в зал из-за похолодания. Говорила о тактике, о том, что у соперника слабый левый фланг. Беллатрикс отвечала механически, рассеянно, без истинного интереса, но зато отвечала.              И вдруг Уизли бросила:              — Гермиона молчит, но я чувствую, между вами что-то происходит.              Беллатрикс пожала плечами, не глядя на неё.              — Не понимаю, о чём ты.              Хотя на самом деле Блэк и сама не до конца понимала. Что-то действительно происходило, но это «что-то» не имело имени, только бешеный пульс.              — Я видела, как вы на вечеринке у Лестрейнджей вдвоём поднялись наверх.              Беллатрикс прищурилась.              — Странно. Я думала, что ты была занята в тот момент              — Рот, может, и да. А глаза были свободны как раз на такой случай              Блэк усмехнулась.              — Резонно. Не беспокойся, мы просто… учимся быть друзьями.              — Просто на всякий случай напомню, — голос Джинни стал капельку тверже, — я её лучшая подруга. Место занято.              — Ничего страшного, — фыркнула Беллатрикс, — займу тогда другое место в её жизни. Что там повыше по статусу? Сердечный спутник? Муза?              — Хочешь сказать, ты всерьёз претендуешь на что-то ближе, чем дружба?              — А почему бы и нет? От дружбы до остального — один неосторожный шаг.              — Ты не подходишь на эту роль, — с нажимом сказала Джинни. — В силу ну, скажем так, твоей ориентации.              — А какая у меня ориентация? — лениво протянула Беллатрикс.              — Ты же встречалась с Реддлом.              — Это был психологический эксперимент. И, между прочим, я читала, что все девушки по умолчанию бисексуальны. Просто не каждая в курсе.              — Интересная теория. Но ты тогда себе противоречишь, раз говоришь, что вы пытаетесь быть друзьями.              — Такова моя природа, Уизли.              — Ну, если ты вознамерилась переступить эту тонкую грань между «просто друзья» и «чуть больше», имей в виду: я вполне могу составить тебе конкуренцию, — блефовала Джинни.              — О, и разбить сердце малышу Поттеру? Как жестоко, а я думала, у тебя принципы.              Они вышли на крыльцо, и воздух, прохладный и свежий, ударил в лицо, будто ставя точку в разговоре. Джинни остановилась, посмотрела на Беллатрикс серьёзно, без привычной усмешки.              — Просто запомни, — сказала она, тише, — если ты обидишь Гермиону, я обижу тебя.              Беллатрикс кивнула, медленно, почти с уважением.              — Приму к сведению. Спасибо за столь душевную беседу.              — Да ладно, не благодари, — отозвалась Джинни, уже обернувшись к ступенькам.              Беллатрикс усмехнулась себе под нос. Как бы странно это ни звучало, но из всей этой шумной стаи друзей Гермионы с их глупым остроумием и правильными взглядами именно Джинни ей нравилась больше всех. Была в ней какая-то честность, резкая, неотёсанная, но зато без приторной мишуры.Остальные же вызывали у неё непреодолимое желание выйти в окно.              Позади громко хлопнула дверь школы. Из неё, запыхавшись, вылетела Андромеда и едва не задела всех своей тяжёлой спортивной сумкой, пролетела между ними.              — Ты с ума сошла? — возмутилась она, обрушиваясь на Беллатрикс. — Совсем забыла, что я тут тоже? Хотела уехать без меня? Прекрасно, просто прекрасно, — она посмотрела влево и тут же просияла: — О, Джинни! Ты сегодня идёшь?              Беллатрикс закатила глаза так, будто пыталась перекатить в голове всю тяжесть этого дня: без комментариев, без пауз, без жалоб — просто направилась к авто.              

***

      Беллатрикс приехала на вечеринку на такси с двадцатиминутным опозданием. В этот вечер она не собиралась играть во взрослость, не собиралась держать себя в руках. Сегодня она собиралась пить до дна, до дрожи в пальцах, до смелости в словах и действиях              На парковке её уже ждали Лестрейнджи.              Рабастан, как всегда, был предельно минималистичен: чёрные брюки, чёрный пиджак, черный галстук, чёрные очки — живое воплощение агента из «Людей в чёрном», только с фляжкой вместо бластера. Ни единого намёка на старание.              Руди, наоборот, сиял всей мощью карнавального пафоса: маска Дарт Вейдера, плащ, кнопки на груди, а на поясе лазерный меч.              Такие братья, а такие разные. И в то же время одинаково безрассудные.              Они пили по очереди из металлической фляги, и когда заметили Беллатрикс, оба свистнули, будто на сцену вышла рок-звезда.              — Вау, ты без костюма? — хохотнул Раб, поднимая бровь. — Решила показать свое истинное лицо?              Беллатрикс усмехнулась и сделала медленный поворот, будто позировала невидимой камере.              На ней было чёрное платье с корсетом, стянутым туже, чем её собственные эмоции. Сверху — потрёпанный кожаный плащ, как у ведьмы, пережившей десяток охот. На голове — конусная шляпа, слегка съехавшая набок, будто в знак вызова. Лицо и руки покрывала темно-зелёная краска, в тон — длинный крючковатый нос с бородавкой. Волосы — распущены и растрепаны, как будто в них путался ветер, шёпоты и мысли. В руке — метла, не пластиковая, не покупная, а настоящая. Она мастерила её всю прошлую неделю: из одной толстой ветви со двора и сотни мелких.              — Ты же в курсе, что я могу пиздануть тебя метлой? — всё так же улыбаясь, но с блеском в глазах, в котором было больше обещания, чем шутки, сказала Беллатрикс. Метла в её руке грозно качнулась, как у героини старого фэнтези-фильма на грани нервного срыва.              — У тебя на неё водительские права есть? — лениво отозвался Руди, протягивая ей флягу. — И как ты собираешься лететь домой в нетрезвом виде?              — С катапультой, как все уважающие себя ведьмы, — парировала она и, не колеблясь, сделала два глотка подряд.              Глотки были глубокими, уверенными. Во вкусе терпкая дымчатая сладость. Французский дорогой коньяк. Слишком дорогой для их бюджета. Сто процентов — из коллекции их отца, тайно вынуто из резного шкафа, пока тот смотрел политическое ток-шоу.              Беллатрикс вытерла губы тыльной стороной ладони, отдала флягу обратно и сказала:              — Идеально. Вкус ночи, свободы и шалостей.              Руди сдержанно хохотнул, а Раб только качнул головой.              — Паркуй свой транспорт и пойдем в зал, — подмигнул Раб.       Спортивный зал был украшен как положено: дешёвые мигающая гирлянды, светомузыка, гирлянды из бумаги, огромный котел с пуншем «грелся» на фальшивом огне, столы с закуской, паутина, «трупы» в мусорных мешках, пауки из черных шариков и тыквы. Слишком много воздуха, пахнущего пряностями, яблоками, потом, сладким парфюмом и дезодорантом. Дин Томас стоял за диджейским пультом, ритмично кивая под собственные треки, а рядом с ним вертелся Симус — ведущий мероприятия, выкрикивая в микрофон что-то о конкурсе костюмов и «магии ночи».              Из взрослых в зале дежурили Снейп, мрачный как подвал маньяка, Макгонагалл — с прямой спиной и лицом «если кто-то попытается танцевать неприлично — я его испепелю»; Флитвик, который казался счастливым, будто сам был подростком; Финч, скучающий и обозлённый на всех и вся. И…              — Чёрт, — выдохнула Беллатрикс сквозь зубы, как только увидела его.              Том.              Он уже смотрел на неё.              Словно знал, во сколько она войдёт, и ждал в засаде. Сидел в тени у стены, отдельно от всех, спиной к колонне, будто случайно, но слишком прямо. Она не видела его с того дня, как заехала кулаком в его надменное лицо. С тех пор он держался подальше. До этого вечера.              Реддл встал, медленно поправил жилетку, повёл плечами и пошёл к ней.              Словно что-то хрупкое внутри Беллатрикс, тщательно запертое и заклеенное десятками слоёв молчания, вдруг начало трещать по швам. Его лицо — триггер. Его походка — спусковой крючок.              Ярость, отвращение, отчаяние.              И унижение. Мерзкое чувство, когда тебя использовали, и ты притворилась, что это не так уж и больно.              — Останетесь, — выдохнула она в сторону Лестрейнджей. Голос дрогнул, хоть она и старалась, чтобы он звучал ровно. Приказ, но внутри — дрожь.              — Здравствуй, дорогая, — сказал Том, будто между ними не пролегло ни одного разрушенного слова, ни одной измены, ни одного сломанного носа. Он даже не глянул на Руди и Раба, будто их не существовало. В голосе слышалось ленивое превосходство, с перебродившими нотами алкоголя.              Он был пьян. Это было слышно в каждом его звуке.              Беллатрикс шумно втянула воздух и процедила:              — Убирайся прочь.              — Беллатрикс, — протянул он, его голос — смесь приказа и жалобной мольбы, — давай поговорим.              Она попыталась обойти его, но он резко схватил её за запястье. Его пальцы были ледяными и цепкими. Он рывком приблизил её к себе, прижал к груди и прошипел:              — Ты фригидная сука. Ты — никто без своей фамилии, без денег отца, без меня. Ты…              Он не успел закончить.              Руди и Раб подлетели мгновенно, слаженно, как будто репетировали. Они встали между ним и преподавателями, заслонив происходящее. Один взял его за плечо, другой — за второе. Том зашипел от неожиданности.              — Уберите от меня руки, клоуны, — заорал он, уже теряя равновесие. — Паршивые идиоты в паршивых костюмах…              — Молчи, — бросил Рабастан с таким холодом, что даже Том, казалось, отшатнулся.              Они быстро вывели его в коридор, без слов и комментариев.А потом, схватив под руки, резко швырнули вперёд. Том поскользнулся на плитки и рухнул, не удержав равновесия.              И в эту секунду — хоть на миг — стало по-настоящему тихо.Том лежал на холодном кафеле, его лицо перекошено от злости, волосы слиплись на лбу. Но в глазах — всё та же злая искра: не сломанный, не побеждённый.              — Ты же понимаешь, что это не конец? — процедил Реддл, выплёвывая слова ядом. Его взгляд, направленный снизу вверх, был полон презрения и той страшной уверенности, которую так часто принимают за силу.              Беллатрикс сделала шаг вперёд. Она знала, что дрожит — не тело, нет, тело было в боевом режиме — а внутри, в самом сердце, где ещё жила девочка, когда-то симпатизировавшая этому чудовищу.              Но он этого не должен был увидеть. Никто не должен был.              — Да, — спокойно сказала она, маскируя уязвимость. — Скоро вернётся мой отец. Когда он узнает, что ты сделал, твоя жизнь разлетится на куски. Исчезни из города, Том, пока у тебя ещё есть ноги и руки.              В его глазах мелькнул огонь — не страха, а ярости. Он вскочил, как раненый зверь, и, не раздумывая, кинулся на неё, с безумной решимостью сбить с ног, унизить, отыграться.              Но Рабастан опередил его.              Кулак — короткий, мощный удар — врезался в скулу Тома с хрустом. Реддл снова рухнул, зажимая челюсть и нос. Из-под пальцев рванула кровь, заливая рубашку, кафель, ботинки.              — Вот и всё, Реддл, — бросил Раб, будто ставил точку.              И тут в коридоре появился Малфой.              Спокойный, выверенный, как будто вышел по расписанию.              — О, — протянул Руди с довольной ухмылкой. — Люциус, будь любезен помоги нам вынести мусор из школы?              Люциус на секунду замер, затем собрал пальцы в замок и со знакомым ленивым удовольствием потер ладони.              Он всегда терпел Тома ради престижа, ради власти, которую тот умел удерживать. Но Реддл презирал его, часто унижал, называл трусом. После расставания Беллатрикс с Томом и особенно после того, как Люциус узнал, почему, он с молчаливой скоростью выскользнул из общества Пожирателей.              И теперь возможность выровнять счёт была прямо перед ним.              Он медленно кивнул:              — С превеликим удовольствием.       Со стороны это выглядело сюрреалистично: Дарт Вейдер, Принц Чарминг и правительственный агент в чёрных очках, с координацией цирковых акробатов, несли за руки и за ноги Тома Реддла. А рядом шла ведьма в конусной шляпе, зелёная, с метлой и не менее опасная.              Проходящие ученики останавливались, провожали их взглядами, переглядывались, кто-то шептался. Но никто не подошёл. Никто не рискнул.              Это был акт точки, акт изгнания.              Они буквально вышвырнули бывшего лидера из школы. За пределы ограды, в холодную траву у обочины. Том глухо стукнулся о землю, как мешок с чем-то ненужным. Даже не сопротивлялся теперь, после крови, после падения.              — Если мы ещё раз тебя тут увидим, — пафосно бросил Руди, — то так легко ты не отделаешься.              И всей компанией они пошли обратно, не оборачиваясь. Беллатрикс шагала рядом. В ней всё ещё вибрировала злость, но уже приглушённая.              — Беллатрикс, — заговорил Руди, почти мягко. — Тебе нужно быть осторожной. Реддл не из тех, кто отпускает. Он копит. Не прощает ошибок. Не забывает унижений. Сейчас он как… — он искал сравнение.              — …как Гитлер, — вставил Рабастан, — которого не приняли в Венскую академию художеств.              — Вот именно! — оживился Руди, совершенно не зная про этот факт, но Рабу он доверял. — У него злоба, контроль и ощущение, что весь мир от него отвернулся. И теперь он будет мстить. Методично и холодно. И первой в его списке будешь ты.              — Я знаю, — кивнула Беллатрикс. — И, да, мне до усрачки страшно. Только я не знаю, что ещё с ним делать. Вся надежда на отца. Он разберётся.              — Ну а пока его нет — мы рядом, — сказал Раб, и, не дожидаясь разрешения, закинул ей руку на плечо и прижал слегка к себе.              Она фыркнула, легонько стукнула его локтем в рёбра:              — Придурки, — сказала она.              Это была форма признания. В её мире — почти «я вас люблю».              — А может уже вернемся и насладимся вечером? — сказал до этого молчавший Люциус. — И забудем про этого урода хоть на пару часов.              И они пошли обратно, растворяясь в гудящей музыке, в мигающих гирляндах и в ощущении, что сегодня, хотя бы на время, зло отброшено за пределы школьного двора.                     Беллатрикс стояла в тени трибуны вместе с Лестрейнджами и Малфоем. Свет от гирлянд лишь изредка цеплял край её шляпы и отражался в зелени краски на лице. Музыка гудела, но внутри неё было странно тихо. До того момента, как вошла Гермиона.              Она появилась в проходе, и зал будто притих для нее. Не полностью, конечно, нет. Но как-то замедлился.              На Гермионе было блестящее, обтягивающее красное платье в пол, такое сияющее, что казалось, ткань сама излучает свет. Волосы она собрала наверх в каком-то вызывающем капризе и покрасила их в серебристо-серый цвет. На носу — очки с тонкой оправой. Минимум макияжа. И в руке — игрушечная волшебная палочка со звездой на конце.              Дин тут же включил подходящую песню «I need a hero», а Симус крикнул в микрофон:              — А вот и наша фея-крестная! Прошу на сцену, чтобы открыть караоке клуб.              Гермиона подняла руки верх хвастаясь костюмом и сделала несколько шагов, как по подиуму, и побежала на сцену. Беллатрикс сглотнула.              — Да она секси фея-крёстная, — присвистнул Рудольфус, склонив голову. — У них что, групповые костюмы?              Следом за Гермионой вошли Джинни и Гарри — оба в костюмах Шрека и Фионы, но в человеческой версии. Гарри в бархатном жилете поверх мешковатый рубашки, Джинни — в зелёном платье и с улыбкой, как будто это всё был только повод быть ближе. Замыкал шествие Рон с хвостом, шляпой с пером и саблей в руках.              — Чел, — Раб положил руку на плечо Малфоя, прищурившись. — Тебе срочно к ним. С твоим костюмом Принца Чарминга ты идеально впишешься.              — Отстань, — буркнул Люциус, не отводя взгляда от Гермионы.              — Получается, Грейнджер — твоя мамочка? — подмигнул Руди и посмотрел на брата.              И оба брата захохотали так, будто только что рассказали шутку века. Малфой молча закатил глаза — медленно, с театральной усталостью — и ушёл.              Они подумали, что он надулся, обиделся и идёт страдать в туалет. Но нет. Он вышел на танцпол. Спокойно. Уверенно. В руке — роза, скрученная из алой бумажной салфетки.              Гарри, Джинни, Рон — все заметили это, и даже Гермиона, сосредоточенно поющая в микрофон, краем глаза успела уловить движение. Малфой сделал два шага, три — и, не говоря ни слова, протянул розу Джинни. Та на мгновение зависла, потом засмеялась и подалась вперёд. Они закружились, сбивая ритм, но ловя его снова и снова, пытаясь скопировать сцену из мультфильма.              Смеялись. Танцевали. Не думали.              А Беллатрикс молчала.              Не смеялась. Не издевалась. Не комментировала.              Она смотрела.              Смотрела, как Гермиона, не замечая ничего вокруг, поёт. Не для кого-то, не напоказ, просто поёт, слегка не попадая в ноты, но никого это не волновало. В зале стояла та странная магия, что бывает только на мгновениях честности. Люди притихли, заливался светом экран с караоке, и зал — этот вечный гул безумной школьной толпы — вдруг начал подпевать.              В груди у неё всё уже медленно и упрямо полыхал огонь, от которого нельзя было отмахнуться.              — Ты так и будешь тут стоять? — Рабастан толкнул её в бок. — Серьёзно? Ты выела нам мозги про свою Зануду уже который день. Знаешь, сколько стоит человеческое ухо? Две тысячи фунтов. А у меня их два. Я тебе потом счет пришлю.              — Она не моя, — отрезала Беллатрикс. — И сначала нам нужно устроить шалость.              — Понял тебя, Белла, — Руди приподнял ворот своего плаща и отложил свою маску. — Я отвлеку преподавателей. Через три, два, один…       Он метнулся в сторону трибуны, где скучали и дежурили учителя. Закинул руки, стал судорожно что-то объяснять, жестикулируя в сторону выхода из спортзала. Лицо у него было безумное и испуганное, как у свидетеля катастрофы. Учителя замерли, переглянулись, и один за другим поднялись и направились за ним, оставив зал без контроля. Что он им сказал, никто так и не узнал.              Беллатрикс и Рабастан тем временем уже стояли у общего котла с пуншем.              Она вынула из-под плаща литровую бутылку водки.              Открыла и влила.              И ещё одну.              Потом Беллатрикс подмигнула Рабу. Тот в ответ, будто по заранее отрепетированной сцене, вытащил из пиджака бутылку «Джека Дэниэлса» и деловито начал открывать.              — Ты хочешь, чтобы мы тут всех похоронили? — изумлённо прошипела Блэк, глядя на бутылку так, будто в ней плескалась ядерная смесь.              — Ну, двух литров водки на такую бочку счастья — это же просто разминка, — флегматично пожал плечами Рабастан, уже вливая янтарную жидкость в пунш. — Надо же как-то согреваться в этот холодный, октябрьский день.              В этот момент к ним подошла Флёр. Она была в жёлтом спортивном костюме с чёрными полосками, деревянная катана наброшена через плечо, на лице — смертоносная грация. Настоящая Чёрная Мамба из «Убить Билла».              — Ого, вы рисковые, — протянула она, чуть прищурившись. — Кто тут решил сыграть в алхимика?              — Попробуешь? — Раб ухмыльнулся, перемешивая пунш так, словно колдовал любовное алкозелье. — Риск — наше второе имя.              Беллатрикс закатила глаза. Отобрала у него поварёшку с видом старшей ведьмы на шабаше, которая устала от глупых шуток учеников, налила себе в пластиковый стакан почти по краю и, не оборачиваясь, пошла прочь. Прочь от Раба, прочь от его дешёвого флирта, на который, почему-то велись девушки.              Глоток — осторожный.              Алкоголь едва чувствовался. Запаха почти не было. Они достигли нужной алхимии: сладость с лёгкой дрожью тепла на языке. Опасное зелье.              Беллатрикс подошла к столу с закусками, выудила ведьмин палец — зелёное тесто, миндаль вместо ногтя — и откусила. Во рту — сладость, во взгляде — мысли.              На танцпол тем временем пробиралась Гермиона в бликах света, со смехом, словно ничего в этом мире не могло её ранить. Микрофон перешел дальше. А Гермиона что-то весело шептала Гарри, ее волосы все еще были плотно закреплены лаком и сохраняли седой блеск, а платье вспыхивало, как языки пламени на ветру.       Беллатрикс всё никак не могла выдохнуть.              Сейчас выпью для храбрости и подойду.              — Знаешь, что я узнал? — Рабастан появился, как чёрт из коробки, и напугал её. Ведьмин палец выскользнул из руки и с глухим стуком упал.              — Чёрт… — пробормотала Беллатрикс, отодвигая печенье носком ботинка под скатерть, скрывающую мусор. — Ты же был занят флиртом, — пробурчала она, ещё не до конца оправившись от страха.              — Это было стратегическое взаимодействие, — важно сообщил Раб. — Делакур — твоя конкурентка, я выяснил. Она вырядилась в Чёрную Мамбу, потому что у Грейнджер любимый фильм — «Убить Билла». И, держись: Ума Турман была её первой крашей. Так что пока ты тут жуёшь печенье, она там ворует твою Душнилку.              Беллатрикс резко повернулась в сторону танцпола.              И увидела.              Гермиона и Флёр уже были рядом. Свет софитов вырывал их из толпы, как будто нарочно подчеркивал: вот они, смотри. Мир сузился до этого круга — две фигуры, два лица в полутоне, два тела, тянущиеся друг к другу. Всё остальное расплывалось и блекло. Только они, только она, только это.              Флёр улыбалась. Улыбалась так легко, так уверенно, будто знала: сейчас всё случится. Её руки мягко легли на плечи Гермионы. И Беллатрикс почувствовала этот вес на себе. Ей показалось, будто ей положили кирпичи на грудь.              — Иди, — шепнул Рабастан, подталкивая ее, — и отбей. Пока не поздно.              Отбить? Как вещь?              Как будто у неё вообще не было права на такие действия.              Или было?              Она не двинулась ни на миллиметр. Ноги будто приросли к полу, внутри разрасталось что-то дикое, голодное и необъяснимое, смешиваясь в огромный ком эмоций. Страх, ревность, паника? Нет, хуже. Это было что-то из самых тёмных уголков души, куда даже она боялась заглядывать.              Малфой подошёл сбоку:              — Двести, что поцелуются, — почти шепотом, глядя только на танцпол.              — Пятьсот, что нет, — выдохнула Беллатрикс, но её голос звучал выжжено. И она сама себе не верила.              И в тот же миг всё случилось.              Флёр склонилась ближе. Гермиона не отшатнулась. Она сама потянулась, прикоснулась к щеке Делакур так уверенно, так привычно, так будто это происходило не в первый раз.              Их губы встретились.              Они целовались по-настоящему, без игры, без оговорок, без колебаний.              Вот и всё.              Беллатрикс не почувствовала удара физического, но тело сжалось, как при падении с высоты, как будто землю у неё из-под ног выдернули, и она всё ещё падает, без возможности остановиться.              В животе что-то скрутилось так сильно, что захотелось сесть прямо на пол, вцепиться руками в себя и не выпускать, а в лёгких будто застрял лёд. Воздух больше не проходил, мир рушился. Не обваливался резко — он расползался трещинами, хрустел под ногами, осыпался безвозвратно прямо у нее на глазах.              Так больно не было даже тогда, когда она узнала, что Том изменял ей.              Да, тогда она кричала, чуть не разнесла машину, врезала Тому. Но не это. Там было чувство, что ее использовали, задели ее гордость. Сейчас совсем другое. То была ярость, а сейчас — пустота. Бездна. Так не должно было быть.              Беллатрикс знала, что Гермиона не её. Никогда не была. И, возможно, никогда не станет.              Но от этого не становилось легче.              Грудь сдавило. Пальцы побелели на стакане. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать.              — Я победил, — радостно выкрикнул Малфой.              И тут же замолчал, потому что Беллатрикс посмотрела на него холодно, осторожно, медленно, и он отступил, как от безумной.              Она дрожащими пальцами допила остаток пунша, который на вкус стал водой. Скомкала бумажный стакан, словно чью-то судьбу, и метнула его в стену. Он ударился, зашуршал и исчез.              — Что случилось? — не понял Люциус, растерянно глядя на неё, на Рабастана. — Я что-то не так сказал?              Но Беллатрикс уже быстро и вслепую уходила от них, от неё и от части от себя.       — Всё норм, — ответил Рабастан, устало закатив глаза. — Я разберусь.              Он схватил со стола бутылку минералки и двинулся следом за ней, лавируя сквозь толпу.              Беллатрикс, почти не глядя под ноги, продиралась к выходу. Каждый вдох отдавался болью. Воздух в зале был липким, душным, тяжелым — сама атмосфера пыталась её удержать и задушить на месте.              Она, шатаясь, дошла до женского туалета на первом этаже, с силой толкнула дверь и ввалилась внутрь. Удивительно, что помещение было пустым.              Беллатрикс включила кран, холодная струя ударила в ладони. Аккуратно она умылась, сжав зубы. Щёки горели. Сердце бухало в груди, как молот. Ноги дрожали.              И вдруг — шаги.              — Вон! — резко выкрикнула она, не поднимая головы.              — Я принёс тебе воды, — спокойно сказал Рабастан и без колебаний зашёл внутрь.              — Это женский туалет, — она встретилась с его глазами в зеркале. И вдруг поняла — её маска трещит. Всё, что она прятала, всё, что хоронила — вот-вот прорвётся наружу.              — И что? — спокойно без осуждения ответил он.              Она медленно повернулась к нему. Слов не было. Один выдох и беззвучный всхлип.              — Иди сюда, — сказал он мягко. Подошёл, взял её под руки, легко, как ребёнка, поднял и усадил на широкий подоконник.              В её пальцах оказалась пластиковая бутылка. Она даже не заметила, как он её вложил. Зато с жадностью припала к ней, пила быстро и большими глотками.              Он молча стоял рядом, не трогал, не жалел, а просто был тут.              И в этой тишине Беллатрикс наконец позволила себе закрыть глаза и, может, даже чуть-чуть осесть плечами, потому что, если нельзя быть сильной, то хотя бы быть рядом с тем, кто знает тебя и кому можно доверять.              — Я не понимаю, что со мной происходит. Всё навалилось сразу, — отчаянно выдохнула она. — Я запуталась в себе.              Раб стоял напротив, на расстоянии вытянутой руки, скрестив руки на груди. Он не перебивал и слушал с привычной для него морщинкой между бровей.              — Я начала общаться с Грейнджер, чтобы выудить информацию. Это была игра, миссия. Всё. Задание выполнено. Том — мудак. Мы расстались. Всё должно было быть просто. А теперь… Меня засасывает в какую-то воронку. К ней. К Гермионе. Я хочу с ней разговаривать, хочу видеть её, хочу быть рядом, хочу прикасаться. А Делакур вечно крутится возле неё. В коридоре, на уроках, в кафе. Меня это бесит. По-настоящему бесит.              Она замолчала, переводя дыхание. Раб чуть наклонил голову.              — Может, ты просто бисексуалка?              — Нет! — она вскинулась, почти резко. — Мне не нравятся девушки. Я терпеть не могу девушек. Девушки — суки. По себе знаю.              — Значит, у тебя ориентация «Гермиона Грейнджер», — спокойно сказал он.              Беллатрикс устало, но с благодарностью усмехнулась.              — Я всё ещё не понимаю, что это, что я чувствую, что хочу. Может, это просто… бегство? Псевдозамена после расставания? Или все-таки что-то реальное?              — Ты задаёшь слишком сложные вопросы. Особенно человеку, который не силён ни в психологии, ни в человеческих отношениях, а самые серьезные отношения продлились две недели, — Раб пожал плечами и подходя чуть ближе. — Я не знаю, что с тобой происходит. И не могу залезть в твою голову. Но вот что знаю точно: ты не из тех, кто кидается в интрижки. Ты — человек, которому очень сложно понравиться. А вот Грейнджер тебя зацепила. И, видимо, очень сильно.              Беллатрикс нервно выдохнула, уткнувшись взглядом куда-то в кафель.              — Она такая умная, — начала вдруг. — Когда она говорит спокойно, уверенно, этими своими словами из словаря на сто тысяч терминов, у меня аж по спине мурашки. Это так возбуждает. Я даже дрочила на неё.              Раб медленно моргнул, потом слегка поднял брови.              — Вот это поворот, — честно удивился он. — А я — на Уизли.              — Скажи, что ты имеешь в виду рыжего дурочка, — сузила глаза Беллатрикс.              — Продолжай так думать, — многозначительно ответил он кривя губы в полу-усмешке.              — Не вздумай к ней подкатывать, — буркнула она. — Это только всё усложнит.              — Спокойно. Я держу себя в штанах, — он склонился чуть ближе и серьёзно посмотрел на неё. Потом, осторожно, но уверенно, поднял ей подбородок. В его взгляде не было ни намёка на смех, только спокойствие, твёрдость. — А теперь серьёзно. Пока ты вся на взводе, в хаосе, в эмоционально нестабильном состоянии — мой тебе совет: не лезь к Грейнджер. Это будет нечестно по отношению к ней. Ты сама не знаешь, чего хочешь, а катать её на своих эмоциональных качелях — это эгоизм. Либо иди до конца. Либо стой в стороне и молча смотри, как она флиртует с Делакур.              Она хотела возразить, сказать, что он ничего не понимает. Что это всё сложнее, что она не просто на взводе, но промолчала, потому что он был прав в чем-то.              — Скорее всего, конечно, — продолжил Раб, — если ты продолжишь так себя вести, ты ее просто оттолкнешь.              — Не думаю, — пробормотала Беллатрикс и фыркнула, — она уже должна была привыкнуть, что я ебанашка.              Они оба замолчали на несколько секунды, потом засмеялись. Первый — Раб, потом — она. Смех вышел неровный, но облегчённый впервые за весь вечер.              И, как по злой иронии судьбы, именно в этот момент дверь распахнулась.На пороге стояла Гермиона.              Она замерла, на секунду растерянно глядя на Раба: не туда зашла что ли? В руке у неё дрожала палочка с крохотной мигающей звездой на конце, а платье мягко играло в свете лампы, как из другого мира — весёлого, яркого, где не существовало боли и ревности.              Её взгляд скользнул вглубь помещения и остановился на подоконнике, на зелёной ведьме, свернувшейся, как змея, готовая к броску.              В её глазах появилось тепло.              — Привет?.. — неуверенно, почти ласково произнесла Гермиона.              Беллатрикс резко спрыгнула с подоконника, как хищник, которого вырвали из засады. В одно мгновение всё потепление с лица Гермионы исчезло, потому что на нее надвигалось только холодное, выверенное равнодушие, маска, за которой бушевал целый ураган.              — Выйди, — бросила Беллатрикс ледяным голосом без объяснений, без «пожалуйста», словно Гермиона просто чужая, незнакомая, случайная, лишняя.              Она едва не подошла вплотную, едва не схватила ту за плечи, встряхнув так, чтобы почувствовала, чтобы услышала, неозвученные вопросы:              Какого чёрта ты целуешься с этой белобрысой шваброй?!              Почему мне так больно?!              Но Беллатрикс только стиснула зубы. Ногти впились в ладони, оставляя полукруги на коже. Иначе она сорвётся.              Гермиона нахмурилась. Сначала — растерянность, потом — непонимание, обида. Она перевела взгляд на Раба, будто ища в его спокойном лице ответы. Тот медленно выдохнул и мягко, осторожно положил ладонь на плечо Блэк              — Грейнджер, пожалуйста, — сказал он тихо. — Оставь нас на минуту.              Глаза Гермионы снова скользнули по ним. Она почувствовала напряжение в воздухе, поняла, что нет смысла спорить, молча кивнула и вышла, прикрыв за собой дверь.              Хлопок отозвался особенно громким эхом и ударил по нервам.              Беллатрикс сжала зубы. Сердце грохотало. В животе снова скручивалась чёртова воронка лишь от одного присутствия Грейнджер, от ее тёплых глаз. Она стояла на пороге с этой дрожащей палочкой, как будто ничего не произошло, как будто не целовалась перед всей толпой, не разбивала сердце.              Раб смотрел на дверь, а потом произнёс:              — Знаешь, тебе не обязательно быть такой сукой. Я же не просил тебя сжигать всё дотла.              Беллатрикс криво и болезненно усмехнулась.              — Пофиг, — бросила она и подошла к раковине, облокотилась и глянула в зеркало, туда, где отразилась совершенно чужая девушка с потухшими глазами. — Пусть идёт к своей белобрысой доске, — пауза, а потом: — Давай напьёмся?       Рабастан облегчённо рассмеялся:              — А я уж начал бояться, что поеду домой трезвым.