Часть 19

      Гермиона терпеть не могла свои дни рождения. В осознанном возрасте они стали казаться ей чем-то обременительным: выбрать место, подобрать гостей, придумать план, слушать поздравления, делать вид, что весело и наслаждаться обязательной, шумной, выматывающий суетой. И каждый раз одно и то же.              Но в этом году всё было немного иначе. Теперь она официально стала совершеннолетней. Второй раз за жизнь, но не суть. В глазах государства снова взрослая: могла покупать алкоголь, сигареты, голосовать и подписывать свои собственные справки. И да, сегодня она собиралась отпраздновать это именно с алкоголем, правда без сигарет. Хотя иногда так хотелось закурить.              Завтра воскресенье. Можно было расслабиться.              Отец ушел к другу и сам предложил: «Туси, это твой день». Что ж, значит, вернётся он под утро выпивший и вряд ли что-то заметит.              Простор для свободы был открыт.              Но всё это меркло перед одним простым вопросом: приглашать ли Беллатрикс?              Гермиона мучилась им уже неделю. Они не разговаривали с Хэллоуина. С той сцены в женском туалете, после которой Беллатрикс словно поставила между ними каменную, глухую, непробиваемую стену.              С тех пор — тишина. Ни приветствий, ни взглядов. Откатились в самое начало, будто всё — вечера разговоров, перекидывания мемами, спор ради шутки, почти прикосновения — были не с ними, а в другой Вселенной.              Гермиона даже отсела от неё на истории и экономике, старалась не попадаться на глаза. Не хотелось давить, не хотелось вызывать раздражение.              Она долго думала, пыталась вспомнить: что она могла сделала не так? Где оступилась? В чём была её ошибка? Но ответов не было.              Только пустота и замерзшая переписка, заканчивающаяся её последним сообщением от первого ноября:              Гермиона: Ты в порядке?              Никакого «прочитано», никакого ответа, никаких объяснений. Просто ничего. И именно это раздражало больше всего.              Она села на край кровати, сжав телефон в руке.              «Я ничего не теряю», — попыталась убедить себя Гермиона.              Несколько минут она просто смотрела в экран, будто от этого могла родиться смелость. Наконец, медленно, по буквам, почти с усилием, набрала сообщение и несколько раз прочитала его, проверяя на гладкость текста и ошибки:              Гермиона: Привет. Я сегодня отмечаю день рождения, мне будет приятно, если ты придёшь. Где я живу, ты знаешь. Собираемся в семь вечера.              Палец завис над кнопкой «отправить».              Сердце заколотилось. Глупо. Это же просто сообщение, просто приглашение. Беллатрикс даже не обязана отвечать и, скорее всего, не ответит.              Может, не стоит?              А если она подумает, что я снова лезу? Что навязываюсь?              Но вдруг… вдруг она просто не решалась первой заговорить или написать?              Если я не напишу, всё так и останется.              В конце концов я ничего не теряю, кроме своей гордости.              Она выдохнула, коротко и резко, как перед прыжком в холодную воду, и нажала «отправить».              Телефон лег на кровать экраном вниз. Так было легче не ждать ответа.              — Надо готовиться, — сказала Гермиона вслух, пытаясь унять дрожь в пальцах и неприятный холодок в груди.              Она встала, как будто движение могло вытеснить тревогу и напряжение, и пошла осуществлять приготовления к приходу гостей.                     Гермиона хотела устроить тихий вечер в узком кругу, максимум трое-четверо друзей. Но круг, как это часто бывает, начал стремительно разрастаться: Рон притащил Лаванду, свою новую пассию, Гарри с Джинни пришли вместе (хотя вроде бы «не вместе»), и Флер, как всегда безупречно красивая.              Вышло почти неловко: все по парам, кроме неё и Флер.              Гости расположились в гостиной. Пицца, закуски, куча сладкого и, конечно, алкоголь. На столе стопка настольных игр. Они играли в «Зельеварение», «Взрывных котят», «Бункер» и «Элиас» с нелепыми, выпившими объяснениями. Комната наполнилась смехом, выкриками, аплодисментами, переспориваниями — все сливалось в одну праздничную какофонию.              Но Гермиона всё время краем глаза косилась на телефон.              Ответа до сих пор не было. Да Беллатрикс даже сообщение не открывала. Только пустая тишина в чате.              Ну и ладно.              А у самой сосало под ложечкой.              Не пришла, значит не хочет.              Она это уже поняла. Но всё равно не могла не проверять снова и снова.              В какой-то момент, чтобы отвлечь себя от вечных подглядываний на телефон, она встала, собрала несколько пустых бутылок и тарелок и понесла на кухню. Флер, как-то почти незаметно, пошла следом, вроде бы помогать, а вроде бы и просто сбежать на минуту от парочек.              — Природная жилка, — рассмеялась Флер, вспоминая последнюю партию в «Элиас», в которой Гарри показ кулак и спросил «что это?»              Гермиона улыбнулась и, поддерживая шутку, повторила свой ответ во время игры:              — Фистинг.              Они задержались на кухне чуть дольше, обсудив эссе по французскому, и когда вернулись в гостиную, та уже начала напоминать декорации к романтической комедии: в кресле Рон целовался с Лавандой, Гарри с Джинни лежали на диване и тоже целовались.              — И правда… питон за ужином, — удивилась Гермиона точности сравнения Джинни, глядя на Рона и Лаванду.              — Что? — переспросила Флер. — Ты что-то сказала про питона?              — Да нет, глупость, — отмахнулась Гермиона. — Просто вспомнила одну фразу.              Флер чуть приблизилась и посмотрела на неё с лёгкой, почти ленивой улыбкой:              — Может, нам тоже стоит… попробовать? — она подняла бровь и взглянула из-под светлых ресниц.              Гермиона на секунду замерла, будто воздух стал гуще. Она спустя несколько мгновений осмелилась повернуться. Приглашение было почти очевидным. Не случайный флирт или шутка. Не чья-то спонтанная попытка. Нет. А чёткое, молчаливое «ну так что?»              И она это поняла.              Четыре стакана виски с колой приятно жгли изнутри, расплавляя остатки сомнений. Гермиона скользнула взглядом по Флёр. Да, та была красивая, тонкая, уверенная, обволакивающая. И…              Она же мне нравилась. Тогда. В тот раз. Что со мной сейчас?              — Мы могли бы подняться в мою комнату, — проговорила Гермиона чуть ниже обычного голоса, наклоняя голову: вроде бы играючи, вроде бы легко. — Тут всё равно уже все места заняты.              Флёр ответила ей тем же взглядом. И они пошли.              Лестница казалась длиннее обычного, воздух стал суше. Гермиона чувствовала себя как в томительном, растянутом сне. Она шла впереди, слыша за спиной мягкие шаги, и не могла избавиться от мыслей, которые так и не хотели отступать. Она толкнула дверь свой комнаты и шагнула.              Последний раз здесь была Беллатрикс.              Она лежала на этой кровати.              Укрывалась этим одеялом. Смеялась. Дышала рядом во сне. И обнимала меня, закинув ногу.              Беллатрикс.              Снова она.              Во всех моих мыслях.              — У тебя мило, — прозвучал тихий, почти ласковый голос Флер у самого уха.              Гермиона слишком резко выдохнула, словно пыталась изгнать из себя что-то постороннее, и натянула на лицо улыбку. Она выглядела, как плохо пригнанная маска: чужая, застывшая, почти гротескная в своей неуместной бодрости.              Она не знала, что будет дальше. И всё же чувствовала — это не поможет, не вычеркнет Беллатрикс из сознания, не вытравит из крови. Но, быть может, хотя бы немного приглушит боль. Разве не в этом смысл подобных порывов?              «Прочь, Блэк, из моей головы», — подумала она, прежде чем встретиться взглядом с Флер.              Девушка стояла близко. Слишком близко. Свет её голубых глаз, как два теплых озера, был тих и спокоен. Они стояли в этой комнате без музыки, без чужих взглядом, без голосов, только тишина и они вдвоем, один на один с неопределённостью и желаниями.              Гермиона сделала шаг почти вслепую, и, словно в ответ, Флер двинулась навстречу без страха, без колебаний.              Все мысли растаяли. Гермиона откинула, сбросила их прочь. Она протянула руку и, почти с нежностью, положила ладонь на шею Флер. Тепло под пальцами, чужое дыхание, гладкая кожа.              — Если хочешь, мы можем вернуться, — начала Гермиона, но не успела договорить.              Флер прервала её тактично и без нажима. Губы коснулись губ. Сначала осторожно, как пробный шаг в туман, потом — увереннее, настойчивее. Руки Флер обвили её талию, и они вместе отступили назад, до мягкой кровати. Гермиона едва успела нащупать выключатель, погружая комнату в полумрак.              И вот они на кровати, на том самом пледе. Тело Флёр рядом. Горячее дыхание. Скользящие прикосновения. Всё было вроде бы и правильно. И в то же время что-то чужое.              Гермиона целовала её, искала спасения, пряталась от себя самой. Но каждый момент, когда глаза были закрыты, всплывала другая девушка.Та, которая случайно касалась ее рук множество раз. Та, которая дерзко шутила. Та, которая пахла парфюмом с бергамотом и терпкостью.              Беллатрикс.              «Чёртова Блэк,» — пронеслось у Гермионы в голове, и губы её дрогнули, будто вкус этого имени был горьким и совсем не ввязался с клубничной сладкой помадой Делакур.              Ее губы всё ещё были рядом, все еще были зажаты между губ Гермионы.              И Гермиона не остановилась, потому что ей это было нужно. Па крайне мере сейчас.              Сознание, затуманенное алкоголем и усталостью, переставало подчиняться логике, оно будто жаждало забыться в чужом теле, в тепле, в неосмысленной близости. Гермиона решительно перевернула их и, оказавшись сверху, прижалась к Флёр всем телом, будто хотела слиться с ней, раствориться. Поцелуй стал глубже, смелее. Руки Гермионы легли на запястья Флёр, и, скользнув вверх, прижали их к матрасу. А губы нащупали другой маршруту — вниз, от губ к подбородку, по линии скулы, к шее.              Флёр запрокинула голову, едва слышно выдохнув в полустон одно единственное слово:              — Боже…              Кто знает, к чему бы всё это привело. Возможно, утром Гермиона бы жалела или делала вид, что не помнит. Может быть, это был бы просто эпизод, попытка спасти себя от полного погружения в самокопание.              Но ответ на данный вопрос останется загадкой.              Дверь распахнулась резко, громко, без стука. Свет из коридора разрезал полумрак комнаты.              На пороге стояла Джинни. И без малейшего удивления крикнула:              — У нас гости! Там какая-то женщина!              И исчезла так же быстро, как и появилась, громко топая по лестнице.              — Чёрт, — выдохнула Гермиона, резко отстраняясь. На кровати, растрёпанная, с раскрасневшимися щеками, Флёр лежала молча. Дыхание её было сбито, глаза горели. — Прости, — пробормотала Гермиона, закидывая руку в волосы. Её голос был напряжён, будто пружина внутри вот-вот лопнет.              Флёр мягко улыбнулась, с оттенком озорства и всё тем же притяжением:              — Всё в порядке. Даже более чем, — сказала она, глубоко вдыхая, чтобы остудить пламя внутри. — Можно я несколько минут полежу тут?              — Конечно, — кивнула Гермиона. — Спускайся, когда придёшь в себя.              Она поднялась с кровати, поправила одежду, провела рукой по лицу, как будто пыталась стереть с кожи всё, что только что произошло, и вышла, прикрыв за собой дверь.              Ступени вниз показались ей бесконечно длинными. А в голове звенело только одно:              Женщина? Какая ещё женщина?              Она спустилась, остановилась на последней ступеньке и замерла.              — Мам? — произнесла она с непонятной интонацией: то ли удивлением, то ли разочарованием, то ли растерянностью.              — Мам?! — хором повторили друзья, уставившись на незнакомку, как на редкий музейный экспонат.              Никто из них прежде не видел мать Гермионы вживую, только на старых, выцветших снимках в рамках. И вот теперь она стояла перед ними, такая настоящая и осязаемая, внезапная, вынырнувшая из сна.              В коричневом полупальто, в теплом кашемировом свитере с высоким горлом, в светлых бежево-белых брюках и аккуратных ботильонах. На руках перчатки, а в руках пакеты из бутиков, как будто она только что пришла с осеннего шопинга. Длинные волнистые волосы на несколько тонов темнее, чем у Гермионы, были собраны в безупречную высокую причёску.              В ней было всё: элегантность, красота, внутренний огонь, озорство, кураж, нахальство, вызов. Она напоминала героиню с обложки журнала или актрису, сошедшую прямо со съёмочной площадки фильма о моде и жизни богемы. Нереальная, как кадр в глянце. Слишком яркая, слишком целостная и совершенно чуждая этому дому, этой улице, этому городу, этой стране.              И оттого ещё более невозможно привлекательная.              — Привет! — её голос прозвучал звонко и тепло. Джин скинула замшевые ботильоны на толстом каблуке, быстро пробежалась по полу, громко шурша множеством пакетов, и заключила Гермиону в объятия. — Как я могла пропустить твоё восемнадцатилетие?              Все притихли. Кто-то держал стакан с алкоголем, кто-то делал глоток, не отрывая взгляда от сцены. Казалось, гости наблюдали за эпизодом из фильма, который неожиданно стал частью их вечера.              Из одного из явно дорогих пакетов с тонкими ручками, логотипом, шелестящей бумагой мама Гермионы извлекла аккуратную коробку с надписью Prada.              — С днём рождения, любимая! — сказала она с той же искренней, безупречной улыбкой, и вручила коробку дочери.              Гермиона взяла подарок в руки, словно это было хрупкое стекло — неуверенно, настороженно. Она опустилась на корточки, поставила коробку на пол и медленно сняла крышку.              Остроносые чёрные туфли Prada. Настоящие.              Она вздохнула, ахнула, но не от радости. От чего-то большего: от шока, восхищения, от ощущения, что это не с ней, что кто-то другой сейчас держит в руках чужую жизнь, завёрнутую в брендированную упаковку.              Никто в комнате, казалось, не мог оценить этот подарок по достоинству. Никто — кроме самой Гермионы.              И…              Флёр.              Она как раз спустилась с лестницы, тихо поздоровалась с матерью Гермионы, всё ещё немного смущённая, но держа осанку. Бросила взгляд на коробку.              — Вау, — выдохнула Делакур. — Какие они красивые.              Голос её прозвучал чуть ниже обычного, с каким-то едва уловимым дрожанием. В этом «вау» слышалось не просто восхищение: там было всё — любопытство, лёгкая зависть, нерешительность и едва заметная тревога.              Джин улыбнулась ей. Такая улыбка бывает у людей, которые сразу замечают: перед ними ценитель. И, не спеша, достала из кармана пачку Marlboro Light.              — Здесь не курят, — не оборачиваясь, заметила Гермиона. Её взгляд по-прежнему был прикован к туфлям.              — Скажешь отцу, что это была я, — отозвалась мать, уже зажав сигарету между губами. Лёгкий наклон головы, щелчок зажигалки — и в воздухе завился первый выдох дыма.              Гарри с Роном едва слышно сглотнули, глядя, как эта женщина в дорогом свитере, с элегантной причёской и идеальной осанкой выдыхает табачную струйку в потолок. Дом вдруг наполнился запахом табака — острым, дерзким, неправильным.              — Померь. Немедленно. Надеюсь, я угадала с размером.              Гермиона неохотно встала. Она сняла носки и натянула туфли. Они сели идеально, как будто они были созданы специально для ее стоп.              Флёр тихо присвистнула и оглядела её с ног до головы, взглядом, от которого по спине могла пробежать дрожь, но не пробежала.              — Вау, — сказал теперь уже Гарри, и его голос прозвучал почтительно и восхищено: он впервые увидел в Гермионе не подругу, не ту, которая всегда рядом и помогает с уроками, а настоящую красивую девушку.              Гермиона опустила глаза. Ноги в Prada действительно выглядели иначе. Будто она всё это время просто не знала, кто она на самом деле, пока не надела эти туфли.              Мама.              Она не видела её несколько месяцев. А если быть честной — несколько лет, если прибавить те года, что они не общались с прошлой жизни. Тогда она отмечала восемнадцатилетие на набережной, с пивом, с Роном, Гарри и ветром, тянущим за волосы.              Она бы хотела обидеться на эту женщину. Захлопнуть перед ней дверь, швырнуть ей этот очень дорогой подарок. Сказать, что та ничего не понимает, что поздно, что невозможно, что-либо исправить. Хотела, но не смогла.              Туфли были от Prada, а мать с сигаретой каким-то странным образом вписывалась в их компанию. И снова Prada.              Да кто я такая, чтобы отказываться от таких туфель? В жопу гордость. Дают — бери.              Джин, не спеша, стряхнула пепел в банку из-под пива, оставленную кем-то на полу, и подняла на дочь взгляд, в котором не было ни раскаяния, ни объяснений, только лёгкая, утомлённая нежность. Она любит свою дочь, просто по-своему, взбалмошно.              Гермиона поймала этот взгляд, задержала его на секунду дольше, чем нужно и кивнула:              — Спасибо, — сказала она максимально искренне.              И тут её кольнуло осознание: события ее жизни меняются, меняется ее будущее, и ее это пугало, потому что неизвестно, что еще изменилось.              Джин просияла хищной, щедрой, улыбкой. Она ловко нагнулась к оставшемуся пакету и извлекла оттуда две бутылки кальвадоса.              — Здесь ведь все взрослые детишки, так? — её голос прозвучал как тост, как вызов. Она провела глазами по лицам: прищурилась, склонила голову, выжидала.              Все кивнули:              — Конечно, — зазвучало.              — Не против, если я присоединюсь? — добавила она, теперь уже обращаясь исключительно к Гермионе.              Та пожала плечами небрежно, но с тенью странной капитуляции:              — Присоединяйся.              И всё завертелось              Грушевый бренди растёкся по рюмкам. Заиграла музыка: старые хиты, звучащие так, как будто им было всё равно, кто и зачем их слушает. Джин с лёгкостью генерала повела отряд сквозь твист, правду или действие и несмелые танцы, которые по мере опустошения бутылок становились всё смелее.              Гермиона смотрела на всё это, будто со стороны, как Джин — её мать, чужая и своя — пробирается под кожу всем, кто попадал под руку. Смеётся, переходит с одного на «ты», протягивает сигарету, поправляет чёлку кому-то из девочек, кивает в такт музыке и будто растворяется в компании, не теряя ни грамма своей яркости.              К четырём утра Рон и Гарри уже мирно храпели на раскладном диване. Флер и Лаванду забрал старший брат последней. Джинни ушла в комнату Гермионы, усталая и раскрасневшаяся от алкоголя и смеха.              Гостиная опустела. Стало тише, будто праздник вдруг взял паузу.              Гермиона и Джин остались вдвоём. Сигаретный дым висел под потолком, на столе валялись пустые рюмки и забытые в спешке бутылки. Храп мальчиков тянулся как фоновая радиостанция. Они молчали. Им нечего было сказать друг другу, и, может быть, в этом молчании было больше смысла, чем в любой фразе.              И тут, как спасение, как финальный аккорд этой странной ночи, раздался щелчок ключа в замке.              Майк вошёл в прихожую, остановился, скривился. Резко вдохнул носом.              — Накурили, — сказал он, как будто фиксируя факт преступления. — Гермиона?              Он снял кроссовки, медленно, будто подбираясь к истине. Покачиваясь, прошёл по коридору и замер в дверях кухни. Его взгляд скользнул мимо рюмок, дыма, погрома и упёрся в Джин.              Она сидела на стуле, закинув ногу на ногу с сигаретой в руке, с едва заметной усмешкой в уголке губ.              — О как, — хмыкнул Майк, приближаясь к источнику аромата, чуть покачиваясь от вечерней настойки, выпитой с другом. — Теперь понятно, почему весь дом провонял табаком.              — А ты пьян, — рассмеялась Джин без осуждения, с тем лукавым весельем, которое появляется в голосе лишь после десятого бокала и многолетний разлуки.              — А я иду спать, — сказала Гермиона, вставая, будто внезапно вспомнив, что устала. — Спасибо за подарки, поздравления. Спокойной ночи.              — Спокойной, — откликнулись в унисон оба родителя. Затем переглянулись, слегка удивлённые этой синхронией.              Гермиона уже было направилась в свою комнату, но, дойдя до самого верха лестницы, села на ступеньку и положила голову на колени. Не могла уйти. Её тянуло назад — не физически, а чем-то иным. Словами, интонациями, прошлым.              Внизу звякнуло стекло, хлопнула пробка, и зазвучало густое, маслянистое переливание бренди. И путешествие в прошлое началось. Гермиона слушала, не слушая, убаюканная остаточным алкоголем в собственной крови. Первые фразы ускользнули в дреме, но обрывок разговора всё же прорвался сквозь сонную пелену.              — …до сих пор удивляюсь, как ты выбрала именно меня, — говорил её отец с тем удивлением, которое ни возраст, ни время не могли заглушить.              — Ну, ты молчал и хорошо целовался, — ответила Джин, и голос её был одновременно игривым и честным. — А потом хорошо делал и…              — Тише, — тихо засмеялся Майк, перебивая ее — В гостиной дети спят.              — Ой, брось. Им будет только полезно узнать, что такое кунилингус. Лучше бы вместо этих твоих исторических лекций рассказал бы, как правильно лизать.              Гермиона замерла. Сердце пропустило удар. Она не верила, что действительно это услышала.              — Боже, — прошептала она, зажимая уши ладонями. Всё внутри сжалось от этой нежданной родительской прямоты. Да, она знала, что у них был секс. Очевидно. Она же — живое доказательство. Но одно дело — знать, и совсем другое — слышать.              Разуслышать, срочно.              Она встала, как на ватных ногах, и пошла в свою комнату, стараясь не издать ни звука. Уже в темноте, опускаясь на кровать, пробормотала:              — Зато это многое объясняет. Теперь понятно, откуда у меня такой талант.              Сказала и сама испугалась своих слов. А потом вдруг, к своему ужасу, тихонько хихикнула.              Джинни перевернулась, что-то бормоча во сне и замолчала.       

***

             Джин уехала в понедельник, спустя сутки после дня рождения Гермионы, оставив после себя лёгкий беспорядок, кучу пепла, бычков и пустых бутылок и громкое послевкусие в городе. Она умела устроить фурор, приходила, как буря, и уходила, как внезапный солнечный луч после ливня              Майк и Гермиона отвезли её на вокзал, посадили на поезд до Лондона, перекрестились, будто провожали стихийное бедствие, и поехали дальше. Майк закинул сначала Гермиону в школу, а потом и себя на работу.              — Успехов, — сказал он на прощание с улыбкой, в которой было и облегчение, и забота.              Она махнула ему вслед и, с ароматным капучино в руке, направилась ко входу.              Школа дышала понедельничной тишиной. Сонные ученики сновали по коридорам, зевали, натягивали рюкзаки, поднимали упавшие ручки и в полудрёме повторяли материал. Всё казалось тусклым, замедленным, застывшим в воздухе, даже свет из окон падал лениво-небрежно.              Гермиона подошла к своему шкафчику. Рутинным жестом повернула кодовый замок. Щёлк. Дверца откинулась, и взгляд сразу зацепился за нечто чужеродное: чёрное, прямоугольное, аккуратно положенное на верхнюю полку. Этого здесь не было, она знала точно. Сверху лежал сложенный пополам листок в клетку, вырванный из самой обычной тетради.              Пальцы дрогнули, когда она потянулась к бумаге.              Пополняю твою библиотеку одной из твоих любимых книг.       С днём рождения.              Без подписи. Да она и не требовалось.              Почерк — кривоватый, дерзкий — она узнала сразу. Эти неровные строчки и завитушки часто появлялись на полях её тетрадей по истории и экономике. Блэк, конечно. Кто ещё мог быть?              Гермиона осторожно достала чёрный свёрток, разорвала упаковочную бумагу и замерла. Перед ней лежала книга «Унесённые ветром» подарочное издание.              Тёмно-красная обложка с бархатным отблеском, тиснёный профиль Маргарет Митчелл, золотистая надпись, бумага — шёлк. Она провела пальцами по обложке, как по чему-то живому, любимому. Перелистнула несколько страниц, вдыхая запах типографской краски.              Мир вокруг будто отступил: уроки, ученики, учителя, звонки — всё померкло. Оставалась только она, эта книга и та, что её подарила.              Беллатрикс Блэк.              Та, о ком она пыталась не думать.              Та, о ком не могла не думать.              Она достала телефон. Возможно ее действия бессмысленны, но уже было все равно. Сил изводить себя переживаниями уже не осталось.              Гермиона: Доброе утро. Спасибо за подарок, но не стоило. Мне кажется, это слишком дорого, особенно для людей, которые даже не общаются. А еще меня пугает, что ты смогла влезть в моей шкафчик.              Гермиона, набрав воздуха в лёгкие, развернулась и осмотрела коридор.              «Беллатрикс,» — с злостью подумала она.              Её почерк, её подарок, её вторжение.              В коридоре она поймала один ровный, сонный, вялый взгляд. Рабастана. Он шёл вместе с братом, Руди что-то оживлённо рассказывал о новой игре, светясь азартом. Раб спал на ходу, едва волоча ноги.              Она перегородили им путь.              Руди осёкся. Рабастан приподнял бровь, останавливаясь.              — Привет, — лениво бросил он, глядя на неё сверху вниз.              Гермиона без слов ткнула ему в грудь книгой. Он машинально подхватил её, словно привычный к тому, что ему что-то суют в руки.              — Передай это Блэк, — ровно произнесла она. — Забыла в моём шкафчике.              Руди нахмурился, оглядел обложку:              — Разве это не та самая книга, которую Беллатрикс выбрала в подарок кому-то? — спросил он, будто Гермиона была невидимой. Рабастан ткнул его локтем в бок.              — Почему бы тебе самой не вернуть? — спросил Раб, снова протягивая ей книгу.              — Если ты не отнесёшь своей подружке эту чёртову книгу, — она прищурилась, — я тебя ею отшлёпаю.              — Так ему это понравится, — усмехнулся Руди, глядя на брата с притворной серьёзностью.              Гермиона склонила голову набок, будто оценивая:              — Тогда пусть встает раком.              Рабастан не шелохнулся. Ни сарказма, ни вызова. Она взглянула на него с усмешкой, захлопнула дверцу шкафчика с резким щелчком и пошла прочь. Спина прямая. Походка от бедра.              По пути к французскому она замедлила шаг у мусорного ведра и, не останавливаясь, выкинула чёрную упаковочную бумагу и записку.              Пошла к чёрту, Блэк.              Гермиона ворвалась в кабинет французского, даже не бросив взгляда в угол, где обычно обитала Беллатрикс. Не сегодня. Не сейчас. Не заслужила.              Она прошла к своей парте — их с Делакур парте — где уже сидела Флёр. Та приподняла голову и, улыбаясь, произнесла:              — Bonjour.              — Coucou, — отозвалась Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, будто в голове не крутились обрывки воспоминаний: губы Флер, тихий стон, как она прижалась к ней, как её пальцы держали запястья, как всё это едва не вышло за черту.              Флер наклонилась ближе, словно собиралась поведать тайну:              — У меня на сегодня два билета на «Богемскую рапсодию», — её пальцы едва заметно скользнули по ладони Гермионы. — Могу я пригласить тебя? С меня попкорн и газировка.              В груди щёлкнул тумблер.              Это свидание? Зачем я так глубоко увязаю?              Но прежде, чем успела ответить, в памяти вспыхнул образ Беллатрикс: отстранённая, холодная, молчаливая, словно Гермионы не существовало вовсе. И эта чёртова книга — дорогая, красивая, значимая — как пощёчина вместо признания, как интеллектуальный шантаж, как очередная игра.              Гермиона перевела взгляд на Флер.              В её глазах горели тепло, интерес, флирт — лёгкий, искренний, без масок, без игр.              — Я как раз свободна, — сказала Гермиона мягко, чуть улыбнувшись. Их мизинцы на мгновение соприкоснулись на поверхности парты, словно подтверждение. — И с радостью схожу с тобой в кино.              Флер просияла, как будто в этот момент ей подарили весь свет этого дня. Чистое, простое счастье.              А я ведь просто согласилась на кино. Что будет, когда дело дойдет до постели? Ах да, уже дошло. Как-то мы неправильно движемся.              Пофиг.